Поиск в системе

Результаты поиска по тегам 'литература'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип контента


Форумы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
    • ИК СР РОС
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика

Календари

  • Community Calendar

Найдено 100 результатов

  1. ТРИЕДИНСТВО В. Устинову Триедина великая вера – Милосердна, глубинна, чиста, Но тебе никогда не измерить Эту лёгкость и тяжесть креста. Не подсвистывай птицам небесным – Не тебе понимать их удел. В мир пришёл ты, в великий и тесный, И не лучшие песни пропел. Но ты принял высокие звуки, Что с небес принесли соловьи, И обрёк на вселенские муки Душу грешную, песни свои. Что же делать, коль в жизни суровой Просто так ничего не дано?! – Триедино великое слово – Было Богом когда-то оно. Перед словом как мальчик теряюсь – Речь мою замыкают уста, Но спасают меня, озаряют Три единых смиренных перста. 1996-2009
  2. В ЦЕРКВИ КОШУЭТЫ Не умещаясь в жестких догмах, передо мной вознесена в неблагонравных, неудобных, святых и ангелах стена. Но понимаю, пряча робость, я, неразбуженный дикарь, не часть огромной церкви — роспись, а церковь — росписи деталь. Рука Ладо Гудиашвили изобразила на стене людей, которые грешили, а не витали в вышине. Он не хулитель, не насмешник, Он сам такой же теркой терт. Он то ли бог, и то ли грешник, и то ли ангел, то ли черт! И мы, художники, поэты, творцы подспудных перемен, как эту церковь Кошуэты, размалевали столько стен! Мы, лицедеи-богомазы, дурили головы господ. Мы ухитрялись брать заказы, а делать все наоборот. И как собой ни рисковали, как ни страдали от врагов, богов людьми мы рисовали И в людях видели богов! 1958 Примечания: Роспись церкви Кошуэты начата была Ладо Гудиашвили по заказу духовенства; осталась незаконченной из-за протеста заказчиков, возмущенных его манерой изображения святых. Примеч. автора..
  3. ДАЙ БОГ! Дай бог слепцам глаза вернуть и спины выпрямить горбатым. Дай бог быть богом хоть чуть-чуть, но быть нельзя чуть-чуть распятым. Дай бог не вляпаться во власть и не геройствовать подложно, и быть богатым — но не красть, конечно, если так возможно. Дай бог быть тертым калачом, не сожранным ничьею шайкой, ни жертвой быть, ни палачом, ни барином, ни попрошайкой. Дай бог поменьше рваных ран, когда идет большая драка. Дай бог побольше разных стран, не потеряв своей, однако. Дай бог, чтобы твоя страна тебя не пнула сапожищем. Дай бог, чтобы твоя жена тебя любила даже нищим. Дай бог лжецам замкнуть уста, глас божий слыша в детском крике. Дай бог живым узреть Христа, пусть не в мужском, так в женском лике. Не крест — бескрестье мы несем, а как сгибаемся убого. Чтоб не извериться во всем, Дай бог ну хоть немного Бога! Дай бог всего, всего, всего и сразу всем — чтоб не обидно... Дай бог всего, но лишь того, за что потом не станет стыдно. 1991 http://www.evtushenko.net/018.html
  4. Вербное Аркадий А Эйдман сегодня солнечно и вербно. открыты настежь все врата. и всяк входящий входит первым, а тень Голгофского креста лишь указует направленье движенья Духа, чтобы тот своё продолжил вознесенье до не достигнутых частот. 09.04.2017
  5. Стихи русских поэтов о Благовещении Александр Пушкин ПТИЧКА В чужбине свято наблюдаю Родной обычай старины: На волю птичку выпускаю При светлом празднике весны. Я стал доступен утешенью; За что на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Я мог свободу даровать! Валерий Брюсов Благовещенье Ты была единая от нас, Днем Твоей мечтой владела пряжа, Но к Тебе, святой, в вечерний час Приступила ангельская стража. О царица всех мирских цариц, Дева, предреченная пророком. Гавриил, войдя, склонился ниц Пред Тобой в смирении глубоком. Внемля непостижное уму, Ты покорно опустила очи. Буди Мне по слову твоему, Свят! Свят! Свят! твой голос, о пророче. Марина Цветаева В день Благовещенья Руки раскрещены, Цветок полит чахнущий, Окна настежь распахнуты, — Благовещенье, праздник мой! В день Благовещенья Подтверждаю торжественно: Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят! — Летите, куда глаза глядят В Благовещенье, праздник мой! В день Благовещенья Улыбаюсь до вечера, Распростившись с гостями пернатыми. — Ничего для себя не надо мне В Благовещенье, праздник мой! Константин Бальмонт Благовещенье и свет, Вербы забелели. Или точно горя нет, Право, в самом деле? Благовестие и смех, Закраснелись почки. И на улицах у всех Синие цветочки. Сколько синеньких цветков, Отнятых у снега. Снова мир и свеж, и нов, И повсюду нега. Вижу старую Москву В молодом уборе. Я смеюсь и я живу, Солнце в каждом взоре. От старинного Кремля Звон плывет волною. А во рвах живет земля Молодой травою. В чуть пробившейся траве Сон весны и лета. Благовещенье в Москве, Это праздник света.
