Перейти к содержимому
Татьяна Матвеевна Громыко Подробнее... ×
Обращение Главного научного сотрудника Библиотеки иностранной литературы им. Рудомино Е.Б. Рашковского Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'россия'.

Поисковый индекс в данный момент обрабатывается. Текущие результаты могут быть неполными.
  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 224 результата

  1. Сказки … Расскажи мне сказку , мама , Сладкую , как плач ; Странно , но всё время прямо Время мчится вскачь . Отвернуть бы хоть немного На короткий срок , В край , где мы любили Бога И любил нас Бог ! А ещё любили ветер И ловили звук , Веря в то , что нет на свете Никаких разлук ! Нет завистников прилежных , Злых и страшных снов ; Где меж фраз простых и нежных Нет жестоких слов , А в словах Любви и ласки Счастье прозвучит , Как из маминой из Сказки … Лишь чуть - чуть горчит !
  2. Как видно, полвека я прожил не зря, Раз понял сейчас наконец, Что и можжевельник, и некий птенец Нужны Провиденью, как я. Я - важный свидетель: могу наблюдать Полёт из-под крыши на куст. Без нас этот вечер бессмыслен и пуст, А с нами - сама благодать. Птенец ещё сам для себя НЛО, А я отлетал, по всему, Но луч на закате и мне, и ему Последнее дарит тепло. Всевышний подарок - что отблеск фольги Из детства сквозь морок времён. Как ветвь и душа мы дрожим - я и он, - Пред тем, как ни узрим ни зги. Но каждый своё ещё сможет, друзья - Опорой для взлёта служить. Взлететь и запеть, а, возможно, как я, Сочувствуя, сопережить. И может быть, там, где Творец все пути Спрямит в бесконечную нить, Он наши юдоли соимет в горсти - Во Истине соединить.
  3. Утихли вопли петуха, ушёл живым из драки, Шипит змея, мяучит кот, и точит бык рога, Но как башкою не верти, приходит год собаки, - Скулит у самых у дверей и жаждет пирога. Уж лучше пёс, а не дракон, бараны или хряки, Пускай он тапочки несёт, виляючи хвостом. Чтоб заживали раны все у нас, как на собаке, А если другом станет то кому, всё дело в том! Кусают люди хуже псов, рычат и злобно лают, Они натасканых собак не держат на цепи... Те не идут на добрый зов , хвостами не виляют, А год собаки всем хорош, хоть орден нацепи... Коню и крысе он не впрок, тем более макаке, Коль ты добро приносишь в мир, глядишь и повезёт... Неси, хозяйка, нам пирог а кости для собаки, И получай её любовь, как минимум, на год.
  4. ...Меня по всей земле влекло, И я не знаю, что искал - Меж нами мутное стекло, Меж нами мили и века. Сквозь пустоту безликих слов И суету ненужных дел Я слышу приглушенный зов, Сулящий сказочный удел. То откровеньем оглушен, То снова поднимая крест, Я отчего-то слышу стон под нежным саваном невест. И я найти уже не мог Успокоения и сна, И был разрушен тот чертог, В котором правила Весна. Безумец! Мыло да петля - Вот то, чего ты так искал... Горит стеклянная земля И растекается меж скал. Но лишь бушующий поток Найдёт расщелину в скале... Я у твоих погибну ног, Измазан в перьях и смоле. Мир будет тихим в этот час, Бесстрастным, словно сталь курков... Нам никогда не встретить нас Под звон серебряных подков. И снова будет чай с утра, И будни, горькие, как дым - Мы встретимся... Уже вчера, И обо всем поговорим.
  5. Вера Кузьмина Едем... Ракитник, боярка с пичугами, Тоненький лед на переднем стекле. Снежная трасса, деревня Чечулино, Крепкие руки на старом руле. Здешние трассы не давлены Джипами, Джипам до трактора - нос не дорос. Может, в такой же избенке задрипанной, То есть, в хлеву - народился Христос. Бедность - она по-библейски приманчива, Только вот - издали, как монастырь. Вон Магдалина с красивым пацанчиком Ведра несет и хайлает: "Упырь, Сволочь ты, Ёська! Как шлепну сандалией! Братьев не слушашься, вечно война!" Мальчик Иосиф, гляди, не продали бы... Было уж...кровь по отцу не одна. В это Чечулино - в августе, летом бы... В сено... так бабочек тянет на свет. Как же я рада - тебе фиолетово, Что в Интернете я типа поэт. Хочешь, отдам, что тревожит и дергает: Письма солдат и Цветаевский гвоздь, Песни бурлацкие, волглые, долгие, Воланда - видеть его довелось, Смертную Каму, решеточки черные, Бабкины вопли - слыхать за версту? Нет. Не отдам. Есть фиговины чертовы - Лишь одному по плечу. По хребту. Да и ваще - если руки мужицкие Крепко и верно лежат на руле, Дети, дрова и боярка с синицами Лучше стихов на жестокой Земле...
  6. Там где чёрное небо глотает людские сны, И пропитаны рыбным духом ладони Бога. У тебя народится звонкий как ливень сын Непоседливый Переменчивый Быстроногий. Ты его назовёшь в честь духа горбатых скал И забудешь спустя столетие это имя. Твой ребёнок навечно будет смешлив и мал, И серьёзен, как взрослый, в играх с детьми другими. Ты забудешь про смену круглых светил и звёзд, Перестанешь угадывать между зимой и летом.... Как птенцы раньше времени падают вниз из гнезд, так и вы ослепитесь насмерть нездешним светом. Не успев подготовиться к новой тропе сквозь дым заболевшего мира, Не изменив личины. Вы останетесь между Мертвенным и живым Ты и маленький мальчик, не созданный стать мужчиной. Будут плакать русалки И умирать киты, Поколения будут меняться, как женский голос. Но барьером потоку времени станешь ты И твой сын меднокожий, словно созревший колос. И задумав услышать речь, много волн спустя Ты заглянешь в часовню на разноцветном склоне, И забудешь дышать, Вдруг увидев своё дитя И себя вместе с ним На висящей в углу иконе.
  7. Облака легли сиренево, приспособившись к земле, чтобы нам хватило времени уцелеть в грядущей мгле, отсидеться в душных горницах, электричеством горя. Как-нибудь душа прокормится до конца календаря: жемчугами стародавними в бесполезных сундуках, новой сказки жгучей тайною, не услышанной пока. Как в бермудском треугольнике, прозябая в полусне, я стою на колоколенке. И зачем-то выпал снег.
  8. Молитва Лада Миллер Господи, прежде чем попрошу, Скажи, что не занят. Скажи, что весел. Я птицу твою под сердцем ношу, Она кровеносней стихов и песен. Скажи, что и сам в передрягях бывал, Любовью привит - поболел и хватит. А если привычка, девятый вал Горлом нахлынет, судьбой подхватит, Господи, прежде чем попрошу, Вытащи сердце из кулака и ... Может быть, я про тебя пишу, Плачу, баюкаю, приникаю. Господи, бог с ней, с молитвой, эй! Бог с ней со мной - забери и точка. В белой кунсткамере январей Буду тебе и жена и дочка. Буду тебе - талисман, chou-chou*, Господи, прежде чем попрошу... *Chou-chou - любимая игрушка (фр.)
  9. Светило не восходит одно. Слева и справа по целому солнцу, сердце слева и сердце справа. Разрушь этот город, под ним снег, земля, валуны, летящие влево и вправо, ввергающиеся в материк. Если не хочешь лететь, лучше лежи в снегу, в дуплястом сугробе, где жгут огни, обсыхают и спят. Кого не убил полуночный лёд, помилует тлеющий жар.
  10. Стихи Николаю Чудотворцу Святителю Николаю Протоиерей Николай Гурьянов Днесь память празднуя твою, Приносим мы тебе хваленье, И воссылаем в умиленье Молитву теплую свою. Воззри на нас с выси небесной Молитве нашей ты внемли Зажги в сердцах огонь чудесный - Огонь божественной любви! Вложи в нас истины познанье, Дорогу к свету укажи, Во дни скорбей и испытанья Нас защити и поддержи! Отчизне нашей православной И мир, и тишину подай, Услыши нас, великий, славный, Святитель Божий Николай! ГОРЬКАЯ СНЕДЬ (поучительная баллада) Евгений Санин В избе у далекого сродника Гостил я однажды полдня, И лик Николая Угодника С любовью глядел на меня. А было то время тяжёлое, И я попросил как во сне: «Святителю, отче Николае, Спаси, помолись обо мне!» О сладкое таинство чудного! Вернулся достаток мой в дом, Я вышел из времени трудного, И вскоре забыл о святом… …В гостях у далекого сродника Опять собралась вся родня. Но лик Николая Угодника С укором глядел на меня. О горькая снедь покаяния! Сидел я, почти не дыша, И думал, что плоти желания Я выполнил все. А душа? Душа, словно полюшко голое!.. И я прошептал, как в огне: «Святителю, отче Николае, Прости, помолись обо мне!» http://cspp.prihod.ru/articles/view/id/1175859
  11. Дай мне сил, Господи, дай мне сил подниматься, когда непослушны крылья... Поздний вечер в окнах тепло гасил. Пузырились тучи на небе мыльном. Ты скажи, в каких закромах Твоих тишины по горло и снов до полдня, где январь заснежен, безлюден, тих, так что я свой голос – и то не помню; где не надо прятаться, убегать, от греха задергивать напрочь шторы... Отлежаться там, где снега, снега и на стеклах звонких белы узоры. И по утру выйти в простор и тишь, принимая снежную пыль на веки, оттолкнуться, зная – сейчас взлетишь... И взлететь меж сосен, роняя снеги. http://stihi.ru/editor/2017/12/14/4406
  12. Желтый ангел Александр Вертинский В вечерних ресторанах, В парижских балаганах, В дешевом электрическом раю. Всю ночь ломаю руки От ярости и муки И людям что-то жалобно пою. Гудят, звенят джаз-банды И злые обезьяны Мне скалят искалеченные рты. А я, кривой и пьяный, Зову их в океаны, И сыплю им в шампанское цветы. А когда настанет утро, я бреду бульваром сонным Где в испуге даже дети убегают от меня Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным, И в лучах моей короны умирает светоч дня. На башне бьют куранты, Уходят музыканты, И елка догорела до конца. Лакеи тушат свечи, Уже замолкли речи, И я уж не могу поднять лица. И тогда с потухшей елки тихо-тихо желтый ангел Мне сказал: "Маэстро бедный, Вы устали, Вы больны. Говорят, что Вы в притонах по ночам поете танго Даже в нашем добром небе были все удивлены." И, закрыв лицо руками, я внимал жестокой речи Утирая фраком слезы, слезы горя и стыда. А высоко в синем небе догорали Божьи свечи И печальный желтый ангел тихо таял без следа. 1934
  13. Твой вечер, бабушка... Сергей Лебедев 3 Твой вечер, бабушка… Уж год и девять дней, Как ты ушла от нас, а память все тревожит, И образ твой так ярок иногда, Как свет костра в ночи, когда внезапно Возникнет он над берегом реки За мостиком горбатым («Нас не встретят, – Ты пела,– Мы простимся на мосту»)… Как я давно не слышал эту песню, А ты с гитарой – будто бы вчера! Вчера мой старый друг был у меня, Которого не видел я так долго, Тебя мы вспоминали – он тебя Так уважал; он помнит, как могла Сказать ты – кратко, но о всем, что важно. Вы были так похожи в чем-то с ним – Поэты, путешественники, души, Рожденные огнем среди снегов Предновогодних, легких и искристых, Подобные вину и фейерверку, И россыпи синиц и снегирей, И Млечному Пути в морозном небе… Вы, музыканты, слышащие фальшь И звука, и сердец в мельчайшей капле До взрыва, до кипенья, до глубин – Но не до злобы и не до забвенья Живой души… И вас еще роднит Одно – служенье Языку и Слову, Которому всю жизнь ты отдала, Которые когда-то ты вложила В меня – за всех своих учеников, Всех тех, кого не доучила в школе, И за себя, и за своих родных – Недаром этот пламенный язык Так близок и созвучен душам нашим. Так близок этот ласковый огонь, Как шаль цыганская, карминово-вишневый, Что, обжигая, лечит и хранит, И не дает душе заснуть, застынуть, Покрыться коркой льда и зачерстветь – Меня хранит он и сейчас, я знаю, Я чувствую – а значит, существую, – Я жив, поскольку ты живешь во мне, И все живут во мне, с кем это пламя Мне выпало делить – мой род, очаг, И в глубине далекой, сокровенной – Пещера, где лампада и Звезда… Она одна сияет в отраженьи Бесчисленных огней, что светят в небе И тех, что повторяют на земле Их свет – огни свечей, костров и окон, Внутри хранящих душу, тайну, жизнь… Недаром с детства так меня манят Огни в ночи – свет города, свет неба, «Московских окон негасимый свет», Далекие костры и семафоры, И фар ночных ползущие жуки Вдали, или летящие навстречу, Чтоб через миг исчезнуть в темноте… Как много их исчезло в темноте – Тех слов, тех песен, лиц, порывов, взглядов, Которые я встретил на земле! Но только, безотчетно и наивно, Я верил, что они не исчезают, Но где-то остаются навсегда И лишь оттуда проникают в память! И виден за туманами пока И сумраком сгущающейся ночи Тот огонек далекий, голубой Огонь лампады, о котором пелось В забытой нынче песне о войне – Ты пела мне ее, и он остался, И, не погаснув, разгоревшись снова, Пророс он в сердце внука твоего. Так, помню я, лампаду зажигала Прабабушка моя и мать твоя, И перед нею истово молилась Отцу, и Сыну, и Святому Духу: «От всякого случаю сохрани их…» Молитвы эти до сих пор со мною, Как свет далекой звездочки в ночи. О звездочках, что пламенно горят В ночи, о чем-то говоря друг другу, Мой прадед пел и твой отец – и те Слова перекликаются с другими, Где «сквозь туман кремнистый путь блестит…» Он кремней в жизни знал своей не меньше, Чем видел звезд – но сердце он свое В кремень не превратил, хоть била страшно Его о камни жизнь… Он навсегда Со мной остался юмором и смехом, Своей любовью к делу рук своих – Какие это золотые руки! Своей душой, которая могла Вместить весь мир, качая на ладони, Как детскую игрушку-колыбель, Сама о том не думая, не зная, Но лишь любя и отдавая нам… Он долго жил, но сколько ни живи Такие люди – это слишком мало, И никогда не хватит жизни их Их близким, и утраты боль всегда Останется – до самой главной Встречи, Где будут вместе все, не разлучась… И верю я, что будем вместе мы, Когда сомкнется круг, и, возвернувшись, Исполнятся однажды времена – Растает смерть, как наважденье мира, И пелена спадет, и окунемся Мы в мир – такой, как он когда-то был, Каким его в глуби сердец хранили Все те, кто душу сохранить сумел, И передал его с душою вместе Своим родным, как лепесток свечи – Пусть он горит. Нет больше слов. Есть пламя. http://www.stihi.ru/2009/08/16/4453
