Поиск в системе

Результаты поиска по тегам 'христианство'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип контента


Форумы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
    • ИК СР РОС
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика

Календари

  • Community Calendar

Найдено 113 результатов

  1. 22 февраля 2016, 14:33 донорство медицина религия МАКСИМ РУССО Донорство и религии мира Wikimedia Commons Как сообщает The Guardian, среди вопросов, запланированных для обсуждения на генеральной ассамблее Церкви Англии, было и предложение признать донорство крови и органов долгом христианина, подобно материальным и денежным пожертвованиям. Англиканская церковь и ранее одобрительно относилась к практике донорства. В 2011 году епископ Карлайла Джеймс Ньюкам, который курирует вопросы здравоохранения в масштабах всей Церкви Англии, написал обращение, направленное на пропаганду и поддержку донорства. Совместно с Национальной службой здравоохранения церковь поддерживает многолетний проект по повышению осведомленности религиозных общин в вопросах донорства. Свое отношение к донорству органов Церковь Англии сформулировала и в обращении к Палате лордов в 2007 году. Тем не менее, как епископ Джеймс Ньюкам, так и Национальная служба здравоохранения, по-прежнему озабочены нехваткой крови для переливания и донорских органов. В 2014 – 2015 годах в Великобритании впервые за одиннадцать последних лет отмечено падение числа доноров. Количество пересадок органов от умерших сократилось на 3 %, а от живых доноров – на 5 %. В связи с этим многие работники здравоохранения выступают за изменения принципа, по которому в Великобритании действует система донорства органов. Сейчас в Великобритании (как и США, Германии и Австралии) действует система opt-in или «испрошенного согласия». Получение органов от умершего возможно только в случае, когда он при жизни дал согласие быть донором. Другая система (opt-out, презумпция согласия) подразумевает согласие по умолчанию, а если человек против использования его органов, он должен заранее объявить об этом. Обычно это можно сделать, подав заявление в службу здравоохранения, где ведется реестр несогласных, подобно тому, как в странах с системой opt-in создаются реестры согласных на донорство. Есть возможность и изменить свое решение. Презумпция согласия с теми или иными нюансами действует в большинстве стран ЕС и в России. Частью кампании за переход к такой системе в Великобритании, вероятно, является и постановка вопроса о донорстве на генеральной ассамблее Церкви Англии. Большинство христианских церквей и религиозных групп приветствуют донорство крови и органов, рассматривая его как проявление христианской любви к ближнему. «Посмертное донорство органов и тканей может стать проявлением любви, простирающейся и по ту сторону смерти», - формулирует это мнение Русская православная церковь. Аналогичные позиции занимает и Римская католическая церковь. В одном из выступлений папа Иоанн-Павел II сказал: «Те, кто верит в Господа нашего Иисуса Христа, который отдал свою жизнь за спасение всех, должны признать насущную необходимость органов для трансплантации как призыв к их щедрости и братской любви». Аналогичные решения в последней трети XX века приняли официальные органы лютеранской, епископальной церкви, ряда православных церквей и других течений в христианстве. Полный отказ от донорства характерен лишь отдельным группам, которые предпочитают не пользоваться высокотехнологичной медициной вообще. Даже некоторые сильно традиционалистские христианские группы, такие как амиши, не запрещают верующим использовать ряд современных медицинских технологий, в том числе анестезию, иммунизацию, переливание крови и трансплантацию органов. Ряд религиозных групп оставляет вопрос согласия на донорство на личное усмотрение каждого верующего. Такова, например, официальная позиция Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней (мормонов). Член мормонской общины, принимая решение о донорстве, должен тщательно взвесить доводы за и против, а также молить Бога о вдохновении и руководстве в этом вопросе. А потом поступить так, как подскажет ему совесть. Христиане осуждают коммерческое донорство. В «Основах социальной доктрины Русской православной церкви», принятых на Архиерейском соборе в 2000 году об этом говорится так: «Церковь считает, что органы человека не могут рассматриваться как объект купли и продажи. Пересадка органов от живого донора может основываться только на добровольном самопожертвовании ради спасения жизни другого человека. В этом случае согласие на эксплантацию (изъятие органа) становится проявлением любви и сострадания. Однако потенциальный донор должен быть полностью информирован о возможных последствиях эксплантации органа для его здоровья. Морально недопустима эксплантация, прямо угрожающая жизни донора». В большинстве случаев, представители христианства полагают, что требуется предварительное согласие донора использование органов после смерти. Как указывается в том же документе РПЦ: «Такого рода дарение или завещание не может