  6. Нет-нет, поэт не умирает, А лишь досматривает сны, Где тень его перегорает, А сердце требует весны, Грудного света, пьяных вишен, Дождей в оливковом дыму, И разлетевшиеся крыши Домов - свидетели тому..... Живут, насмешливы и строги, Одушевляя век и слог, Поэты - маленькие боги Больших запутанных дорог..... Нет-нет, поэт не умирает......
  7. ОЛЬХОВАЯ СЕРЕЖКА Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую, начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать, задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю и вновь прихожу к невозможности истолковать. Себя низвести до пылиночки в звездной туманности, конечно, старо, но поддельных величий умней, и нет униженья в осознанной собственной малости - величие жизни печально осознанно в ней. Сережка ольховая, легкая, будто пуховая, но сдунешь ее - все окажется в мире не так, а, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая, когда в ней ничто не похоже на просто пустяк. Сережка ольховая выше любого пророчества. Тот станет другим, кто тихонько ее разломил. Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется,- когда изменяемся мы, изменяется мир. И мы переходим в какое-то новое качество и вдаль отплываем к неведомой новой земле, и не замечаем, что начали странно покачиваться на новой воде и совсем на другом корабле. Когда возникает беззвездное чувство отчаленности от тех берегов, где рассветы с надеждой встречал, мой милый товарищ, ей-богу, не надо отчаиваться - поверь в неизвестный, пугающе черный причал. Не страшно вблизи то, что часто пугает нас издали. Там тоже глаза, голоса, огоньки сигарет. Немножко обвыкнешь, и скрип этой призрачной пристани расскажет тебе, что единственной пристани нет. Яснеет душа, переменами неозлобимая. Друзей, не понявших и даже предавших,- прости. Прости и пойми, если даже разлюбит любимая, сережкой ольховой с ладони ее отпусти. И пристани новой не верь, если станет прилипчивой. Призванье твое - беспричальная дальняя даль. С шурупов сорвись, если станешь привычно привинченный, и снова отчаль и плыви по другую печаль. Пускай говорят: «Ну когда он и впрямь образумится!» А ты не волнуйся - всех сразу нельзя ублажить. Презренный резон: «Все уляжется, все образуется...» Когда образуется все - то и незачем жить. И необъяснимое - это совсем не бессмыслица. Все переоценки нимало смущать не должны,- ведь жизни цена не понизится и не повысится - она неизменна тому, чему нету цены. С чего это я? Да с того, что одна бестолковая кукушка-болтушка мне долгую жизнь ворожит. С чего это я? Да с того, что сережка ольховая лежит на ладони и, словно живая, дрожит...