  14. Мария Семкова Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист! Э. Багрицкий, «Смерть пионерки» Умершие во сне не заметили как смерть закрыла им очи Умершие во сне коротают за сплетнями долгие ночи Умершие во сне не желают признать что их скушали мыши Умершие во сне продолжают делать вид что они еще дышат. Умершие во сне согревают под пеплом холодные руки Умершие во сне принимают за веру ненужные муки Умершие во сне не видят что черви изъели их землю Умершие во сне продолжают делать вид что они дремлют Умершие во сне разбивши свой колокол стали глухи Умершие во сне читают молитвы над кучкой трухи Умершие во сне любуются небом в чугунной оправе Умершие во сне продолжают делать вид что они правят Один громкий звук и покатятся кости Один громкий крик и обвалятся крыши Боже мой, не проси танцевать на погосте Боже мой, говори по возможности тише «Наутилус Помпилиус», «Умершие во сне» И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль... А. Блок, «На поле Куликовам» Эта работа посвящена очень своеобразной концепции смерти в стихах Э. Багрицкого и некоторых других поэтов, его современников и более поздних. Смерть героическая и по своему определению, нужная и осмысленная, постепенно переставала быть насущной. Но опыт переживания такой смерти-самопожертвования во имя изменения мира и времени остался, его нужно было интегрировать. И появились стихи о том, как можно сделать обыкновенную, случайную и унизительную смерть осмысленной и значимой. Опыт переживания смерти, своей и чужой, был важной опорой, оказывал поддержку… Основное внимание будет уделено мною трем стихотворениям Э. Багрицкого: «Смерть пионерки», «ТВС» и «От черного хлеба и верной жены…». «СМЕРТЬ ПИОНЕРКИ» Трудно писать именно сейчас о «Смерти пионерки» – уже есть превосходный доклад Олега Лекманова и Михаила Свердлова «Для кого умерла Варя?», размещенный в журнале «Новый Мир», №6, 2017 [12]. Но, когда закончена работа литературоведа и определено место произведения в пространстве литературы и мифа, начинается работа психолога – а чему это место предназначено, что оно человеку дает, как оно его изменяет? Стихотворение это очень большое, и сокращать я его не стану. Вспомню сначала о том, когда мы его проходили – это была начальная школа, как раз тот возраст, в котором Валентина умерла. «Смерть пионерки» понравилась, и десятилетние девочки распевали «Нас водила молодость» наравне с «Орленком» и «Погоней», правда, серьезнее и азартнее. Мы были как раз в том возрасте, когда дети начинают экспериментировать со смертью и испытывать свою неуязвимость: подглядывают в моргах, слушают и сочиняют страшные истории, хоронят насекомых, лечат животных, делают и гадкие вещи [24]… Любителям сказок и юнгианского анализа надо бы напомнить, что и Красная Шапочка к волку, и Василиса к Бабе-Яге попали примерно в этом возрасте. О своего рода инициации речь идет и в «Смерти пионерки», об инициации странной и на первый взгляд неудачной: авторы сразу же обращают внимание на отсутствие героической мотивировки смерти девочки. Так о чем же это стихотворение? Не о том ли, чтобы придать ценность бессмысленной и несправедливой смерти ребенка? Посмотрим, начнем интерпретацию. Первая строфа не имеет отношения ни к чему воинственному и опасному. Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист! Этот то ли запев, то ли эпиграф имеет важный психологический смысл. Гроза, о которой речь пойдет в стихотворении, уже отлетела; поет пеночка, и Багрицкий, знаток певчих птиц, слышит ее песню. Все кончено и вернулось на нужные места. Но что мы чувствуем, если умирает тот, чья смерть такова, что с нею невозможно смириться? Для нас рушится мир. А в стихотворении этот мир остается неизменным, остается прекрасным, и при этом не возникает ощущения, что Валя ничего не значит. Именно к ней эта птичка, поющая после грозы, имеет самое прямое отношение. Мир остается прежним или становится лучше и чище. Природа не равнодушна, она оставляет человеку ресурс для переживания ужаса и горя. Но этим она и жестока, ее помощь можно и не принимать – принимать и ужас, и распад, и серость начального периода горя. Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек. Говорить не можешь - Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон? Умирает девочка. Героическая смерть, судя по советским стихам, сказкам и песням для детей, предназначена мальчикам. Авторы упоминают как пример Мальчиша-Кибальчиша []. Смерть девочки может быть мучительной, но ее смысл неясен. Валя еще болеет, она уходит в себя, и переживание этих строф – болезненное недоумение и беспомощность. Что с нею? (не «со мной», потому что девочка в состоянии бессмысленности перед новым смыслом). Есть стихотворение. в котором смерть девочки очень точно определена – если не для нее самой, то для поэта. Это «Четвертая палата» А. Тарковского [21]: Девочке в сером халате, Аньке из детского дома, В женской четвертой палате Каждая малость знакома — Кружка и запах лекарства, Няньки дежурной указки И тридевятое царство — Пятна и трещины в краске. Будто синица из клетки, Глянет из-под одеяла: Не просыпались соседки, Утро еще не настало? Востренький нос, восковые Пальцы, льняная косица. Мимо проходят живые. — Что тебе, Анька? — Не спится. Ангел больничный за шторой Светит одеждой туманной. — Я за больной. — За которой? — Я за детдомовской Анной. Анька прижилась в больнице, о смерти вроде бы не задумывается – просто медленно исчезает. Она детдомовка, и некому передать ей жизни. Только больничный ангел ее стережет, и со смертью девочки все уже решено. Она даже не жертва, она просто исчезает, растворяясь в быте больницы, пока ангел не решит, что ее пора забирать. Смысл смерти Вали не таков, пока это не смерть, а бессмыслица. К Вале пришла мать. Что бы ни говорили о том, какая эта мать глупая, жалкая и бесполезная – это все-таки настоящая хорошая мать (может быть, даже слишком хорошая). Даже О. Лекманов и М. Свердлов описывает ее как представительницу старого мира, точно следуя за Э. Багрицким [12]. Вот она пришла, горюя, и видит, что от врачей толку-то нет. Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать: Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. Ответить не может Валя – ее заливает сон. Мать же делает все, что может. Единственное. чего она не может понять: дочка отделяется, у нее такой возраст и такая социальная ситуация, что она должна уйти очень далеко и стать совсем не такой, как мать и женщины ее рода. Современные психологи могли бы сказать, что сепарация для Вали крайне затруднена, что мать не отпускает ее, и это может стать косвенной причиной смерти пионерки. Если вчитаться в строфу внимательно, мы увидим, что умирает единственная и, по крестьянским понятиям, почти взрослая дочь. Мать взывает к тому, что в хозяйстве теперь упадок – а это, видимо, была Валина ответственность. Мать говорит: «Ты нам нужна, необходима, мы без тебя не сможем – возвращайся!». Мать говорит с ней как с равной, как с женщиной – только деревня эту новую женщину никуда не отпустит. Если Валю не вернуть к жизни как юную женщину, то у матери есть и другое средство, его она считает волшебным – это крестильный крестик. Когда читаешь о нем сейчас, уже не в Советском Союзе, то приходит на ум куколка, завещанная Василисе умирающей матерью – только ситуация обратная, извращенная, и умирает дочь. Мать всеми силами оказывает поддержку и приносит дочери все жизненные смыслы, которые мать может приготовить для своего ребенка. «Бубнящая хореическая скороговорка», как написано в статье О. Лекманова и М. Свердлова, одурманивает Валю – так пишется в докладе [12]. Может быть. Но только ли одурманивает? Вот что происходит – и не зря эта строфа укорочена. На щеке помятой Длинная слеза... А в больничных окнах Движется гроза. Открывает Валя Смутные глаза. То, что сделала Валина мать – обычное предложение ребенку, живому, собственных родительских смыслов. Когда предлагаешь это настоящему живому подростку, часто оказываешься в положении скучного дурака. А подростку эти предложения все-таки нужны, он отталкивается от них, как от опоры. Пусть не принимает Валя эти мамины причитания, но зато мать она слышит и приходит в себя. Поддержка матери, опора, подействовала – не загипнотизировала Валю, не заставила ее послушаться и остаться жить, но дала возможность выбирать между очень разными системами жизненных смыслов. От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны. Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят. В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов. Рухнула плотина - И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой. Трубы. Трубы. Трубы Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор. Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина. Выбор смыслов реализуется в небесах – между крестом и бурей. Да, мать дает опору, она поддерживает и предлагает сопричастность земному и небесному мирам. Небесный, символизируемый крестиком, устарел – это младенчество теперь не значит ничего. На мир земной, с коровой и домом, Валя вообще не обращает внимания – хотя он и вечен. Она не становится ему сопричастной. И тогда на помощь приходят все-все земные пионеры, известные ей – но только видятся они как настоящее небесное воинство [12]. Пионерское воинство, в отличие от матери, оставляет Вале выбор: трубы зовут, пионеры идут на сбор, и Валя должна быть с ними, должна подняться, здоровая или умершая. Это суровая поддержка, уже не опора для дитяти, а предложение выбора: придай новый смысл своей смерти, сделай ее полной смысла, будь сопричастна живым! О ценности смерти, не всегда героической, писали тогда много. Но смерть Вали от детской болезни не только бессмысленна, мучительна и унижает ее – такого, чтобы умирал просто так, случайно, ребенок, в советской стране быть не должно. Вале приходится самой отвечать за то, чего стоит ее смерть. Пока ей помогают пионеры, такие же, как она, но проводящие свой сбор в небесной буре. Подобный выбор принимает и лирический герой стихотворения TBC, но о нем речь пойдет дальше. А внизу, склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить - Валентине больше Не придется жить. Эта строфа о Вале и матери, снова укорочена – значит, и жизненные силы Валентины совсем на исходе, и ее отношения с матерью рвутся прямо сейчас. Мать беспомощна физически помочь, и она начинает по-своему колдовать, окружать больное дитя фантазиями. - Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу - Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. Последняя надежда возлагается на крест, на возврат к старому. Но в маминых причитаниях он значит не так-то много: волшебный предмет, не более. Мать колдует, наговаривает то, что Валентина уже выросла, уже стала невестой. Может быть, крестьянка из последних сил навязывает дочери ненужные, слишком взрослые обязательства. В деревне Валентина скоро стала бы невестой, а среди пионеров она – почти ребенок, которому открылись бы несколько лет, свободных от взрослой жизни. Мать чувствует, но не понимает печального и страшного детского выбора: как и взрослый, ребенок имеет право на смерть. Мать заклинает выбрать только жизнь – сейчас, во время и после эпидемии подростковых самоубийств, так делали очень и очень многие. Заклясть против смерти, даже не свободно избранной – не помогает. Хорошая крестьянская мать за минуты превращается в недостаточно хорошую или вовсе перестает быть для Вали матерью – не понимает, чем живет ее дочь, кто она теперь. Пионеры уводят ее в бурю. Валя выбрала новое, небывалое детство, а поэт для себя выбирает что-то еще. Но кто же уводит пионеров? Какой Крысолов? Валя выбрала вечное детство мертвых, так почему? Работа О. Лекманова и М. Свердлова [12] в большей степени посвящена как раз роли поэта-мистагога, уводящего Валю в смерть. Делать обширных ссылок и сравнений не стоит, потому что доклад вполне доступен. Да, мистагог, и именно его слова стали песней, популярной даже у детей 1980-х. Этот фрагмент меняет смыслы, и его придется расчленить. Вот начало. Пусть звучат постылые, Скудные слова - Не погибла молодость, Молодость жива! Только теперь слова матери отвергаются совершенно. Да, для ребенка, которому нужно иное, отличное от старого, детство, новое, с чудесами и приключениями, слова матери и означают трясину, смерть уже при жизни – ты превратишься в копию матери, вот и все. Для того, чтобы молодость осталась, нужно умереть, умереть по-настоящему. Взрослого/старого, безвременного, как чувствует Багрицкий, в мире полным-полно. Молодость задыхается, и сохраняют ее ценою смерти и такой вот победы над нею («Нас водила молодость»), сплочения («Мы кузнецы, и дух наш молод») или ухода (легенда о Гаммельнском Крысолове, «Гадкие Лебеди» А. и Б. Стругацких [20]). Есть и иные возможности, эскапизма не предполагающие. На мир можно напасть: Так бей же по жилам, Кидайся в края, Бездомная молодость, Ярость моя! Чтоб звездами сыпалась Кровь человечья, Чтоб выстрелом рваться Вселенной навстречу, Чтоб волн запевал Оголтелый народ, Чтоб злобная песня Коверкала рот,- И петь, задыхаясь, На страшном просторе: «Ай, Черное море, Хорошее море..!» [2] Только вот нападение на мир в этом отрывке касается некоего коллективного тела, которое убивают – в конечном счете, своего собственного тела, ибо именно оно и есть тот придаток старого мира, который мы не можем сбросить. Если не нападать, материю можно, уничтожая, превратить во что-то другое: об этом писал А. Платонов в ранних произведениях Этот азарт предполагает неразличение живого и неживого. В то время, когда царствовали символисты и акмеисты, а человеческое тело еще было индивидуальным, только каким-то стандартным у маргинальных поэтов, было заметно, что с ландшафтом у них неплохие отношения, а вот живая плоть причиняет страдания даже в стихе Мир различает тело и материю, а молодость – нет. Даже собственные тела от чужих. И вот почему нужно теперь не мирное шествие детей, а война. Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед. Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас. Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы. Когда потеряется разница между живым и неживым, отпадет проблема материальности тела, и наступит бессмертие. Ребят вроде меня в 80-х привлекала жуть этой строфы – и неуязвимость восставшего убитого. Еще раньше дети, наверное, завидовали этим бойцам и готовились к тому же. И небесные пионеры, не воевав, стали такими. Если предполагать, что это чисто советское, коммунистическое отношение, то мы ошибемся. Такие же вечно воскресающие воины жили во время оно в Валгалле. А в ХХ веке вечные мальчики У. Берроуза [5] сражались, воскресали и, отдыхая после боев, овладевали друг другом – и снова погибали и воскресали. Боль и смерть – то, чем трансформируется молодость. Иных средств мир материи, ненавистный и затягивающий, юности не предлагает. Возникай содружество Ворона с бойцом - Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом. Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла. Чтобы в этом крохотном Теле - навсегда Пела наша молодость, Как весной вода. Новая психика и телесность предполагает настоящую смерть – ты убиваешь, убивают и тебя. Она предлагает жертву, не только Революции, но и испытание смертью. Тогда смерть меняет свой смысл и становится сплачивающей, поддерживающей, трансформирующей – это новая духовная мать. Тело преображается – оно молодо, коллективно, состоит из главного в нем (крови и костей). Это новая мать, переосмысленная смерть. Поскольку мать-человек не была достаточно эмпатична, то появляется настоящая Матерь Кали: она готова Валино тело принять, оживить, поддержать. О Корове, Хорошей Архетипической Матери, вспоминают О. Лекманов и М. Свердлов [12]. И после этого Валя может несколько минут прожить в своем любимом пионерском мире. Время здесь неважно, этот мир и дух этого мира – вечность. Валя, Валентина, Видишь - на юру Базовое знамя Вьется по шнуру. Красное полотнище Вьется над бугром. "Валя, будь готова!" - Восклицает гром. В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют. Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука. "Я всегда готова!" - Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука В пухлые подушки, В мякоть тюфяка. Знамя на юру – единственная примета земли в этой строфе. Гром – уже с небес – принимает девочку в пионеры. Она отвечает, как положено по ритуалу, и крестик, которому. похоже, навязывалось чрезмерная значимость (в том числе и самим Э. Багрицким) попросту исчезает. Символика дождя, как отмечал еще К. Г. Юнг [23] служит тому, чтобы снять неразрешимое противоречие, восстановить единство земли и неба. Если вспомнить о создании алхимического Ребиса, то он с отлетевшей душой тлеет в гробу, и душа возвращается к нему вместе с дождем. В первых строфах стихотворения состояние Вали было дано как совершенно телесное, и даже сон, овевающий ресницы, пытался проникнуть в ее тело как-то извне, но это не удалось. То, что говорит мать: о хозяйстве, о добре, о приданом – тоже только плоть. Возвращение души ее, пусть теперь иной, коллективной, приходит с дождем только перед смертью. Этот эпизод очень близок финалу «Русалочки» Г.-Х. Андерсена [1]. Боль и немота, подаренные ведьмой в придачу к прелестным ножкам, не были искупительными. Боль и плоть не помогли сделать так, чтобы принц полюбил Русалочку. В ночь перед его женитьбой Русалочка – не русалка и не человек – бросается за борт в море, не зарезав принца, как собиралась. Вот что с нею происходит дальше: «Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не чувствовала смерти: она видела ясное солнце и каких-то прозрачных, чудных созданий, сотнями реявших над ней. Она видела сквозь них белые паруса корабля и красные облака в небе; голос их звучал как музыка, но такая возвышенная, что человеческое ухо не расслышало бы её, так же как человеческие глаза не видели их самих. У них не было крыльев, но они носились в воздухе, лёгкие и прозрачные. Русалочка увидала, что и у неё такое же тело, как у них, и что она всё больше и больше отделяется от морской пены (если бы она оставалась русалкой, то смерть должна была превратить ее в морскую пену). — К кому я иду? — спросила она, поднимаясь в воздух, и её голос звучал такою же дивною музыкой, какой не в силах передать никакие земные звуки. — К дочерям воздуха! — ответили ей воздушные создания. — У русалки нет бессмертной души, и обрести её она может, только если её полюбит человек. Её вечное существование зависит от чужой воли. У дочерей воздуха тоже нет бессмертной души, но они могут заслужить её добрыми делами. Мы прилетаем в жаркие страны, где люди гибнут от знойного, зачумлённого воздуха, и навеваем прохладу. Мы распространяем в воздухе благоухание цветов и несём людям исцеление и отраду. Пройдёт триста лет, во время которых мы будем посильно творить добро, и мы получим в награду бессмертную душу и сможем изведать вечное блаженство, доступное людям. Ты, бедная русалочка, всем сердцем стремилась к тому же, что и мы, ты любила и страдала, подымись же вместе с нами в заоблачный мир. Теперь ты сама можешь добрыми делами заслужить себе бессмертную душу и обрести её через триста лет! И русалочка протянула свои прозрачные руки к солнцу и в первый раз почувствовала у себя на глазах слёзы». И существование ребенка зависит от чужой воли – родителей, духа времени, государства. Валентине не предлагают бессмертной души, но ей, как и другим пионерам, теперь будет можно войти в мир мертвых героев, в исток Революции, которая и предназначена была для детей, для будущего. Причастность прошлому героев и будущему новых людей Валя и получает. Если говорить на языке Андерсена, она не превратится в морскую пену, в плоть земли (и Багрицкий пишет так, будто ее трупа вовсе нет), а останется навсегда дочерью воздуха. А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло. Кажется, палата опустела, и Валя ушла вместе с пионерами. Напряжение спало, и «синька грозовая» стала «синим теплом». Может быть, Валя там… И, припав к постели. Изнывает мать. Эта строфа подтверждает – да, Вали здесь нет, нет трупа – есть постель. Чистая и осмысленная смерть. Строфы об отношениях Вали и матери (а не материнские плачи-монологи) всегда были сильно укорочены. Эта строфа – просто двустишие; отношения прерваны смертью, но не завершены, и мать с ее причитаниями навсегда остается вне времени, даже не в прошлом. За оградой пеночкам Нынче благодать. Напряжение умирания ушло, и теперь мы видим, что любые люди – врачи, Валя, мать, пионеры и погибшие бойцы – все они исчезли вместе с Валей, а настоящий вечный мир остался таким, как был, омыт теперь и просветлен. Вот и все! Но песня Не согласна ждать. Возникает песня В болтовне ребят. Подымает песню На голос отряд. И выходит песня С топотом шагов В мир, открытый настежь Бешенству ветров. Упомянутые здесь ветры нам еще понадобятся. Они станут иными – но много, много позже. Песня – не о Вале, но для нее в том числе – тоже уходит. Миры разделяются: мир людей – это песня, будущее, движение. Весенний мир, где свистит пеночка, прекрасен и наполнен покоем, но теперь пуст. Песня, не согласная ждать, и «двухоборотный свист» птицы – это дети воздуха и дождевых потоков, не земли. Основной цвет не меняется – это синий до черноты, голубой: цвет воды и воздуха, туч, неспокойного неба. Только пеночка – зеленая, цвета новой листвы. Земля, твердь, исчезает из стихотворения, но остается, как прежде, силой недоброй и мучительной. Эдуард Багрицкий сам был болен – астмой – и воздуха ему, наверное, не хватало часто, а земля давила. Может быть, он для себя хотел переписать бесполезную смерть от болезни, сделать ее ценной и символически наполненной. Тогда, в стихотворении о стихии воздуха, это ему удалось. Но есть и другое, гораздо более касающееся смертоносной земли. «TBC» TBC – это медицинская аббревиатура, она означает туберкулез. В этом стихотворении переосмысление самой болезни (изменить банальную астму на туберкулез, куда более обогащенный революционными и литературными смыслами), земли и мира началось уже с названия стиха. Название-аббревиатура – это для причастных, для тех, кто понимает: для больных, которые по-врачебному свою болезнь называют и как-то ее подчиняют себе. Итак, приступаем к стиху. Пыль по ноздрям - лошади ржут. Акации сыплются на дрова. Треплется по ветру рыжий джут. Солнце стоит посреди двора. Рычаньем и чадом воздух прорыв, Приходит обеденный перерыв. В этой строфе больше нет небес – только пыль, жар, рыжина. Сначала возникает видение прошлого, обобщенный эпизод Гражданской войны. Воспоминание призывает лирического героя – но вместо ответа на призыв развивается приступ болезни, как если бы он своим телом хотел закрыть разрыв во времени, между ценнейшим прошлым и обывательским настоящим. Акации – жалкие городские легкие двора, хоть как-то связывающие землю и небо – срубают, чтобы произвести еще больше жара. Ржание лошадей может быть и призывом-воспоминанием Гражданской войны, и отчужденным восприятием собственного хриплого дыхания. Как в древнейшем мифе Индокитая [4], Солнце оказывается прямо на земле. Весь мир оказывается двором, и времени в нем нет. Даже ветер не может помочь – он треплет «рыжий джут»; джут этот даже фонетически воспринимается как сухой и колючий. «Дрова» - «двора» произносятся как остаток скороговорки; у читателя, как и у лирического героя, может начать заплетаться язык. Время в этом мире-дворе появляется как обеденный перерыв, некий фрагмент; его атрибуты – даже не еда, а отравляюще-громкое прибытие каких-то больших вонючих машин. Домой до вечера. Тишина. Солнце кипит в каждом кремне. Но глухо, от сердца, из глубины, Предчувствие кашля идет ко мне. До Революции М. Зенкевич и особенно В. Нарбут писали о плоти как о боли, смерти, крови, фрагментированности ее. Но при этом ландшафты описывались спокойно, красиво и даже гармонично. У Э. Багрицкого страдание начинается с внешнего мира – так больной вначале проецирует свой дискомфорт на мир, и мир ему по меньшей мере неудобен. Строфа о собственном состоянии коротка – хочется избежать и мучительного мира, и не воспринимать собственного состояния как можно дольше. Предчувствие кашля не позволит побыть в покое и сделает так, что страдание всего тела (врачи называют его «общий дискомфорт»), самое мучительное состояние, когда болезнь или приступ еще не определились, опять будут спроецированы вовне. И сызнова мир колюч и наг: Камни - углы, и дома - углы; Трава до оскомины зелена; Дороги до скрежета белы. Надсаживаясь и спеша донельзя, Лезут под солнце ростки и Цельсий. Углы мучают зрение, но это не просто видение: мир колюч и наг, и это значит еще и боль, и беспомощность. Появляется и внутреннее ощущение – оскомина, это предшественник тошноты, только во рту. И слуховое – скрежет. Итак, мир воспринимается сразу и на прикосновения, и зрительно, и на вкус – все это становится единым ощущением. Ничего о небе и ветре здесь нет, но земля меняет свой окрас. В предыдущей строфе она была неконтрастной, рыжей или неопределенного цвета пыли. А теперь становится нестерпимым контраст зеленого и белого. Это цвета травы и дорог; в других стихах Э. Багрицкого и трава, и уж тем более дороги осмысленны и дарят отдых или трудное наслаждение ходьбы и езды. Но теперь, стало быть, и они помочь не могут, только мучают. Как и в первой строфе, в строфе второй последние две строки служат антитезисом первым четырем. Стало быть, нет в мире утоления и облегчения в мире, даже если он расширится за пределы двора. Лирический продолжает проецировать и находится пока не в мире и не в собственном теле. Его болезнь – растение. Солнце заставляет расти и столбик ртути, температуру; ростки поэтому кажутся неприятными и даже вредоносными. (Значит: в гортани просохла слизь, Воздух, прожарясь, стекает вниз, А снизу, цепляясь по веткам лоз, Плесенью лезет туберкулез.) Растительная метафора была найдена, и теперь, в этой вставной строфе в скобках, стало возможно не то чтобы схождение в тело, но восприятие болезни, одновременно и натуралистическое, и символическое. То, что касается собственного тела, реалистично: слизь сохнет, воздух перегревается. Все, что касается головы и шеи, понятно. А вот ниже – таинственно, ведь люди обычно считают себя целыми изнутри и часто побаиваются собственных внутренностей. И в этой строфе не конкретно из легких, а откуда-то из жутковатого места «снизу», лезет туберкулез. Легкие, им пораженные – это лозы. Сам туберкулез – плесень. Растительная метафора прояснила картину болезни – но не может помочь (хотя лечение лоз от плесени можно было бы использовать в терапевтической визуализации). Беда в том, что находящееся ниже гортани воспринимается как чуждое: у лирического героя имеет место телесная диссоциация, от восприятия тела отделены легкие – они чужие, как и болезнь. С помощью образа лоз они пытаются вернуться, но больной не принимает их, потому что они – проводники для плесени туберкулеза, сами – болезнь. Земля надрывается от жары. Термометр взорван. И на меня, Грохоча, осыпаются миры Каплями ртутного огня, Обжигают темя, текут ко рту. И вся дорога бежит, как ртуть. А вечером в клуб (доклад и кино, Собрание рабкоровского кружка). Дома же сонно и полутемно: О, скромная заповедь