считаться обязанностью человека. Поэтому добровольное прижизненное согласие донора является условием правомерности и нравственной приемлемости эксплантации. В случае, если волеизъявление потенциального донора неизвестно врачам, они должны выяснить волю умирающего или умершего человека, обратившись при необходимости к его родственникам. Так называемую презумпцию согласия потенциального донора на изъятие органов и тканей его тела, закрепленную в законодательстве ряда стран, Церковь считает недопустимым нарушением свободы человека». Различные религии придают большое значение точной констатации момента смерти донора. Если ранее критерием наступления смерти считалась необратимая остановка дыхания и кровообращения, теперь в этом качестве выступает прекращение деятельности мозга, что признается и большинством религиозных деятелей. Однако дебаты на эту тему среди богословов разных религий не прекращаются и поныне. Стоит отметить небольшую религиозную группу «Христиане Иисуса» (Jesus Christians), распространенную преимущественно в Австралии, а также в Великобритании и США. Среди них одобрение донорства достигло самого высокого уровня, так что сейчас больше христиан Иисуса уже пожертвовала безвозмездно одну из своих почек. В результате их конфессия получила даже прозвище «kidney cult». Правда, не обошлось без перегибов. В 2004 году стало известно, что один из лидеров этой религиозной группы Дэвид Маккей (David Mckay) одобрял обман работников здравоохранения, если цель этого обмана – стать донором. Безусловно одобряет донорство буддизм, считающий пожертвование собственной плоти другим людям важной заслугой. Одобряют донорство крови и органов (как от живых, так и от умерших доноров) большинство мусульманских богословов. Однако в исламе из-за значительного разнобоя во мнениях авторитетов отношение к донорству органов у различных групп верующих отличается. В исламе можно встретить полный спектр мнений от одобрения трансплантации в том числе и органов немусульман, если это необходимо для спасения жизни, от отказа от трансплантации. Оказывают влияние и традиционные взгляды населения, ведь пропаганда донорства в мусульманских странах редка. Так что в целом распространение донорства среди мусульман остается невысоким. У мусульман, допускающих трансплантацию, сохраняется требование, чтобы органы донора пересаживались сразу, а не хранились в банках донорских органов. В целом донорство органов одобряет иудаизм, однако на практике при трансплантации есть ряд сложностей, связанных с иудейским законом. Основным религиозным принципом при трансплантации признается сохранение жизни (пикуах нефеш букв. «спасение души»). Согласно этому принципу, необходимость спасения жизни является более важной, чем другие заповеди Торы, поэтому в экстренных случаях допустимо их нарушение (врач, спасающий больного, может работать в субботу; при угрозе смерти от голода можно есть некошерную пищу). Но принцип пикуах нефеш распространяется не только на того, кому предназначен донорский орган, но и на самого донора. Поэтому безусловно разрешается пересадка органа от живого донора, если при этом не создается угрозы его жизни. Разрешается и взятие органа от умершего. А вот при определении момента смерти возникает религиозно-правовая коллизия. Часть донорских органов изымается после смерти мозга, но при искусственном поддержании сердцебиения у умершего. Но многие иудейские авторитеты полагают, что критерием смерти служит именно прекращение сердцебиения и что до этого момента органы забирать нельзя, так как это станет непосредственной причиной смерти донора. Другие иудейские лидеры признают критерием смерти необратимое прекращение мозговой активности и позволяют забор органов при искусственном сердцебиении. В результате в иудейской медицинской этике существуют два подхода к посмертному донорству, выбор между которыми зависит от того, к какой общине принадлежит донор. Среди некоторых ультраортодоксальных еврейских общин («харедим») использование органов умерших отрицается в принципе, так как считается осквернением тела умершего. С другой стороны, именно харедим оказываются среди лидеров по числу трансплантаций от живого донора. Особый случай представляет собой довольно многочисленное и распространенное по всему миру религиозное движение Свидетелей Иеговы. На данный момент верующим Свидетелям Иеговы полностью запрещено любое употребление крови, как в пищу, так и для переливания крови. Запрет основан на ряде мест в Библии, где кровь представлена как вместилище души («только плоти с душею ее, с кровью ее, не ешьте» Бытие 9:3-3, «если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будет есть какую-нибудь кровь, то обращу лице Мое на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю ее из народа ее, потому что душа тела в крови, и Я назначил ее вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает; 12 потому Я и сказал сынам Израилевым: ни одна душа из вас не должна есть крови, и пришлец, живущий между вами, не должен есть крови» Левит 17:10-12). Запрет на переливание соблюдается Свидетелями Иеговы строго