  8. – Да. Я размышлял о разных вещах и… – Лучше бы ты поменьше размышлял. – Ах, ты абсолютно не понимаешь, о чем речь. Скажи мне, ты… веришь в бога? Он быстро взглянул на меня. – Ты что?! Кто же в наши дни верит… В его глазах тлело беспокойство. – Это не так просто, – сказал я нарочито легким тоном. – Я не имею в виду традиционного бога земных верований. Я не знаток религии и, возможно, не придумал ничего нового… ты, случайно, не знаешь, существовала ли когда-нибудь вера… в ущербного бога? – Ущербного? – повторил он, поднимая брови. – Как это понять? В определенном смысле боги всех религий ущербны, ибо наделены человеческими чертами, только укрупненными. Например, – бог Ветхого завета был жаждущим раболепия и жертвоприношений насильником, завидующим другим богам… Греческие боги из-за своей скандальности, семейных распрей были в не меньшей степени по-людски ущербны… – Нет, – прервал я его.– Я говорю о боге, чье несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть бог ограниченный в своем всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределенных им самим явлений может привести в ужас. Это бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознает. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определенных целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения. – Когда-то манихейство… – неуверенно заговорил Снаут; сдержанная подозрительность, с которой он обращался ко мне в последнее время, исчезла. – Но это не имеет ничего общего с первородством добра и зла, – перебил я его сразу же. – Этот бог не существует вне материи и не может от нее освободиться, он только жаждет этого… – Такой религии я не знаю, – сказал он, немного помолчав. – Такая никогда не была… нужна. Если я тебя хорошо понял, а боюсь, что это так, ты думаешь о каком-то эволюционирующем боге, который развивается во времени и растет, поднимаясь на все более высокие уровни могущества, к осознанию собственного бессилия? Этот твой бог – существо, которое влезло в божественность, как в ситуацию, из которой нет выхода, а поняв это, предалось отчаянию. Да, но отчаявшийся бог – это ведь человек, мой милый. Ты говоришь о человеке… Это не только скверная философия, но и скверная мистика. — Нет, — ответил я упрямо. — Я говорю не о человеке. Может быть, некоторыми чертами он и отвечает этому предварительному определению, но лишь потому, что оно имеет массу пробелов. Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен был бы остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком. Этот… мой, это должно быть существо, не имеющее множественного числа, понимаешь? — А,— сказал он, — и как я сразу… — и показал рукой на окно. — Нет, — возразил я. — Он тоже нет. Он упустил шанс превратиться в бога, слишком рано замкнувшись в себе. Он скорее анахорет, отшельник космоса, а не его бог… Он повторяется, Снаут, а тот, о котором я думаю, никогда бы этого не сделал. Может, он как раз подрастает в каком-нибудь уголке Галактики и скоро в порыве юношеского упоения начнёт гасить одни звёзды и зажигать другие. Через некоторое время мы это заметим… — Уже заметили, — кисло сказал Снаут. — Новые и Сверхновые… По-твоему, это свечи его алтаря? — Если то, что я говорю, ты хочешь трактовать так буквально… — А может, именно Солярис — колыбель твоего божественного младенца, — добавил Снаут. Он всё явственнее улыбался, и тонкие морщинки окружили его глаза. — Может, именно он и является, если встать на твою точку зрения, зародышем бога отчаяния, может, его жизненная наивность ещё значительно превышает его разумность, а всё содержимое наших соляристических библиотек — только большой каталог его младенческих рефлексов… — А мы в течение какого-то времени были его игрушками, — докончил я. — Да, это возможно. Знаешь, что тебе удалось? Создать совершенно новую гипотезу по поводу Соляриса, а это действительно кое-что! И сразу же получаешь объяснение невозможности установить контакт, отсутствию ответов, определённой — назовём это так — экстравагантности в обхождении с нами; психика маленького ребёнка… — Отказываюсь от авторства, — буркнул стоявший у окна Снаут. Некоторое время мы смотрели на чёрные волны. У восточного края горизонта в тумане вырисовывалось бледное продолговатое пятнышко. — Откуда у тебя взялась эта концепция ущербного бога? — спросил он вдруг, не отрывая глаз от залитой сиянием пустыни. — Не знаю. Она показалась мне очень, очень верной. Это единственный бог, в которого я был бы склонен поверить, чья мука не есть искупление, никого не спасает, ничему не служит, она просто есть.
  9. Ветер волной течет из-под рам И закрытой двери. А на улице - там скребут скребками. Не время и мне ли - подмести храм, И, наконец, заняться богами?