молока! То, что описано в этой строфе – экстатическая смерть. Взорвался термометр. В предыдущей строфе чрезвычайно красивый и ресурсный образ виноградных лоз оказался запакощен. Проекции своего состояния на мир, ярость на мир за то, что он с тобой сделал, никуда не делись. Наверное, хочется взорвать этот мир, как лопнувший градусник, и освободиться наконец. Все переживания этого отрывка касаются только головы и рта; это настораживает, даже если лирический герой стихотворения держал градусник во рту. Кажется, что некая дорога стекает ему в рот. Он вроде бы избавился от тела, или же почему-то голове разрешено переносить и осмыслять страдания, а остальному телу – нет. Кстати, и в «Смерти пионерки» все описания болезни и страдания относятся вначале только к голове. Такое отделение головы от тела ради того, чтобы как-то пережить смерть, очень похоже на гибель профессора Доуэля от приступа астмы и его посмертные переживания [3]. «- Асфиксия (удушье), короткая агония - и смерть, которая для меня была только потерей сознания... А потом я пережил довольно странные переходные состояния. Сознание очень медленно начало возвращаться ко мне. Мне кажется, мое сознание было пробуждено острым чувством боли в области шеи. Боль постепенно затихала. В то время я не понял, что это значит. Когда мы с Керном делали опыты оживления собачьих голов, отсеченных от тела, мы обратили внимание на то, что собаки испытывают чрезвычайно острую боль после пробуждения. Голова собаки билась на блюде с такой силой, что иногда из кровеносных сосудов выпадали трубки, по которым подавалась питательная жидкость. Тогда я предложил анестезировать место среза. Чтобы оно не подсыхало и не подвергалось воздействию бактерий, шея собаки погружалась в особый раствор Ринген-Локк-Доуэль. Этот раствор содержит и питательные, и антисептические, и анестезирующие вещества. В такую жидкость и был погружен срез моей шеи. Без этой предохранительной меры я мог бы умереть вторично очень быстро после пробуждения, как умирали головы собак в наших первых опытах. Но, повторяю, в тот момент обо всем этом я не думал. Все было смутно, как будто кто-нибудь разбудил меня после сильного опьянения, когда действие алкоголя еще не прошло. Но в моем мозгу все же затеплилась радостная мысль, что если сознание, хоть и смутное, вернулось ко мне, то, значит, я не умер. Еще не открывая глаз, я раздумывал над странностью последнего припадка. Обыкновенно припадки астмы обрывались у меня внезапно. Иногда интенсивность одышки ослабевала постепенно. Но я еще никогда не терял сознания после припадка. Это было что-то новое. Новым было также ощущение сильной боли в области шеи. И еще одна странность: мне казалось, что я совсем не дышал, а вместе с тем и не испытывал удушья. Я попробовал вздохнуть, но не мог. Больше того, я потерял ощущение своей груди. Я не мог расширить грудную клетку, хотя усиленно, как мне казалось, напрягал свои грудные мышцы. "Что-то странное, - думал я, - или я сплю, или грежу..." С трудом мне удалось открыть глаза. Темнота. В ушах смутный шум. Я опять закрыл глаза... Вы знаете, что когда человек умирает, то органы его чувств угасают не одновременно. Сначала человек теряет чувство вкуса, потом гаснет его зрение, потом слух. По-видимому, в обратном порядке шло и их восстановление. Через некоторое время я снова поднял свои веки и увидел мутный свет. Как будто я опустился в воду на очень большую глубину. Потом зеленоватая мгла начала расходиться, и я смутно различил перед собою лицо Керна и в то же время услыхал уже довольно отчетливо его голос: "Пришли в себя? Очень рад вас видеть вновь живым". Усилием воли я заставил мое сознание проясниться скорее. Я посмотрел вниз и увидел прямо под подбородком стол, - в то время этого столика еще не было, а был простой стол, вроде кухонного, наскоро приспособленный Керном для опыта. Хотел оглянуться назад, но не мог повернуть голову. Рядом с этим столом, повыше его, помещался второй стол - прозекторский. На этом столе лежал чей-то обезглавленный труп. Я посмотрел на него, и труп показался мне странно знакомым, несмотря на то, что он не имел головы и его грудная клетка была вскрыта. Тут же рядом в стеклянном ящике билось чье-то человеческое сердце... Я с недоумением посмотрел на Керна. Я еще никак не мог понять, почему моя голова возвышается над столом и почему я не вижу своего тела. Хотел протянуть руку, но не ощутил ее. "В чем дело?.." - хотел я спросить у Керна и только беззвучно шевельнул губами. А он смотрел на меня и улыбался. "Не узнаете? - спросил он меня, кивнув по направлению к прозекторскому столу. - Это ваше тело. Теперь вы навсегда избавились от астмы". Он еще мог шутить!.. И я понял все. Сознаюсь, в первую минуту я хотел кричать, сорваться со столика, убить себя и Керна... Нет, совсем не так. Я знал умом, что должен был сердиться, кричать, возмущаться, и в то же время был поражен ледяным спокойствием, которое владело мною. Быть может, я и возмущался, но как-то глядя на себя и на мир со стороны. В моей психике произошли сдвиги. Я только нахмурился и... молчал. Мог ли я волноваться так, как волновался раньше, если теперь мое сердце билось в стеклянном сосуде, а новым сердцем был мотор?» Лирический герой Э. Багрицкого прибегает к довольно грубым психологическим защитам – сначала к проекции, а когда она уже не помогает – к диссоциации тела и отрицанию его. Он сохраняет голову, она важнее. Профессор Доуэль в силу знания медицины, долгой работы хирургом и довольно выраженной шизоидности использует другой механизм защиты – изоляцию: то, что он видит и знает, не искажается – но зато исчезают все возможные чувства. Лирический герой «TBC» сохраняет способность чувствовать – он тревожится, что вечером должно быть собрание; он хочет полутьмы и молока, заметно регрессирует. У него есть выбор – или регрессия, или игнорирование своего состояния ради исполнения своего долга вечером. Под окнами тот же скопческий вид, Тот же кошачий и детский мир, Который удушьем ползет в крови, Который до отвращенья мил, Чадом которого ноздри, рот, Бронхи и легкие - все полно, Которому голосом сковород Напоминать о себе дано. Напоминать: «Подремли, пока Правильно в мире. Усни, сынок». Лирический герой возвращается к прежним проекциям – это дает не только возможность пережить мучительное состояние, но и сохранить мир стабильным, не дать ему взорваться, как это произошло с градусником. Теперь мир не просто докучает ему, соприкасаясь – он воспринимается как активный враг в своей же крови. Этот мир делает больного ребенком Проекцию сменяет более примитивный, более младенческий механизм защиты – интроекция; это началось, когда ртутная дорога текла ко рту больного. Мир душит, мир впихивает себя в больное тело. Мир, наверное, потому и опасен – что «до отвращения» мил. Он назван кошачьим и детским – потому ли, что взрослые обедают, а дети вышли погулять; или потому, что этот низкорослый мир действительно нужен детям, они способны играть с удовольствием в любых развалинах, на любой помойке, как и кошки. А лирический герой сейчас становится – гастльно – больным ребенком. Но он – изгой. Больной ли, здоровый ли, он этот отвратительно-милый мир вне времени отвергает. Но в двух последних строках, в антитезе, мы видим почти согласие на регрессию – и на смерть. Этот мир – мать. Такая же душащая бессмыслицей, внедряющаяся в ребенка мать была и у Валентины. Мир-мать усыпляет и дает ощущение базового доверия, прямо об этом говорит. Это, по видимости, хорошая мать. И совет она дает неплохой. Однако, раз уж мир внедряется в кровь, то и мать эта совершенно неправильна – она наполняет собою, насилует и душит, а не поглошает, как то полагается делать Ужасной Матери. И поэтому хуже и опаснее. Но неправильно в теле, хотя недостаток кислорода усыпляет, и уснуть нельзя, чтобы мир не удушил во сне. Или не исчезли бы совершенно границы между психикой и миром. Переживания больного принимают паранойяльный характер – это типично при любой концентрации психосоматического больного на своем теле [устное сообщение Д. Колосова на семинаре по символдраме в Ижевске, 2002] Тело уже отчуждено, оно навязывает себя, насильственно ощущается как мешанина крови, метафор и мира – той самой питательной среды, из которой должна взойти новая юность в «Смерти пионерки». Но в «TBC» болезнь, внешний мир смешивают твою кровь с собой, и нет никаких сражений. Тягостно коченеет рука, Жилка колотится о висок. Настоящие телесные переживания даются крайне скупо. Они могли бы и поддержать, и еще более усилить неназванный страх смерти. Рука коченеет – что это, как не смерть? Но зато жилка у виска жива. (Значит: упорней бронхи сосут Воздух по капле в каждый сосуд; Значит: на ткани полезла ржа; Значит: озноб, духота, жар.) В этой полустрофе лирический герой все так же отслеживает болезнь – где борьба с нею и где она сама. Он не может ни помочь себе, ни уснуть – ему нужны иные ресурсы. Ресурсный персонаж появляется в этой же строфе. Жилка колотится у виска, Судорожно дрожит у век. Будто постукивает слегка Остроугольный палец в дверь. Надо открыть в конце концов! Пока этот персонаж не предстал перед лирическим героем воочию, он творится из реалистических ощущений тела, из безопасных ощущений, связанных с головой. Сотворение персонажей из телесных ощущений – действие очень-очень детское, и лирическому герою сейчас психологически 3 – 4 года; так что мать-мир ему все-таки помогла, и регрессия оказалась полезной. «Войдите».- И он идет сюда: Остроугольное лицо, Остроугольная борода. (Прямо с простенка не он ли, не он Выплыл из воспаленных знамен? Выпятив бороду, щурясь слегка Едким глазом из-под козырька.) Я говорю ему: «Вы ко мне, Феликс Эдмундович? Я нездоров». Дзержинский болел туберкулезом; он может стать примером, объектом-зеркалом, в котором лирический герой может отразиться, и объектом идентификации. Он может стать опорой, в отличие от мира-матери. Что важнее, с его появлением начинает меняться мир. Рыжий, болезненно-белый и болезненно-зеленый сменяются красным, пусть и «воспаленных знамен». Стены дома становятся проницаемыми. Может быть, это связано еще и с тем, что больной чувствует только голову и доверяет только ей. До прихода Дзержинского его голова была проницаемой, и ее наполняли мир и больное тело. Теперь дом больного похож на голову более или менее здорового человека. Головы своей мы непосредственно не видим, границы ее чувствуем плохо, а переполненность нам мешает. Хорошая голова воспринимается как облако мыслей и переживаний, как-то ограниченное, но проницаемое (иногда только извне внутрь и реже – изнутри наружу). Сейчас так появляется Дзержинский, а больной говорит с ним как с реальным человеком или с истинной галлюцинацией (истинные галлюцинации, в отличие от псевдогаллюцинаций, проецируются вовне). Почему лирический герой говорит о своем нездоровье? Он оправдывается? Или боится ареста? Мы не знаем. И исцеляющая встреча начинается. ...Солнце спускается по стене. Кошкам на ужин в помойный ров Заря разливает компотный сок. Идет знаменитая тишина. И вот над уборной из досок Вылазит неприбранная луна. Внешний мир разлагается. Мучительное солнце съедят такие же мучительные кошки. Заря не приносит в этот мир красного (компотный сок, наверное, рыжий, как в столовке) и превращает дневной мир в помойку. Это не так патетично, как извержение лопнувшего градусника и имеет совершенно иной смысл. Луна вообще появляется из сортира. Этот мир плоти с появлением Дзержинского можно увидеть совершенно обесцененным, поглумиться над ним, заставить его разлагаться, как собственное тело. «Нет, я попросту - потолковать». И опускается на кровать. Дзержинский не собирается предъявлять каких-то требований и будет говорить с больным как друг. Монолог этот един, он довольно длинный, и с ним придется разбираться по частям. Как бы продолжая давнишний спор, Он говорит: «Под окошком двор В колючих кошках, в мертвой траве, Не разберешься, который век». Да, Дзержинской согласен с оценкой мира больным. Но он более вял и спокоен. Ко времени создания стихотворения Ф. Э. Дзержинский уже умер – от туберкулеза ли, от инфаркта… Ему, мертвому физически, но вечно живому в революционном мире, нет дела до дискомфортности мира. Кошки просто колючие – уже не ползут в крови, не пожирают Солнце. Ядовито-зеленая трава мертва. Все это неважно. Но Дзержинский приносит в беседу новую тему – безвременья (или вечности?) этого мира. «А век поджидает на мостовой, Сосредоточен, как часовой». Больному предложено сменить увлеченность пространством – оно всегда одно и то же – на понимание времени. Вот он, век – именно этот. Ждет. Интересно, что восприятие мира, пространства и целенаправленного, создаваемого людьми времени очень заметно сказалось на творчестве В. Нарбута. В 1910-х годах его стихи полнились образами плоти, мертвой, мучающейся, кровавой, расчлененной – он как будто бы из потрохов пытался воссоздать тушу, но она распадалась… После революции плоть и материя в его стихах стали иными – логичными, развивающимися; так он писал даже о малярии. Век в «ТВС» человечен. Это Антропос, движитель мира. «Иди - и не бойся с ним рядом встать. Твое одиночество веку под стать. Оглянешься - а вокруг враги; Руки протянешь - и нет друзей; Но если он скажет: «Солги»,- солги. Но если он скажет: «Убей»,- убей». Но пока нет никакого творчества, нет и движения времени. Предлагается паранойя и полное послушание. Непонятно, что делать со старым миром, с этой помойкой. Что делать с плотью, ясно – убей. Лирический герой регрессировал до состояния младшего дошкольника, его соблазняла «упихивающая» мать-мир (может быть, это она-Луна вылезла из сортира, она-Заря испакостила небо), то теперь очень авторитетное и романтическое лицо – этакий Дон Кихот Революции – предложило ему отца, которому можно уподобиться. А что же это за отцовский мир? «Я тоже почувствовал тяжкий груз Опущенной на плечо руки. Подстриженный по-солдатски ус Касался тоже моей щеки». Это сыновство тяжело и нежно. Имеется ли тут в виду ус Сталина, или же просто солдатского вида Века, неважно. Предполагается, что это мир «И стол мой раскидывался, как страна, В крови, в чернилах квадрат сукна, Ржавчина перьев, бумаги клок - Всё друга и недруга стерегло». Здесь появляются по-настоящему красные и черные тона, а ржавчина уже не мучает. Но что предлагает мертвый Дзержинский? Отнюдь не выход в мир, не прямой контакт с ним. Стол, хороший символ бюрократического сознания, становится не символом и подобием, а самим миром. Это напряженное, но менее опасное состояние – чем если ты страдаешь, теснимый миром извне, или когда мир просачивается своим ядом в тебя. Пятна крови, чернил и ржавчина похожи на мир двора. Они могут причинить страдания, замучить трудом и бдительностью – но все это поддается контролю. Здесь можно спрятаться от мира и от пораженной болезнью плоти. «Враги приходили - на тот же стул Садились и рушились в пустоту. Их нежные кости сосала грязь. Над ними захлопывались рвы. И подпись на приговоре вилась Струей из простреленной головы». В мире двора вообще не было людей. С появлением Дзержинского они возникают – как повелители или враги. Мир земли не перестал существовать – но и его используют как помойку для врагов. Враги, в отличие от мертвецов «Смерти пионерки», не воскресают, а «рушатся в пустоту». Такая Мать-Земля-Помойка куда корректнее в качестве образа Ужасной Матери, чем мать-мир, проникающий в тело. И эту Ужасную Мать можно даже не контролировать, а просто использовать. Месть миру тонко и незаметно подменяется местью врагам, достаточно абстрактным людям. Простреленная голова и кровь возникает только раз, но превращается в подпись. Мир под контролем. Все в порядке. Работай, сынок. «О мать революция! Не легка Трехгранная откровенность штыка;» Возникает третья мать – революция. С ее атрибутами и функциями не все пока понятно. Революционеры ее сами сделали – о том, как переделать таким образом живую маму, говорится в известной повести М. Горького «Мать» [8]. Пожаловаться этой матери можно как раз на то, чего требует отец – несгибаемость под тяжестью века. «Он вздыбился из гущины кровей, Матерый желудочный быт земли. Трави его трактором. Песней бей. Лопатой взнуздай, киркой проколи! Он вздыбился над головой твоей - Прими на рогатину и повали. Да будет почетной участь твоя; Умри, побеждая, как умер я». Собеседники договорились, монолог окончен. Самое главное, что предложено – отомстить миру можно и нужно. Убить или переделать, не так уж важно. На психоаналитическом языке это предложение звучит так: преврати проекцию в отреагирование, действуй. Плоть твоя значения не имеет, но смерть может обрести иной смысл – почетный и коллективный, а не одинокий и несколько постыдный смысл болезни. Что ж, добивался ли Эдуард Багрицкий такой смерти или нет, мечтал ли о ней, мы не знаем. Но нам известно: умер он в 1938 году, как редкое исключение, от астмы. Так что именно бессмысленная и негероическая смерть избавила его, быть может, от ареста и казни. Смолкает. Жилка о висок Глуше и осторожней бьет. (Значит: из пор, как студеный сок, Медленный проступает пот.) Разрешение на насилие и месть миру – вместо страха и страдания – получено. Исчез Дзержинский, и снова стала жилка на виске, пульс ее приходит в норму, приступ проходит. Вместо жара приходит прохлада, и производит ее то же самое тело. И ветер в лицо, как вода из ведра. Как вестник победы, как снег, как стынь. Луна лейкоцитом над кругом двора, Звезды круглы, и круглы кусты. Скатываются девять часов В огромную бочку возле окна. Луна-лейкоцит – важный образ: визуализация этих клеток-защитников может сделать их более активными [17]. Сейчас лейкоцит видится в своей реальной форме, понятен и в какой-то степени подвластен больному. Чуть раньше функции лейкоцитов – хелперов и киллеров принадлежали Дзержинскому как следователю и палачу – и были им переданы больному как разрешение переделывать жестоко и по-своему уже саму землю. Важно в этом исцелении и то, что появились ветер и, как сравнение для него, вода. Словно бы водой больного окатили. Вместо углов появляются куда более комфортные круглые формы, даже двор превратился в круг. Появляется нормальное время. Я выхожу. За спиной засов Защелкивается. И тишина. Земля, наплывающая из мглы, Легла, как неструганая доска, Готовая к легкой пляске пилы, К тяжелой походке молотка. И я ухожу (а вокруг темно) В клуб, где нынче доклад и кино, Собранье рабкоровского кружка. Лирический герой идет делать свое дело и из жизни не выпадает. В этом финальном отрывке наиболее интересен образ земли как неструганой доски. Такой вид ее предполагает не грубое расчленение и уничтожение, а аккуратное использование как материал для чего-то. Жесточайшая деструктивность была нужна только для того, чтобы прекратить приступ лихорадки и во время него переосмыслить свое положение в советской истории. Но изменился ли лирический герой, стал ли он мужественнее и духовно богаче – этого мы не узнаем. … Я читала «ТВС», и держалась в моем уме очень стойкая ассоциация с двумя отрывками из Ильяса Низами [16]: старик и старуха осмелились обвинять султана. Переведены эти отрывки были еще до войны – видимо, только так можно было выразить то, что реально, а не в мифе о переустройстве мира, происходило в стране. Сначала меня зацепил очень распространенный в те времена и выразительный размер. Потом – содержание обвинений. Вот что говорит старуха: Справедливости если в тебе не найду, — В день Судный свой счет предъявлю я Суду. Правосудья венца — я не вижу в тебе, Угнетенью конца — я не вижу в тебе. Царь должен народу поддержкою стать, А ты угнетаешь народ, как тать. Не стыдно ль кусок отнимать у сирот, Кто делает так, благороден ли тот? Великий вор мелкой поклажи старух, Стыдись трудовой этой пряжи старух. Ты — раб, хоть и в царское платье одет, — Какой же ты царь, раз приносишь вред? (Перевод М. Шагинян) Эти обвинения совершенно отличаются от мстительности по отношению к миру и героя «ТВС», и Дзержинского. Старуха обращается к реальному султану, персонификации власти как к человеку. Говорит ему, что не доверяет, что он безнадежен как првитель. И говорит – я буду для тебя контейнером, я запомню все, что ты делаешь вредного, походя, не замечая этого. Да и страдания тут совершенно иные – от голода, труда, произвола и разбоя. Мир сам по себе прекрасен; если читать Низами внимательно, его отношение и описание прекрасного и по природе своей гармоничного справедливого мира, что весьма типично для неоплатоников – основная прелесть его произведений. А вот и обвинения старика: Перед старым и малым не зная стыда, Ты грабишь деревни, сосешь города. Я тот, кто пороки твои подсчитал, В дурном и благом тебе зеркалом стал. Ты в нем отразился таким, каков есть, Разбить это зеркало — малая честь!.. (Перевод М. Шагинян) Старик прямо говорит: я – твое точное зеркало. Это обращение к человеку, к безнадежному нарциссу, своего рода психологическая помощь султану, жесткая и твердая конфронтация. В мире «ТВС» нет того, кто может быть персонально виновен. Это мир плоти, материи, и материей становятся «враги», отправленные в пустоту и поглощенные канавами. Мир этот ни в контакте, ни в зеркале не нуждается – его видят так или эдак в зависимости от физического состояния. Способ обращения с таким миром – холодная инструментальная агрессия. Станет ли он после этого переносим и гармоничен – непонятно. Может быть, на время и станет, и придется с ним бороться всегда. Примерно так больной человек, страдая, относится у своему телу. Этот психо-материальный мир Н. Лосский назвал царством вражды – потому что тела плотны, имеют границы и постоянно мешают друг другу; потому что в таком мире необходима смерть как следствие свободы, что не заставляет придерживаться непременно добра. Такой мир для Н. Лосского вполне обычен. и он не нуждается ни в опоэтизировании, ни в преображении и не имеет абсолютной значимости. Преображается человек, потому что Царство Божие с совершенно иными законами реально существует. и человек достигает его, преображаясь. Как это происходит? По Н. Лосскому, человек, медитирующий в горах, если достигнет преображения, то способен будет недвижно стоять во время обвала, и глыбы прокатятся сквозь него, не задев и не повредив [13]. С религиозной точки зрения – христианина ли, буддиста ли – это звучит совершенно обычно. А человека, преданного материи, такое может глубоко разочаровать. Мир «ТВС» - явное царство вражды, пока лирическому герою плохо. Ему помогла визуализация, и мир его пластичен, его мучительность зависит от состояния человека. Но где же и каков же надежный и бесконфликтный мир, доступный для атеиста? «ОТ ЧЕРНОГО ХЛЕБА И ВЕРНОЙ ЖЕНЫ…» От черного хлеба и верной жены Мы бледною немочью заражены... Обычно о жене и хлебе говорят совершенно иначе – это некая база, но она же и суета, труд, постоянное приложение сил для того, чтобы эта база была и сегодня, и завтра, и дальше… Но «бледная немочь» - иная: это скука, это другое название туберкулеза, это смерть, постоянно присутствующая и уничтожающая тебя постепенно и незаметно, как эрозия. Об этом есть прекрасная песня группы «Наутилус Помпилиус» «Умершие во сне» [15]. Песня эта вынесена в эпиграф. Копытом и камнем испытаны годы, Бессмертной полынью пропитаны воды,- И горечь полыни на наших губах... В первой строфе – царство мертвых, настоящее, связанное прежде всего с людьми. В этой строфе – царство жизни, прошлое: оно прошло и теперь, неизменное, будет всегда. Здесь нет отдельных людей, только всадники-стихия, подобная силам природы. Эти кентавры трамированы Гражданской войною, и сам переход от переживания бледной немочи к воспоминаниям – это флэш-бек, один из симптомов травмы, когда воспоминание возникает так, будто событие происходит прямо сейчас во всех своих чувственных подробностях – во вкусе полыни…. Но это не простая травма. Это не события отдельного боя, а обобщенный опыт очень важного и очень опасного прошлого. П. Левин в своей работе о травме пишет, что в травматическом переживании важно найти момент силы – благодаря ему травма перестает быть травмой и становится важным опытом, а человек, перенесший ее когда-то, преображается и выздоравливает [11]. Но «Мы» Э. Багрицкого нашли в травматическом опыте еще тогда, когда он был их настоящим. И не желают отказываться от него, не могут. Поэтому настоящее и прошлое меняются местами: именно настоящее травмирует и заставляет постепенно исчезать. Там скучно, а скука людьми переживается очень плохо – того самого момента силы в ней не найдешь. Нам нож - не по кисти, Перо - не по нраву, Кирка - не по чести И слава - не в славу: Мы - ржавые листья На ржавых дубах... Ни работа, ни слава – а ведь это и есть то самое участие в преображении мира, что Дзержинской предлагал лирическому герою «ТВС» - не подходят и прежним опытом силы, чести и смысла никак не связываются. «Ржавые листья на ржавых дубах» - уже мертвецы, и прежний жизненный смысл их мертв или пребывает в осенней спячке. Это не Я, это Мы – это множество, и очень мощное, но мертвое и ненужное. Множество, но не единство из множества, если воспользоваться выражением Стивена Кинга. Возможно, что распад былого единства из множества – и есть настоящая причина «бледной немочи», которую запускает обыкновенная домашняя жизнь. Мы - ржавые листья На ржавых дубах... Чуть ветер, Чуть север - И мы облетаем. Но и в «бледной немочи», в этой бестелесности и обездушенности, есть очень важный ресурс – способность оторваться и улететь прочь. Но куда – прочь? Прежнего времени больше нет. Чей путь мы собою теперь устилаем? Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут? Потопчут ли нас трубачи молодые? Взойдут ли над нами созвездья чужие? Мы - ржавых дубов облетевший уют... Бездомною стужей уют раздуваем... Если вчитаться внимательно, то окажется – листья одновременно летят и лежат. Их смерть – исчезновение в ночи и в то же время – некая уютная подстилка. Проблема – не в травме: в разрыве связности времени. Ностальгия имеет здесь основное значение – Гражданская война со своими смыслами была, и эти смыслы не желают изменяться. А разрыв во времени, видимо, не может быть восстановлен – Мы не знают, кто и что сменит их, когда они просто уютно лежат и ничего уже сделать не могут. Они одновременно свободны и бессильны. В лечении травмы, в восстановлении нуждаются не только эти Мы, но, главным образом, само время, сама советская история. Исцеления этого не произошло, она до сих пор состоит из разрывов. Когда я училась в начальной школе, ученикам были ближе Революция и Великая Отечественная, а не 60-е годы и не ближайшие к ним 70-80-е. Первый разрыв создан Революцией и Гражданской войной – может быть. общественная паранойя 30-х была попыткой как-то его залечить, завершить и сделать прошлое несуществующим. Великая Отечественная Война послужила стержнем для советской истории. Перестройка и 90-е создали еще один разрыв исторического времени, и его пытаются «залечить» так же, как и в 30-х: приблизить то, что кажется надежным (Великую Отечественную Войну и «Православие, Самодержавие, Народность»), идентифицироваться с ним, а все остальное особо не помнить, не воплощать в слова, как опыт в основном травматический. Так что переживания Мы Багрицкого напрямую касаются многих из нас самих. И наших семейных историй в последних трех-четырех поколениях. Мы в ночь улетаем! Мы в ночь улетаем! Разрыв во времени не закрыт, и остается надежда улететь в другой мир, хотя бы в ночь. Эти ночные листья и ночные всадники улетают и возвращаются, память о прошлом и ностальгия возникают снова и снова. Об этом есть множество стихов, написанных в 20 – 30-е – «Рабфаковке» М. Светлова, например [18]. Или мало известное сейчас стихотворение В. Луговского [14]: По безлюдным улицам, в час полночной мглы Пролетают всадники, как черные орлы. Листья осыпаются, норд течет рекой,- Ты еще не видела полночи такой. Дымные составы волокут мазут. Дом. Ты моешь волосы в голубом тазу. Пар и шелест пены снуют над головой, Сбоку ухмыляется череп восковой. От хребта оторван он, выварен в котле, Здесь ему просторно на девичьем столе. Дырка у надбровья,- тут входила смерть, Тут хлестала кровью смерти круговерть… Всадники – не беспомощные листья. С их появлением ночью перемешиваются времена: пятнадцать лет назад был убит тот, чей череп изучает нынешняя девушка. Связь времен восстанавливается почти насильственно. Но стихотворение «Девушка моет волосы» – тема отдельного исследования, и здесь будет уместен только этот его отрывок. Героической смерти постепенно приходит конец. Вместе с нею изживает себя и идея бессмертия – хотя бы вечно важных подвигов и славы. Смерть становится обыденностью, очень похожей на жизнь. Ее можно освоить и больше не бояться. Такой опыт переживания смерти тела обобщил в одном из своих стихотворений И. Сельвинский [19]. Бояться смерти, что бояться сна: Она, бедняжка, вовсе не страшна. Боится смерти только наше тело, Но это уж совсем другое дело. Предсмертные страданья из лихих… Но сколько раз мы испытали их В теченье жизни! Сколько умирали, Не умерев. Так, значит, не пора ли Возвыситься над смертью? Ведь она На сотни возрождений нам дана, Воскреснем мы не у Господня трона, А под ваяньем бога Электрона. Упрямый скульптор, он наверняка Одних и тех же лепит все века. Значимость смерти и индивидуальности здесь отвергаются совершенно. Умрет не Я, умираем Мы, и Нас же когда-то и где-то налепит бог Электрон. И протестует против этого А. Тарковский [22]: Смерть никто, канцеляристка, дура, Выжига, обшарканный подол, У нее чертог - регистратура, Канцелярский стул - ее престол. И постепенно уходит потребность преобразить свою собственную смерть, придать ей хоть какую-то трансцендентность. Но остается некий разрыв между обыденным и мифическим временем героев, куда можно ускользнуть. Эта тема особенно характерна для В. Крапивина, для его книг о травмированных мальчиках. Здесь я для сравнения со стихами Э. Багрицкого приведу только одно стихотворение-песню из трилогии «Голубятня на Желтой поляне» [11] В. КРАПИВИН Звёздной ночью осенней Улечу из гнезда. На будёновке серой — Голубая звезда. Голубые петлицы — В них клинки скрещены. Рвётся синяя птица В небо гневной войны. Что возвращает нас в уже мифическое прошлое? Размер стиха, очень распространенный в ранней советской поэзии. Реальная вещь – буденовка кавалериста. Головной убор может означать не только и иногда не столько Персону, сколько Самость. С переменой головного убора наступает трансформация героя. Но что здесь одновременно и похоже, и отличается от поэтического видения Э. Багрицкого? Скрещенные клинки присутствуют только как эмблема на буденовке – значит, кто-то преображается только в фантазии. Кроме того, лирического героя Э. Багрицкого звали из обыденного мира ржущие лошади – а тут синяя птица рвется в небо. Синяя птица – персонаж совершенно мифический, и имеет она отношение не к реальному запасу жизненной силы, который некуда применить (как боевого коня в современном поэту дворе), а к воображению. Сама война – это миф, очень похожий на предсмертное видение Вали-Валентины: война происходит в небе. Стих В. Крапивина очень облегчен, комфортен для чтения, плотских подробностей в нем очень и очень мало. Читателя приглашают не к ностальгии, не к переживанию травмы самого времени, а к уходу в некий мир мечты. Верный конь меня знает — Не уронит с седла. Жаль, что шашка стальная Мне пока тяжела. Но нагану я верю — Не изменит в огне. ...Барабан в револьвере. Барабан на коне. Герой – мальчик. Холодного оружия у него нет, шашка ему тяжела – и поэтому близкого контакта со смертью, болью, расчленением и смертной плотью не будет. Наган – оружие дистантное. Сил оно придаст, уверенности в себе – тоже. Наган означает принадлежность Революции или вообще к некоей силе, сражающейся против Зла за Справедливость. Конь служит прежде всего опорой и обеспечивает безопасность. В классическом юнгианском понимании конь – воплощение животной тени героя, его энергии, агрессивной и сексуальной, но тут мальчик сидит на коне как младенец на ручках у мамы или бабушки. И тут же оружие превращается в барабан. Барабанный бой призывает, воодушевляет и ведет. Но лирический герой стихотворения не трогает его, и барабан пока молчит. Наши парни хохочут — Блеск по белым зубам: "Ты зачем приторочил У седла барабан? Это дело пехоты — Топать с маршем везде. Нам совсем неохота Оставлять лошадей..." Эта строфа интересна тем, что обозначает противостояние: вот настоящая война, где мы сражаемся на конях; а во у тебя война какая-то не такая. Вероятно, воображаемая. Так что В. Крапивин прекрасно осознавал, что ведет не к реальности исторической травмы, а к некоему мифу, возможно, исцеляющему. Усмехаются парни, И слова их верны: Гулкий топот конармии — Пульс гражданской войны. Только мне после боя, У ночного костра, Снится небо иное И другая пора: В этой строфе увиденное противоречие подтверждается еще раз. Дремлет летнее поле, Тонко птица звенит. Позабыты все боли. Чист и ясен зенит. В этом ясном затишье Ласков солнечный свет. ...И выходят мальчишки, Вдаль идут по траве. Лирический герой переживает чистейший ресурсный образ: согласно принятому в символдраме способу интерпретации образов, это Луг – с визуализации Луга начинается почти любая серьезная работа. Луг символизирует ранний материнский опыт. В этой строфе, в отличие от «Смерти пионерки» и «ТВС», материнские содержания совершенно позитивны: рассвет, ясность, пение птицы, тишина. Этим ресурсом не страшно и нужно воспользоваться, пережить его в воображении – и вот мальчишки уходят по траве. Такая мать не просто поддержит, но и отпустит, когда придет пора. Но: прежде всего возникает образ поля. Поле, в отличие от луга, окультурено. Появление поля можно трактовать как чрезмерную конформность того, кто видит образ – он создает нечто заданное, идеализированное, не совсем верно отражающее реальность. Возникает подозрение, что лирический герой В. Крапивина – своего рода Крысолов с барабаном, он обещает совершенно идеальные переживания мира… Над лугами, над лесом — Тишина, тишина. Лишь из песен известно, Что бывала война. От невзгод отгороженно Можно жить не спеша. ...Почему же тревожен Их мальчишечий шаг? И второй раз В. Крапивин вступает в диалог с сами собою: пусть все хорошо, но именно прекрасный покой и настораживает. Какой-то опыт травмы есть, и ему не дано воплотиться в столь идеализированном мире. Что подняло их рано? Чей далёкий призыв? Может, в их барабанах Эхо дальней грозы? Пальцы палочки сжали, Как сжимают наган. Травы бьют по изжаленным Загорелым ногам... Барабан каким-то образом оказался у мальчиков – этих или каких-то других юных барабанщиков, без контекста всей трилогии понять нельзя. Связь времен восстановлена – тем, кто видит будущее из прошлого, но и мальчиками тоже. Что ж, мальчишек призвали, и они идут на зов. Дальше резко меняется длина строф, но размер остается прежним. Тревога становится более явной. Вам никто не расскажет, Что разбило их сон. Эти мальчики — стража На границах времён. Появляется третья сторона – некие Вы, слушатели или читатели. Мальчики соединяют время? Или разделяют его периоды? Так или иначе, именно им предназначено сторожить нормальную связь времен. В книгах В. Крапивина пространство мира настолько фрагментировано, а время рвется так легко, что герой очень легко может растеряться, в какое где и когда он попал. Такая фрагментированность мира может быть связана не только с с травмой, но и с непереносимой скукой реальности – поэтому-то герои Крапивина, как и многие другие персонажи фэнтези, предпочитают не возвращаться в свой мир (это характерно для героев сказки), а остаются в подаренном им новом: там они значимы, их дела имеют важный смысл, они могут бороться со злом и побеждать. Они струнками-нервами Чуют зло тишины: "Нет, ребята, не верим мы В слишком тихие сны. Такое переживание – опасность тишины, мира, нормальное самочувствие только в экстремальных ситуациях – признак травмы, ставшей образом жизни. Дальше строфы снова становятся довольно длинными – это тревогу сменяет размышление, попытка понять этот тихий мир. Что-то стали на свете Дни беспечно-легки. На уснувшей планете Прорастут сорняки. Чья-то совесть задремлет, Чья-то злоба взойдёт, И засохнут деревья, И моря стянет лёд..." Материнский мир надежен, но способен на все – если будет слишком хорошо, то он превратится в мир зла и гибели. Хорошая мать может зачахнуть и умереть: такое часто происходит в сказках, например, сказка «Василиса Премудрая» [6] начинается именно с этого. А мальчики-барабанщики и приглашают в абсолютно хороший материнский мир, и контролируют его, чтобы абсолютно хорошая мать постепенно не превратилась в мать-смерть. По сути, они препятствуют нормальному существованию архетипа Великой Матери, ведь он предельно амбивалентен. Солнце плечи им трогает, Ветер спутал вихры. И быть может, тревога их — Что-то вроде игры. Но скользит тёмным крылышком Тень по сжатым губам. ...Я вот этим мальчишкам Свой отдам барабан... Если для мальчишек боевое прошлое становится миром мечты, то для лирического героя ресурс – именно они, стражи времен. И он поступает своеобразно: отдает барабан, сам не становится ни Ветерком, ни стражем. Эти мальчики не принимают само существование смерти как уничтожения или иссыхания, эрозии. Недаром для них существует особый ритуал инициации [10]: если мальчик сумеет переплыть разграничивающую миры Реку, выучить там некое заклинание, прыгнуть с башни и в падении прочесть его, то он превратится в Ветерка. Он сможет менять форму – превращаться или в мальчика, или в небольшой смерч. Он не погибнет, но навсегда превратится в Ветерка. За это он заплатит отчуждением от мира людей: сможет на короткое время преврашаться в ребенка-подкидыша, жить в семье до возраста своей прежней гибели, а потом тосковать по родителям, друзьям и утраченному миру. Так сепарация воспринимается как смерть. Ветерки очень притягательны – и не исключено, что многие мальчики предпочли бы такую живую смерть обыкновенной человеческой жизни и смерти. Может быть, именно такой мир – вечного детства или юности, бдительности и охраны, огромной ответственности, которая реализуется как игра, и улетают герои-листья Багрицкого, возвращаясь потом всадниками полночи в стихотворении Луговского? Литература: 1. Х. -К. Андерсен, «Русалочка» - http://www.chitaikin.ru/rusalochka12.htm 2. Э. Багрицкий, «Контрабандисты» - http://www.stihi-rus.ru/1/Bagrickiy/17.htm 3. А. Беляев, «Голова профессора Доуэля» - http://lib.ru/RUFANT/BELAEW/doul.txt 4. Ю. Березкин, Е. Дувакин, «Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог» - http://ruthenia.ru/folklore/berezkin/ 5. У. Берроуз, «Дикие мальчики» - https://www.e-reading.club/book.php?book=5859 6. «Василиса и Премудрая» - 7. А. Гайдар, «Сказка про военную тайну, Мальчиша-Кибальчиша и его твердое слово» - http://lib.ru/GOLIKOW/boy-kib.txt_with-big-pictures.html 8. М. Горький, «Мать» - http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0003.shtml 9. В. Крапивин, «Голубятня на желтой поляне» - https://archive.org/details/KarapivinGolubyatnaCd138 10. В. Крапивин, «Звездной ночью осенней…» - http://www.rusf.ru/vk/stihi/tom_3/3_10.htm 11. П. Левин, «Пробуждение тигра – исцеление травмы» - 12. О. Лекманов, М. Свердлов, «Для кого умерла Валентина» - журн. «Новый мир», № 6 – 2017. 13. Н. Лосский, «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция» - 14. В. Луговской, «Девушка моет волосы» - http://kcherepanov.livejournal.com/86400.html 15. «Nautilus Pompilius», «Умершие во сне» - http://naufan.com/text_umershie_vo_sne.html 16. И. Низами, «Пять поэм» - https://www.e-reading.club/book.php?book=1023361 17. К. и С. Саймонтон, «Психотерапия рака» - http://www.klex.ru/8yb 18. М. Светлов, «Рабфаковке» - http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=9628 19. И. Сельвинский «Бояться смерти, что бояться сна…» - 20. А. и Б. Стругацкие, «Гадкие лебеди» - https://www.e-reading.club/book.php?book=55028 21. А. Тарковский, «Четвертая палата» - http://ruthenia.ru/60s/tarkovskij/4_palata.htm 22. А. Тарковский «Смерть никто, кацеляристка, дура..» - 23. К. Г. Юнг, «Психология переноса» - 24. И. Ялом, «Экзистенциальная психотерапия» - https://www.e-reading.club/book.php?book=68150 https://www.proza.ru/2017/11/21/1767
  15. Из "Осеннего деграданса" ПЕСНЬ О ГОМЕОПАТИИ А как славный мой царь - миротворец и лекарь - слёз моих вещество расщеплял на молекулы и шутам раздавал, палачам и любовницам, чтобы чашам их тоже слезами наполниться. Есть такая метОда старинной традиции: чтобы хворям людским в бесконечности длиться, тело чувств убивать, изымая подробно и подобных себе заражая подобным. Чтоб не стать человекам железа железней, всем полезно вкушать от единой болезни.
  16. Сверни с проезжей части в полу- слепой проулок и, войдя в костел, пустой об эту пору, сядь на скамью и, погодя, в ушную раковину Бога, закрытую для шума дня, шепни всего четыре слога: - Прости меня. 1971 Спасибо Диане Давтян!
  17. Благодарю тебя, воздвигнувший копьё над безобразьем сумрачной нирваны, изобретающей красивое житьё наперекор любви обетованной. До многодетной доброй Хайфы ползвонка. Комфортны щедрой Устинки чертоги. А нить поэзии бездомна и тонка. И не понять, куда ведут дороги. Крутясь у беса на бессонном поводке, устану, и приснится: «Аллилуйя!..» Я припадаю к верно-радостной руке и перстень окровавленный целую.
  18. Реформация неизбежна 5 ДНЕЙ НАЗАД ДИАКОН АНДРЕЙ БЕЛОУС Весь христианский мир, не считая РПЦ и РФ, отмечает в этом году пятисотлетие реформации. Протестанты его празднуют, католики пишут про «как мы дошли до жизни такой». Оценки самые разные: от начала эры свободы и экономического процветания до варварского уничтожения христианской культуры целых народов и причины религиозных войн. Раз так, то и нам нужно или повторить ее, или ни в коем случае не допускать. Например, сделать вид, что ее просто не было. Но мне хотелось бы сказать о том, что обычно забывают. Причины реформации Обычно среди них вспоминают о разврате вокруг папского престола, семейке Борджиа и прочих прелестях эпохи Возрождения. Но дело совсем не только в Риме. Дело в том, что это становилось нормой по всей Европе. Это был не первый случай, когда Католическая Церковь переживала подобный кризис, но раньше появлялись движения за возрождение церковной жизни, и перемены происходили изнутри. И в этот раз появилось «Общество Иисуса», но появилось оно через 15 лет. Здесь иные католики говорят «вот видите» и заявляют, что Лютер просто поторопился и реформация — чуть не роковая случайность. Если бы Лойола родился раньше Лютера, тот бы мог просто вступить в иезуиты. Ну, конечно, мог бы. А могло бы и не быть никакого «общества». Обычно, живущим в роскоши епископам не слишком нравится идея очищения церкви. И, если посмотреть с другой стороны, все предыдущие внутренние обновления католичества тоже начинались с внешних вызовов и разделений в ней. Время свв. Франциска Ассизского и Доминика — это эпоха альбигойских войн, когда пограничье Франции и будущей Испании стало государством гностиков, а их проповедники ходили по всей Европе. Реформы папы Иоанна XXII — это время «великой схизмы», когда половина европейских государств считала его самозванцем. Даже оба Ватиканских собора были ответами на кризис, а не его причиной. Сначала люди стали все меньше и меньше ходить на мессу, а уже потом случилась богослужебная реформа, включая и перевод на национальные языки. Через 450 лет после реформации, если что. Если что, эта тема обсуждалась и до реформации, и до Лютера, и раз за разом в этом отказывали. Теперь посмотрим на карту. Католические страны, в основном, говорят на романских языках. Латынь для них — тот же старославянский для нас. Что-то понятно почти без перевода, что-то нужно учить, но учить это им гораздо легче, чем жителям Германии или Скандинавии. В южных городах латынь знают не только юристы и врачи, но и купцы с их сотрудниками, дворяне (а процент дворян в республиках выше, чем в королевствах, и получить дворянство проще). В общем, латынь знает не только элита, но и значительная часть среднего класса и даже простолюдин, регулярно ходящий в церковь, думает, что понимает богослужение. Он, конечно, много что понимает не так и половину додумывает, но для обычного жителя Бранденбурга это просто чужой язык, который он не понимает вообще. Конечно, есть франкоязычные протестанты (они, в основном, сохранились в Швейцарии) и германоязычные католики (Австрия, Бавария и не только), но в целом разделение получилось именно такое. А между ними — другие народы Европы, тянувшиеся то к одному, то к другому. Среди чехов огромное число протестантов, да и началось там все даже раньше, чем в Германии. В Польше победило католичество, а в Литве, которая была с ней в одном союзном государстве, утвердился протестантизм. В общем, что это значило-то? Идеи того же перевода богослужения и Библии обсуждали до реформации и получали в ответ отказ за отказом вместе с приказом «разобраться». Обычный механизм самоочищения перестал работать. Но почему? Есть простое объяснение, что люди прочитают из Писания, что епископ не должен жить в роскоши, что в Библии нет про индульгенции и, вообще, каждый начнет толковать все, как ему вздумается, и единству Церкви придет конец. Наверное, в нем есть определенная доля истины. Но дело не только в этом. Главный конфликт средневековья – спор о власти между церковной властью и королевской. Кто настоящий «наместник Христа» — Папа или Император. Спор начался примерно во времена Златоуста и закончился для католиков на Первом Ватиканском соборе. Победил Папа. Победил, отчасти от того, что исчезли его противники в споре. Император стал фактически королем Австрии, Испанская империя потеряла колонии, и даже Португалия вернула свою независимость, Французское королевство исчезло, и возвращение Бурбонов имело не больше сторонников, чем у нас сейчас реставрация Шуйских (а Василий Шуйский, между прочим, последний русский царь из династии Рюриковичей). Католические короли и сейчас получают священное помазание, но не могут тягаться с папой по влиянию на церковную жизнь даже в своих королевствах. Но тогда было не так. Священное миро и священная кровь казались не меньшим основанием власти в христианском мире, чем тройная корона Папы. А то и большим, потому как «сколько дивизий у Папы Римского»? У Папы была, возможно, самая сильная армия в Италии, но с армией Франции, Германии или Испании она тягаться не могла. Император хотел сам считаться главой церкви, а каждый Карл или Людовик – быть «почетным святым и почетным Римским папой нашего королевства». Ну, если не каждый, то каждый второй. Реформация попала на подготовленную почву, и короли ухватились за эту возможность. Одни прямо становились протестантами, другие угрожали этим и требовали от Рима уступок. А на это накладывался и национализм, только что ставший в Европе мейнстримом. Зачем нам подчиняться Папе, если мы можем иметь свою, национальную церковь. Например, Церковь Англии. Так и вышло, что реформация освободила церкви от далекой и относительной власти Рима, но подчинила ее местным правителям. Как молиться — решал теперь не далекий Римский папа, а король Англии, например. Свободу во внутренней жизни эти церкви получили не в XVI, а в XIX веке, и тоже из-за того, что власть монархов ослабла или вовсе исчезла. «Протестантизм уничтожил культуру»… Это тоже не совсем так. Конечно, погибло немало статуй и изображений, были разрушены некоторые церкви, но делали это чаще не традиционные протестанты, а фанатичные реформаторы. С традиционными же все немного сложнее. Очень многое они потеряли от того, что за «возрождение первохристианского богослужения» взялись люди, не имевшие представления об истории богослужения. Потому как наука такая была на уровне «если ап. Петр использовал опресноки, то он служил по римскому обряду». Соответственно, наоборот — если он использовал квасной хлеб, то по служебнику 1497 года, изданному в Венеции или в Москве. Вроде бы как в таких условиях то, что не нравится реформатору, он объявит поздними вставками, а то, что нравится – оставит. Кальвину не нравилось все, а Елизавете Тюдор почти все нравилось, Лютер был где-то посередине. Вроде как кошмар и ужас, но тут есть два момента. 1. Из-за этого в богослужении англикан и, в меньшей степени, лютеран остались местные особенности, которых в католичестве стало заметно меньше после Тридентского собора. 2. Католики возмутились и стали писать, что все вы правите неправильно, и Никон, собака, все святые книги извратил. Ой! Это не отсюда, но к месту. Если в Европе историю богослужения стали изучать из-за споров католиков и протестантов, то у нас процесс пошел из-за полемики со старообрядчеством. В истории богословских споров католиков и протестантов родились многие принципы и методы, которыми сейчас пользуются все гуманитарные науки. Например, критика источников, анализ текста. Споры о том, мог ли апостол Павел написать Послание к Тимофею и не подделка ли Послание Иакова, дали нам те методы, которыми сейчас определяют, написал ли оду Овидий или подражатель XV века. Реформация вывела богословие из университетских гетто, сделало его жизненным вопросом, чего не было в христианском мире (ни на Востоке, ни на Западе) уже тысячу лет. Можно было сказать, как во времена Григория Богослова: «Я иду в баню, а меня спрашивают о латыни. Спросишь, сколько стоит хлеб, а тебе говорят о пресуществлении». И так было не только в протестантских странах, но и в католических, а гравитационными волнами задевало и далеких православных. Скажем, наш Стоглавый собор не только начался во время продолжавшегося Тридентского, но и вопросы решал примерно те же. Увы, без кафедр теологии в университетах (да и без университетов, если на то пошло) решал он их гораздо хуже. Религиозные войны Европейские королевства всегда воевали друг с другом. Если посмотреть на историю, любая из стран Западной Европы воевала со своими соседями гораздо чаще, чем с Россией. Феодальные войны коалиции герцогов против своего короля тоже не были чем-то необычным, а в Германии так и вовсе было странно, если их не было лет 50. Но реформация дала им религиозную основу, вовлекла в них народные массы. Эти войны стали более жестокими, и если раньше местные крестьяне были ценным ресурсом, который во время войны старались не трогать (грабили, если денег на фураж не было, но не уничтожали), то теперь иноверные крестьяне были еретиками и врагами, которых нужно уничтожить. В общем, это был кошмар, который закончился законами о веротерпимости, когда стало ясно, что «окончательного решения религиозного вопроса» добиться невозможно, потому как силы обоих сторон в масштабе Европы примерно равны. Эти законы были несовершенны, часто в них была дискриминация религиозных меньшинств, но они гарантировали, что вот этими «еретиками» не будет заниматься ни королевское правосудие, ни даже местная инквизиция. Быть гугенотом во Франции XVIII века больше не преступление, равно как быть католиком в Пруссии, хотя уход из «господствующего исповедания» им очень даже может быть. Так что полная веротерпимость и равенство — это уже конец XIX века, но это тоже продолжение той истории. Реформация в современной России Она (реформация) не то, что невозможна, она идет. Просто о ней не принято говорить так. Возьмем, областной центр Н-ск. В нем есть двадцать православных храмов, в которые в среднем в воскресенье приходит по 200 человек. Итого – четыре тысячи. В некоторых из них две литургии и цифру можно поднять до 4 500 человек. Это люди, которые, в целом, принимают порядки в РПЦ. Кто-то из них хочет службу на русском, а кто-то требует запретить все вокруг, но уходить они не собираются и активно протестовать могут до определенного предела. А еще в городе есть десяток протестантских церквей, в которых по нескольку служб за день, с утра до вечера. Если это центральная Россия, число их прихожан будет сравнимо с числом православных, если Сибирь – превосходить. Есть ниша и для тех, кому РПЦ не нравится, но хочется и русского языка, и традиции. Ее занимают католические приходы латинского обряда. Соответственно, человек, которого не устраивает ситуация в РПЦ прямо так же, как Лютера, может уйти куда угодно — от старообрядцев до баптистов, а не биться головой об стену. Остановить его может только убежденность, что вне РПЦ и признанных ей Поместных Церквей (список периодически обновляется) нет ни благодати, ни спасения. Собственно, поэтому-то иерархия РПЦ и свернула экуменизм внутри России. Если кардинал будет молиться в алтаре Храма Христа Спасителя, верующие могут подумать, что они такие же христиане, и уйти к ним. Поэтому же МП не борется с «борцами с экуменизмом». Им можно даже патриарха критиковать — пока они сами не объявляют об уходе из МП, никто их не преследует и не притесняет. Факт же в том, что люди «голосуют ногами», и число практикующих православных и протестантов в России примерно равно. Так что «реформация в России» и так уже случилась. Просто ее у нас не замечают ни РПЦ, ни государство (и слава Богу, хочется добавить, а то начнут запрещать). В общем, власти РФ не отмечают юбилей реформации, чем еще раз доказывают правоту старого гэбиста Андропова, и спустя 35 лет после его смерти они все еще не знают общества, в котором живут. http://ahilla.ru/reformatsiya-neizbezhna/