  10. На пять минут зайду едва-едва, Ей мой приход - последняя отрада.Жива? - Да, слава Господу, жива.А больше мне и ничего не надо. Легонько в грудь уткнётся головой,И снова я ребёнок с нею рядом.Живой? - Да, слава Богу, мам, живой. А больше ей и ничего не надо. Но знаю я, когда судьба ведётМеня сквозь строй и путь острее бритвы,Мне добрый Ангел спину стережёт.Он прилетает на её молитвы. http://www.stihi.ru/editor/2014/08/15/7445
  11. Евгений Агранович ЕВРЕЙ-СВЯЩЕННИК Еврей-священник — видели такое? Нет, не раввин, а православный поп, Алабинский викарий, под Москвою, Одна из видных на селе особ. Под бархатной скуфейкой, в чёрной рясе Еврея можно видеть каждый день: Апостольски он шествует по грязи Всех четырёх окрестных деревень. Работы много, и встаёт он рано, Едва споют в колхозе петухи. Венчает, крестит он, и прихожанам Со вздохом отпускает их грехи. Слегка картавя, служит он обедню, Кадило держит бледною рукой. Усопших провожая в путь последний, На кладбище поёт за упокой... Он кончил институт в пятидесятом — Диплом отгрохал выше всех похвал. Тогда нашлась работа всем ребятам — А он один пороги обивал. Он был еврей — мишень для шутки грубой, Ходившей в те неважные года, Считался инвалидом пятой группы, Писал в графе "Национальность": "Да". Столетний дед — находка для музея, Пергаментный и ветхий, как талмуд, Сказал: "Смотри на этого еврея, Никак его на службу не возьмут. Еврей, скажите мне, где синагога? Свинину жрущий и насквозь трефной, Не знающий ни языка, ни Бога... Да при царе ты был бы первый гой". "А что? Креститься мог бы я, к примеру, И полноправным бы родился вновь. Так царь меня преследовал — за веру, А вы — биологически, за кровь". Итак, с десятым вежливым отказом Из министерских выскочив дверей, Всевышней благости исполнен, сразу В святой Загорск направился еврей. Крещённый без бюрократизма, быстро, Он встал омытым от мирских обид, Евреем он остался для министра, Но русским счёл его митрополит. Студенту, закалённому зубриле, Премудрость семинарская — пустяк. Святым отцам на радость, без усилий Он по два курса в год глотал шутя. Опять диплом, опять распределенье... Но зря еврея оторопь берёт: На этот раз без всяких ущемлений Он самый лучший получил приход. В большой церковной кружке денег много Рэб батюшка, блаженствуй и жирей. Что, чёрт возьми, опять не слава Богу? Нет, по-людски не может жить еврей! Ну пил бы водку, жрал курей и уток, Построил дачу и купил бы ЗИЛ, — Так нет: святой районный, кроме шуток Он пастырем себя вообразил. И вот стоит он, тощ и бескорыстен, И громом льётся из худой груди На прихожан поток забытых истин, Таких, как "не убий", "не укради". Мы пальцами показывать не будем, Но многие ли помнят в наши дни: Кто проповедь прочесть желает людям Тот жрать не должен слаще, чем они. Еврей мораль читает на амвоне, Из душ заблудших выметая сор... Падение преступности в районе — Себе в заслугу ставит прокурор. 1962
  12. Храни её, Гоcподь, храни! Борис Бударин Любимой Супруге Храни её, Господь, в лихие дни, Не забывай, прошу, во мраке нОчи, Мне без неё так трудно очень, Храни её, Господь, храни. Во здравие зажгу в соборе свечи, Унять не в силах мыслей кутерьму И не понять ни сердцу ни уму, Но сразу почему-то станет легче. Храни её, Господь, от чёрных бед, А от других я уберечь сумею, Спокойно и тепло мне рядом с нею - Невыносимо, если рядом нет. Ни словом, ни полсловом не солгу, Скользя порой по жизни краю: Любить так трудно - это знаю, А жить и не любить - я не могу... За все её грехи дай мне одним Раскаяньем перед Тобой ответить, Не свят я, Господи, но светел, Храни её, молю тебя, храни! ...А ЕЮ Я ВСЮ ЖИЗНЬ ХРАНИМ... http://www.stihi.ru/2011/09/08/4285
  13. За последней дорогой поганые лица светлы. Как набеглой свободы пожар исполинский светлеет! Я забуду молитвы, глазами окинув углы Всей - нерусской земли, - о, земля никого не жалеет! Меч спокоен и чист. НИ единого пятнышка нет. Он тяжёл или лёгок, я скоро узнаю по звуку. Я тревожно смотрю на великий нерусский рассвет, Поднимая к звезде золотую и смуглую руку. Звери чуют добычу. Я чую добычу, как зверь. Я - из всадников степи, я лёгок, силён и тревожен. Всей - нерусской земле - не уйти от великих потерь, Но я знаю, прости, без меня этот мир невозможен! Вьётся синий туман, укрывая мой сумрачный полк. Вьются тени друзей, как дыханье последнего часа. Ходят волки окрест. Но я тоже в сказаниях волк, Я в легендах - дракон, а в пиру - величальная чаша. Я любить обречён - чёрный лес и великую степь. Мне мешают любить. Как светлы их поганые лица! Что за вечный народ! Где учился смеяться и петь? Это было давно, это было и не повторится. Я пришёл ниоткуда. Глаза мои сини и злы. И доспехи приятны - печаль вековая ковала. Я забуду молитвы, глазами окинув углы, Как тревожно шумит вековечной зари покрывало! Что за вечный народ? Я не знаю, откуда они. Позабытые богом, поганые лица прекрасны! Точно белые храмы, встают осторожные дни, Это мысли мои, холодны, веселы и опасны. Что за вечный народ? Да откуда они, наконец? Вольно княжить над нами, но меч мой хорош для размаха, И простит меня Бог, ни один не ушёл удалец От руки моей лёгкой и воли, не знающей страха! И простит меня Бог, что я крестик ношу золотой Не из веры своей. Как слова мои дерзки и грубы! Я неверьем палим, но тревожной спасён красотой, То боярыни дар, темноликой московской голубы. Веет с юга, собратья! Простор помолился за нас! Ни Бориса, ни Глеба не ждите с высокого неба. Меч мой светлый рассек перевитый забвением час - Ради чёрного стяга и чёрного божьего хлеба! За последней дорогой победная скорбь глубока. Тяжела голова удалая без крепкого тела. Как слетела легко! Чем же сила моя велика? "Я не знаю, кто ты!" - Беспокойная смерть просвистела. "Я не помню, кто ты, - говорю, - и не знаю, кто я. Только вижу теперь, как земля неделимо-богата". Древней кровью чужой золотая полна колея. Где-то люба моя, не она ли во всём виновата?
  14. ПРОЩЕНЫЙ ДЕНЬ Прощеный день, прощеный деньПрости нас, Господи, за теньЧто наводили на плетеньЧто висла брань на вороту И было видно за версту Как лихо врем, скосив глаза, И отпускаем тормоза Как с пулей падает олень Прощеный день, прощеный день
  15. На жёлто-серых склонах в тишине, У стен неопалимых монастырских, Не ангелы в ночи являлись мне, Свидетели ристалищ богатырских, Не чертенята наглые во мгле Неверных дух таинственно смущали, А скорбный свет, горящий на челе И мимо всех плывущий без печали. Откуда в нашем городе-селе Божественные, истинные лики? Есть дивная печать на сей земле! И лес шумит, как Новгород Великий. Смирение гордыни тяжелей! Но тихо отвечают: "Нет гордыни. Но помним дни, как стало веселей, И до сих пор не вышли из пустыни". И вьются складки праздничных одежд, И чёрный воздух празднично струится, И жизнь идёт, и века не боится, Но без страстей, без мира, без надежд. Моя любовь стоит за той чертой. Она уходит, глаз не поднимая; Дорога монастырская, прямая, Полна весенней влажной чернотой. Цветы больные грезят на платках, Те кареглазы, эти синеглазы. Цветы! Цветы! Далёкие рассказы. И воздух пропадает на глазах, Проваливаясь сам в себя, в подвалы Столетия. И жёлтая луна, Как череп лакированный, кивала На голос золотой: весна! весна!
  16. Двунадесять колен любви и ратоборства, И верная земля, и слава дальних мест Забыты наизусть, но вечное упорство Тобой утверждено, Георгиевский Крест. Ни другу, ни врагу постигнуть не удастся, На что нам Божий дар, мерцающий окрест, В лесах и на горах ночного государства, Ты знаешь и таишь, Георгиевский Крест. В молчании святом раскаты океана, И молнии, и гром, и Запад, и Восток, Библейская печаль и радости Корана, Великая земля, чей жребий столь жесток. Но если ты молчишь, и нам даруешь слово, Испепелится пусть и сгинет в свой черед Презрительный оплот позора векового, Да воссияешь ты, венчая свой народ.