  19. Он отказался снять крестик и был обезглавлен: в Москве представили фильм о герое Родионове, погибшем в Чечне Игорь Балдин 19:06 20.10.2017 Мать солдата 17 раз ездила на переговоры к боевикам, чтобы забрать тело сына и доказать, что он не дезертир, а герой. Двадцатого октября в Москве представили документальный фильм «Мой сын рядовой Родионов» о подвиге двух людей. В центре внимания – повествование матери, которая похоронила сына, Евгения Родионова. События произошли в разгар первой чеченской кампании на границе с Ингушетией в селе Бамут. Только прибывшие с учебки новобранцы, среди которых был рядовой Евгений Родионов, несли службу на пропускном пункте. Ночью к шлагбауму подъехала машина скорой, внутри которой были террористы из банды полевого командира Хайхороева. По словам Павла Кузнецова, участника контртеррористической операции в Чечне, сослуживца Евгения Родионова, бандит Руслан Хайхороев вез в двух машинах большую партию оружия. Российские военные осуществляли досмотр этих машин. Боевики взяли нескольких пограничников в плен. Затем была холодная сырая камера и три месяца пыток. Боевики заставляли Родионова принять радикальный ислам и перейти на их сторону, но рядовой не согласился. Двадцать третьего мая 1996 года, в 19-й день его рождения, террористы предупредили: если он не снимет крест, сегодня же казнят. На это русский солдат снова ответил отказом. Тогда террористы обезглавили пограничника. «Евгений Родионов, по сути, советский мальчик. Он ходил в советскую школу, был пионером, не являлся монахом и тем не менее совершил такой подвиг», – считает режиссер документального фильма «Мой сын рядовой Родионов» Роман Зимин. Эту картину Роман Зимин снимал два года. Он говорил и с сослуживцами Родионова, и с жителями Чечни, которые называют русского солдата своим героем, но самое сильное впечатление на него произвела мать рядового – женщина, достойная отдельного фильма. Тогда, в мае, она получила телеграмму из части, которой не поверила ни на секунду: «Ваш сын – дезертир». Она тут же собрала вещи и отправилась на поиски, одна пробиралась через блокпосты. Выходила на связь с боевиками, которые не раз ее избивали, пока наконец, девять месяцев спустя, не встретилась лицом к лицу с полевым командиром Хайхороевым. После долгих уговоров он согласился отдать ей тело рядового, но за большие деньги. Заложив квартиру, она выкупила у террористов тело своего сына, но вскоре опять вернулась в Чечню – забрать его голову. Рядовой Родионов не дезертир, а герой – благодаря его матери об этом узнала вся страна. Посмертно солдата наградили орденом Мужества. «Семнадцать раз торговаться за могилу. Семнадцать раз встречаться, плакать. Но никогда не унижаться. Хочется порой себя ущипнуть, мне все еще кажется, что какое-то кино идет, что это не со мной. Удивительно то, что солдаты из армии НАТО стали презжать к Жене на могилу. Они приезжают, чтобы поклониться. У Жени на могиле бывают мусульмане», – рассказала Любовь Родионова, мать Евгения Родионова. Родионова чтит весь православный мир. В Сербии, Болгарии, России рядового предлагают канонизировать, пишут иконы. А жители Чечни ставят крест – в память о герое. ■
  20. 30 октября 2017 г. 14:34:52 Назад от цивилизации. Почему древняя религия вновь становится популярной Бывший москвич рассказал, как уехал из столицы в Белгородскую область, чтобы жить в гармонии с природой Велеслав ещё в столице загорелся идеей гармонии человека и природы. Фото из личного архива Лада, Сварог, Перун – в названиях небольших местных фирм всё чаще просматривается интерес к древнеславянским богам. И в соцсетях число сообществ, пропагандирующих языческие культы, за пару лет выросло в разы. Их называют неоязычниками. Хотя, по мнению учёных, к древним они не имеют прямого отношения. Журналисты «Белгородской правды» побывали в гостях у жителя Борисовского района, которого им рекомендовали как одного из «продвинутых» неоязычников. Обычные люди Встречаемся на небольшой полянке у санатория Красиво. Деревянный указатель гласит: «Поляна любви». От обычной опушки она отличается только дубом, увешанным разноцветными ленточками. По его словам, в древности такие места назывались «местами силы», которые наши предки умели очень хорошо чувствовать. Велеслав приветлив и вежлив. Никаких языческих амулетов. Густая борода, льняная рубашка, камуфляжные брюки, на поясе болтается нож. Сразу пояснил, что живёт со своей семьёй обособленно, не вступая ни в какие языческие объединения. — Судя по имени, вы выделяете какого‑то конкретного бога? — Нет. Когда мы созерцаем природу, то не можем сказать, что главнее – небо, земля, солнце. При отсутствии хотя бы одного элемента живые организмы не смогут существовать. А имён, имеющих славянскую основу, в современном мире очень много. Владимир, Ярослав, например. Моего сына зовут Яромир. А Велеслав – от Велеса. Славяне подразумевали его как мудрого бога, который покровительствовал богатству. Велеслав Донской. Фото Вадима Заблоцкого О Москве не скучает Велеслав не любит, когда его называют неоязычником. Впрочем, по отношению к нему это слово действительно звучит странно. Ещё несколько лет назад он был госслужащим в столице. А сегодня живёт земледелием и воспитывает троих детей, совмещая всё это с юридической практикой. Рассказывает, как, определившись и нащупав научную базу, загорелся идеей гармонии человека и природы. Супруга Екатерина, с которой он познакомился на празднике летнего солнцестояния (в ночь на Ивана Купала), полностью его поддержала. Пара приобрела участок земли в Белгородской области. — А почему не родовое поместье? Вы имеете отношение к «Звенящим кедрам»? — Наша семья наблюдает за этим явлением. Издания Владимира Мегре призывают людей жить на гектаре земли. Почему нет? Главное, чтобы эти люди жили в гармонии с природой, осознавая себя как её часть. Нам же вполне хватает участка, чтобы прокормить семью и поделиться излишком, – отвечает он. Сегодня для семьи бывшего москвича Велеслава язычество – не религия, а, скорее, образ жизни, практическая философия. У предков они учатся, в первую очередь, земледелию и социальным взаимоотношениям. В качестве примера приводит общинный дом, который до недавнего времени существовал в селе Никитском Борисовского района. Со слов старожилов, он служил не только резервным складом для зерна. Любой погорелец, семья, попавшая в трудную ситуацию, могли жить там. А в случае гибели урожая местный житель мог позаимствовать зерно со склада, при возможности вернув его обратно. Бездрожжевой хлеб по старинному рецепту. Фото Вадима Заблоцкого Услышать другого Велеслав убеждён: несмотря на то что большинство белгородцев исповедуют христианство, элементы язычества встречаются в нашем быте постоянно. Разделить современные и древние традиции так же сложно, как желток и белок в свежем яйце. Языческая мифология сохранилась в наших сказках, ту же сущность имеет под собой русская хороводная культура, ряд детских и ролевых игр. — А христианские традиции вы поддерживаете? — Некоторые – да. Например, в воскресенье стараемся не работать. Важно уважительно относиться к людям, которые нас окружают. Одному легче осознавать мир через православие, другому через буддизм. Главное, чтобы твоя система взглядов не мешала жить другому человеку. Велеслав говорит откровенно. Заметно, что синдром избранности, который часто диагностируют неоязычникам, у него отсутствует напрочь. На выборы ходит, но за политической ситуацией особенно не следит – в доме намеренно нет телевизора. К вере подходит как исследователь, а не как мистик, старается читать больше по теме. И «покой мятущейся души» ищет не в экзотических землях, а в глухих уголках собственной. Как жить гармонично Однако при всём стремлении «жить на земле» Велеслав от благ цивилизации не бежит. Наоборот, пытается найти пути, объединяющие деревенский образ жизни с городским бытом. Например, в работе использует мобильный телефон и компьютер. Занимаясь органическим земледелием, не отказывается от современной техники вроде газонокосилки, но при этом категорически против агрохимикатов. Велеслав Донской с дочкой Златой. Фото Вадима Заблоцкого Детей у Велеслава трое. В детсад они не ходят и при желании помогают в домашнем хозяйстве. Каждую неделю семейство проводит мастер-классы по приготовлению бездрожжевого хлеба по старинному рецепту, который сильно отличается от промышленного. — Раньше мы продавали баранину, сейчас козий сыр, молоко, масло, хлеб, – рассказывает он. – Продукты делаем для себя, а когда получается больше, чем нам нужно, продаём или обмениваем их. Это делается не ради рентабельности хозяйства, а чтобы показать личным примером, как гармонично можно жить на земле. — Ваша супруга тоже трудится на земле? — Да, и совмещает это с профессией. Она графический дизайнер. — Язычество предполагает отношение к женщине как к богине. Как вы считаете, женщина должна работать? — Корректнее говорить о свободном выборе. Если у неё есть талант, то почему она должна его прятать? Я не делю людей по конфессиям. Если мы хотим жить мирно и долго, то должны уважать друг друга. Для примера: мне довелось общаться с турками-месхетинцами, которые давно живут в Белгородской области. Это высоконравственные люди, которые взяли из ислама всё лучшее. Их женщины не вульгарны. И то, что они смогли сохранить это в нынешних условиях, делает им честь. Без счёта и звания Сколько всего неоязычников в регионе, сказать трудно – явление это относительно новое и малоизученное. Одни регулярно совершают обряды, другие ограничиваются фестивалями народной культуры, третьи свои взгляды вообще не афишируют. Посчитать, сколько тех, кто сам так назвался, а кто действительно живёт как язычник, невозможно. Но очевидно, что львиная доля людей, симпатизирующих неоязычеству, – из разряда сомневающихся, тех, кто принимает религию за чистый патриотизм. Регистрировать себя как религиозную организацию в Минюсте современные язычники не торопятся. Во‑первых, это противоречит их внутренним правилам. Во‑вторых, привлекать к себе внимание и попадать под наблюдение никому не хочется. Местные религиоведы полагают, что в нашем регионе неоязычники пока просто не сложились как религиозная группа. В большинстве своём они находятся в стадии «клуба по интересам». Оживление же древней религии на Белгородчине стало возможным во многом благодаря усилиям людей, увлекающихся фольклором и этнографией. Мнение Сергей Лебедев, социолог-религиовед, профессор НИУ «БелГУ»: Фото из личного архива Отец Николай (Дубинин), настоятель старооскольского храма Феодора Стратилата: Фото из личного архива Анна Морозова https://www.belpressa.ru/news/news/nazad-ot-civilizacii-pochemu-drevnyaya-religiya-vnov-stanovitsya-populyarnoj19014/
  21. Теперь всегда снега Стихи Геннадия Айги как снег, Господь, что есть и есть что есть - снега, когда душа, что есть - снега, душа и свет... а все вот - лишь о том, что те, как смерть - что есть, что как они и есть признать, что есть и вот - средь света тьма и есть, когда вокруг снега о бог, опять снега, как, может быть, что есть - а на поверку нет - как трупы - есть и нет о есть Муляж-Страна - вопроса нет, что есть когда народ - Глагол, который значит Нет... а что такое есть? причем тут это есть? и лик такой Муляж что будто только есть страна что тьма-и-лик эпоха-труп-такой а есть одно что есть, когда их сразу нет о Бог опять снега их нет как есть одно: лишь мертвизна-страна есть так, что есть и нет и только этим есть, но есть что только есть есть вихрь как чудом вмиг нет мертвости страны о Бог опять снега душа их свет и снег снега, мой друг, снега а будь что есть их нет о Бог опять снега душа их свет и снег снега, мой друг. снега и есть, что Бог, что снег
  22. 4 часа назад, источник: Интерфакс Поэт Илья Резник написал молитву императору-страстотерпцу Николаю II. Источник: РИА "Новости" «Патриарх благословил меня на этот труд, и я написал уже 60 молитв. Как раз та, которую посвятил Николаю II, стала 60-й», — говорит поэт, которого цитирует газета «Мир новостей». По словам автора, на это его подвигли дискуссии о судьбе и об исторической роли последнего российского императора, которые сейчас ведутся в обществе. Резник заметил, что пишет молитвы уже 20 лет. По его словам, в 1997 году «молитвы на него как бы спустились — в течение десяти дней шел непрерывный поток». «Записывал на клочках бумаги, салфетках… Потом этот поток закончился. А где-то через месяц я подумал, что надо бы все это переписать. И, к сожалению, не нашел ни одного листочка», — рассказывает он. Читайте также Что нужно знать о скандале вокруг «Матильды» «Позже мне позвонил художник-иконописец Игорь Каменев, мой старый друг, который иногда звонит из своей деревни и просит: “Почитай что-нибудь”. Я ему читаю, а он рисует… Спрашивает: “А что у тебя такой загробный голос?” “Помнишь, — говорю, — я тебе читал молитвы? Вот они пропали”. И вдруг он говорит: “Нет, они не пропали. Не знаю почему, но, когда ты читал, я нажал на запись…” Я поехал к нему в деревню, мы расшифровали», — продолжил рассказ Резник. Через какое-то время поэт дал рукопись патриарху Алексию, и он благословил эти молитвы, после чего их выпустили книгой. Позже молитвы Резника привлекли внимание патриарха Кирилла. «У нас состоялся разговор о том, что сейчас есть необходимость в поэтических молитвах, написанных ясным, доступным языком, что стало бы продолжением традиции русских поэтов, начиная от Сумарокова и заканчивая Ахматовой и Анненским», — отметил Резник. https://news.mail.ru/society/31409924/?frommail=1
  23. В сети, с капустной бородою Сидел и плакал человек. Шел мимо черт, узрев изгоя, Остановился и изрек: «Я часть великой древней силы, Творим добро, желая зло, Меня печалит вид унылый, Тебе помочь не западло, Скажи мне, друг, какое горе Тебя грызет? Мы подсобим.» И тот сказал "Я - Холмогоров" И черт заплакал вместе с ним.
×

Важная информация