  17. СРЕТЕНИЕ ГОСПОДНЕ (15 февраля) Раз переписывал ученый Симеон Пророчестве из Ветхого Завета, И на мгновенье над словами замер он: «Родит Младенца Дева…» – Видно, это Красивый образ, ведь рождает Мать, Жена…». Но лишь подумал он об этом, И не успел ни слова написать, Как все лучистым озарилось светом. «Ты не поверил Богу, видно. Нет В тебе надежды на спасенье, жаркой веры, Пройдут десятки, может, сотни лет, И ты поймешь – Господь без всякой меры Дает Свою любовь и благодать. И вот, Младенца ты возьмешь на руки, Который будет за грехи людей страдать, И добровольно, Сам Себя отдаст на муки». Растаял ангел дымкой в облаках, А Симеон в надежде и тревоге С пророчествами древними в руках Стал думать о Спасителе и Боге. Шли годы и летели день за днем, Вокруг старели люди, но, как прежде, Жил Симеон. Горело сердце в нем Огнем любви к Христу. И вот в надежде Мессию видеть, что людей спасет, Он в храм старинный каждый день приходит. Час наступил – Младенца Мать несет, Обещанная встреча происходит. И Симеон на руки взял Его Произнеся: «Сегодня отпускаешь, Владыко, по глаголу, Своего Раба. А ты печаль узнаешь, – Он к Деве повернувшись произнес, – Изранят душу скорбь, тревога, горе, Немало слез украдкой Ты прольешь О Сыне». И сбылось по слову вскоре. Младенец вырос. Стоя у Креста Мать вспоминала день той первой встречи, Когда в Ребенке увидал Христа У Храма старец. Над землею вечер Неслышно плыл. Скорбела вся природа, Настал предсказанный пророком страшный год, Когда, ради спасения народа, Страдал Христос. И тысячи невзгод, И тысячи насмешек и укоров Сносила до конца смиренно Мать, Не опускаясь до ненужных споров, Молясь лишь только силы даровать Всю боль стерпеть. И всех людей прощая, Обиды причиненные забыть, И за народ навеки обещая, Заступницей, Ходатаицей быть. С тех пор, в конце зимы, холодным утром, Когда белеет от снегов земля, Когда метельно-белым перламутром Искрятся и деревья, и поля, Приходят люди в храм, желая встречи, Как ждал когда-то старец Симеон, Горят молитвою сердца, пылают свечи, И Богородица, а вместе с Нею Он – Сын и Господь, сердец людских касаясь, Дает надежду, как и прежде, вновь, Пред Господом во всех грехах раскаясь, Вернуть смиренье, кротость и любовь.
  18. Ничто не забыто. Никто не забыт. Все взыщат, вечно молят нас простить, И пусть в небе смертельном орёл летит, Пусть камнем падает, бросается обратно в жизнь, И пусть нас будит на рассвете чёрный воронок, Где на запятках столь же чёрный вешний грач, Свет фары, ордер, именем любви ствол холодит висок, И уводят сонных нас, но даже через сталь как твой поцелуй горяч - Солнце, всех согревшее Солнце нам подарено Солнце любимое, жестокое на всех одно Солнце ростку, что вылез однажды И погибшим от жажды Как солдатик бумажный Каждому своё Солнце, ты взнянчило поля-травы Копыт звон, кашель кровавый Поило пулей-отравой самых верных детей Спасибо, что нет пощады Огонь дают как награду Снопы повязаных Богом Твоих колосьев-лучей Колосьев-лучей Все гоpода земли пyсты, пyсты их окон глаза - Так было, бyдет всегда - возьми ее на ладонь, Чтоб в стpанy меpтвых живой кто-то тянyл пpовода Для встpеч, звонков, в поля pоз алых пpевpащая адов огонь. Рвyт паyтинy кpылышки - всегда свободна пчела И с pадyги земных соцветий собиpает свой мед. Рвань паyтины на ветpy, yжас непонимания У паyков всех - вспять идyт часы и никто больше не yмpет - Солнце, всех согревшее солнце, Нам подарено солнце, Любимое, жестокое, на всех одно солнце - Ростку, что вылез однажды И погибшим от жажды, Как солдатик бумажный, - Каждому свое... Солнце, Ты взнянчило поля травы, Копыт звон, кашель кровавый, Поило пулей отравой Самых верных детей... Спасибо, что нет пощады, - Огонь дают, как награду Снопы повязанных Богом Твоих колосьев лучей... Колосьев лучей. А если нет любви, то значит Бога нет. А если Бога нет, то значит нет любви. Вся вера в том, что Слову не нужен ответ - Вернутся в гавань из смерти все корабли. И вновь деревья большие, легко по лужам бежать И по полям боевым - до конца, до венца, Где средь холмов зеленых, чтоб всех погибших взыскать Идет мать Божья Богородица - ей верит Солнце, всех согревшее солнце, Нам подарено солнце, Любимое, жестокое, на всех одно солнце - Ростку, что вылез однажды И погибшим от жажды, Как солдатик бумажный, - Каждому свое... Солнце, Ты взнянчило поля травы, Копыт звон, кашель кровавый, Поило пулей отравой Самых верных детей... Спасибо, что нет пощады, - Огонь дают, как награду Снопы повязанных смертью Твоих колосьев лучей... Колосьев лучей... Солнце, всех согревшее солнце, Нам подарено солнце, Любимое, жестокое, на всех одно солнце - Ростку, что вылез однажды И погибшим от жажды, Как солдатик бумажный, - Каждому свое... Солнце, Ты взнянчило поля травы, Копыт звон, кашель кровавый, Поило пулей отравой Самых верных детей... Спасибо, что нет пощады, - Огонь дают, как награду Снопы повязанных Богом Твоих колосьев лучей... Колосьев лучей.
  19. Цену всему знал лишь трактирщик Паливец,И оглашал каждый несвежий день.Здешняя жизнь - это сплошное палево,Лишь идиот не позабыл надежд.Что за цена? Гуглите и обрящете.Книжки читать - слишком занудный труд.Ведь динамит, что заколочен в ящике,Снова дымит, и старики поют.И заведен старым сапером ВодичкойВ сотый трактир бравый бродяга Швейк,Чтобы зажечь вечер хитом сегодняшним,Пусть под столом шпики танцуют брейк.Царский портрет плотно засижен мухами,Своры собак шастают по дворам,Полнится сеть котиками и слухами,Злой фелькудрат шнапс предпочел дарам.Вновь Фердинанд ловит семь пуль в Сараево,Скоро война выпустит черных птиц.Цену всему знал лишь трактирщик Паливец,Помни и ты, и не переплати. http://www.stihi.ru/2016/10/25/3735
  20. Духовной жаждою томим,В пустыне мрачной я влачился, —И шестикрылый серафимНа перепутье мне явился.Перстами легкими как сонМоих зениц коснулся он.Отверзлись вещие зеницы,Как у испуганной орлицы.Моих ушей коснулся он, —И их наполнил шум и звон:И внял я неба содроганье,И горний ангелов полет,И гад морских подводный ход,И дольней лозы прозябанье.И он к устам моим приник,И вырвал грешный мой язык,И празднословный и лукавый,И жало мудрыя змеиВ уста замершие моиВложил десницею кровавой.И он мне грудь рассек мечом,И сердце трепетное вынул,И угль, пылающий огнем,Во грудь отверстую водвинул.Как труп в пустыне я лежал,И бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли,Исполнись волею моей,И, обходя моря и земли,Глаголом жги сердца людей».
  21. * * *Он стоит посреди оживленной огромной улицы, Извивающейся и сверкающей, как питон, Наблюдая, как люди бегут, под зонтом сутулятся Или курят подолгу, уставившись на бетон, Говорят по мобильному, плачут, считают выручку, Провожают, встречают, тяжелый несут багаж, Демонстрируют верность, терпение, гнев и выучку, Принимая за откровенье любую блажь. Наблюдает за каждым с рождения и до старости, Выводя их на свет сквозь ужасно густую тьму, Сердце рвется его, исполняясь любви и жалости, Всякий раз бесконечно к любому и одному... Что поделаешь с нашим бессмысленным горьким опытом? С гордой ересью правды? С жестокостью наконец? На табличке в руках бездомного "Царь"... чего-то там, Рядом крепкие гвозди и в черных шипах венец. http://www.stihi.ru/editor/2017/02/07/12134
  22. Пожарной лестницей (спустившейся с небес)Дежурный ангел, облачившийся в дерюги,Оставив крылья, не в полёте, но в ходьбе,Как дождь февральский снизошёл с утра на юге.Смотри – расхлябаны дороги и дома,Смотри – менты едят хычины у вокзала.И рыба в тазике, сошедшая с ума,Пока торговка отвернулась, мне сказала«Февраль. Достать чернил…» И ангел шёл за мной,И было утро сонным, как по воскресеньям.И только строчки наплывали тишиной,И никакого не было от них спасенья. 5 февраля 2017 года http://www.stihi.ru/avtor/ionneya
  23. Снегопад давно прошел, небо чистое, Вновь дерутся клерикалы с атеистами, Знать, проблемы решены все в Отечестве... Эх, ребята, что же вам - делать нечего? А они гундят-бубнят, "вы, мол, изверги- В академии сидят злые Гинзбурги, Все масоны и жыды- по традиции, Не хватает, блин, на вас Инквизиции". А другие говорят: "карты краплены- В патриархии сидят злые Чаплины, Нет терпимости у вас - лишь агрессия, Развели тут, вашу мать, мракобесие". Что ж рубахи рвёте вы, ведь неправильно- Вам охота глотки грызть из-за Дарвина, Покрывать друг друга разными матами Всех склоняя обезьян с их приматами. А они гундят-бубнят, "вы, мол, изверги- В академии сидят злые Гинзбурги, Все масоны и жыды- по традиции, Не хватает, блин, на вас Инквизиции". А другие говорят: "карты краплены- В патриархии сидят злые Чаплины, Нет терпимости у вас - лишь агрессия, Развели тут, вашу мать, мракобесие". А народ дичает так - не по Гинзбургу, На астрологов глядит в телевизоре, Ясновидцы, колдуны, маги с мантрами... Скоро сами станем мы - питекантропы. А они гундят-бубнят, "вы, мол, изверги- В академии сидят злые Гинзбурги, Все масоны и жыды- по традиции, Не хватает, блин, на вас Инквизиции". А другие говорят: "карты краплены- В патриархии сидят злые Чаплины, Нет терпимости у вас - лишь агрессия, Развели тут, вашу мать, мракобесие". Только мой напрасен стих - к этой братии По причине их большой антипатии Не унять и не разнять - дети малые, Вновь дерутся атеисты с клерикалами... 2009
  24. Всё выпить – до последней капли,До самой маленькой, до донца…А где-то дышит остров Капри,Над ним всегда сияет солнцеИ городок Альбарабене, Где камни белые в расплавеИ волны моря в лёгкой пене –Всё из другой какой-то яви…А в этой – больше капель горькихПод взглядом звёзд, молчащих строго,И глаз, невыносимо зоркихБезмерно любящего Бога.И пью судьбу я как касторку,Давясь, гневясь на эту гадость,Не вспоминая про МайоркуИ прочую земную радость.Но кто-то, кто меня мудрее,Мне шепчет из глубин: «не сетуй»И с каждой каплей в сердце зреетБлагословенье чаше этой… http://www.stihi.ru/2017/02/07/6715
  25. Сколько раз чужеземцы-враги Наши храмы сжигали дотла, Оставляя огня очаги. Только вера сгореть не могла! Беспощаден военный поход: Страшно видеть разрушенный храм, Но страшнее, когда твой народ Разрушает отечество сам! Стерта память, в душе пустота. Крест поверженный. Ангельский плач. Мир неистово гонит Христа, Словно некогда римский палач. Но во мраке надежда светлей, Не воротишь историю вспять: Вышло время разброса камней, И теперь их пора собирать: Осквернённую Церковь свою. Из руин восстанавливать вновь. Что ценнее победы в бою? Нас сплотить может только любовь. Тяжек душеспасительный труд, Взятый батюшкой на себя: Храм разрушенный воссоздает, Снова к Богу людей приведя. Снова истиной путь освятив, В отступившей безверия мгле, Словно гвоздики, мир наш скрепив, Храмы вечно стоят на земле! Храм живет и молитвою дышит - Все на службу идут, стар и мал. Только Ангел - Хранитель услышит, Как священник за веру стоял, Повторяя в момент запустенья, Проходя мимо страшных руин: “Сыне Божий, подай нам прощенье!”– И крестом вновь себя осенил. Сколько веры и сил, сколько лет Нужно чтобы отстроился храм! Но трудней из-за наших сует Церковь в душах отстраивать нам. 2017 Спасибо Марии Козловой!