и включает в себя отказ и от приема отдельных компонентов крови: эритроцитов, лейкоцитов, тромбоцитов и плазмы. При этом использование мелких фракций крови (альбумин, иммуноглобулин, гемоглобин) не регламентируется и остается на усмотрение верующего. В связи с этим ряд врачей разрабатывает для лечения Свидетелей Иеговы специальные методы «бескровной хирургии», которые не требуют использования донорской крови. Чаще всего они основаны на депонировании крови самого пациента перед операцией. Бескровная хирургия используется и в других случаях, когда переливание донорской крови по каким-то причинам невозможно. Свидетели Иеговы допускают трансплантацию органов при выполнении запрета на переливание крови, то есть донорский орган должен быть обескровленным. Следует обратить внимание, что отношение к переливанию крови и к трансплантации органов среди Свидетелей Иеговы неоднократно менялось. С 1925 года верующим разрешалось переливание крови. После Второй мировой войны она была осуждена, но строгий запрет появился не сразу. Лишь в 1960-х был сформулировано однозначное запрещение на эту манипуляцию. Донорство же органов хотя и не одобрялась официально, но разрешалась по личному желанию верующего. В 1967 году пересадка органов была запрещена и приравнена к людоедству. Но в 1980 году она была вновь объявлена делом совести верующего. Последовательный отказ от донорства органов характерен для ряда национальных религиозных традиций, в которых важную роль играет требование сохранять ритуальную чистоту. А соприкосновение с телом умершего (в том числе и пересадка органа) воспринимается как нарушение этой чистоты. Так, в синтоизме это выражается в противопоставлении понятий «чистоты» (харэ) и «загрязненности» (кэгарэ). «Чистота во всех проявления, начиная от элементарного отсутствия грязи и пыли и заканчивая чистотой помыслов, являются альфой и омегой синто», - пишет исследователь религий Японии А. А. Накорчевский. Одно из древних употреблений термина кэгарэ относится именно к контакту с миром мертвых. В трактате «Нихонги» рассказывается, как бог Идзанаги посетил Страну Мрака, пытаясь вернуть оттуда свою жену. Спасшись оттуда, он завалил вход камнем и произнес: «Я только что побывал в месте уродливом и грязном. Так что теперь намерен совершить очищение тела от скверны-кэгарэ». Все, связанное со смертью и кровью, считается в традиции синто нарушающим ритуальную чистоту. Этим объясняется, например, то, что похоронный обряд в Японии почти исключительно находится в ведении буддийских, а не синтоистских священников. Объясняется этим и то, что в Японии очень редки трансплантации органов от умерших. Зато японцы занимают одно из ведущих мест по родственным трансплантациям, где орган берется у живого донора. Как сильнейший источник скверны, требующей последующего ритуального очищения, мертвое тело воспринимается и в зороастризме. Поэтому зороастрийские священники однозначно осуждают трансплантацию органов. Традиционное погребение в зороастризме состоит в предоставлении тела в качестве пищи грифам, части тела, согласно воззрениям зороастрийских ортодоксов, пройдя через пищеварительную систему грифа и распавшись на составляющие элементы, при выполнении необходимых ритуалов возвращаются к душе умершего перед тем, как она переходит через мост Чинват. Донорство органов нарушит целостность тела. «Слова не способны описать духовный вред такого акта, - пишет зороастрийский священник – Прошу избегать такой неуместной благотворительности [то есть посмертного донорства]. Мы можем отдать лишь то, что принадлежит нам. Но ничего в нашем организме нам не принадлежит. Поэтому мы не можем ничего пожертвовать, так это было бы больше похоже на воровство». Хотя существуют и зороастрийцы с реформистскими взглядами, которые не запрещают, а иногда даже и приветствуют донорство. Эмоциональность в приведенной выше цитате – следствие полемики, которую ведут зороастрийские ортодоксы и реформисты. В вопросе переливания крови среди зороастрийцев также нет единства. Наиболее традиционный взгляд состоит в отказе от донорства крови и принятия донорской крови. Но сейчас в большинстве случаев переливание все-таки считается допустимым с тем или иными ограничениями. В общинах зороастрийцев Индии предпочитают переливание крови от единоверцев, для чего создаются специальные банки донорской зороастрийской крови и базы данных, куда включены потенциальные доноры. В других случаях допустимо переливание крови любого человека, но пациент, которому влили кровь, должен перед посещением храма и участием в любых религиозных ритуалах пройти обряд очищения. Донорство органов и пересадка донорских органов запрещается во многих традиционных общинах коренных жителей Северной и Южной Америки, но единства в этом нет, поэтому врачам США и Канады обычно рекомендуют обсуждать этот вопрос индивидуально с пациентом и его родственниками. Обычно отвергают донорство органов цыгане, соблюдающие национальные традиции. Хотя цыганские верования не составляют единой религии, принятые среди большинства цыган обычаи требуют сохранения в неприкосновенности тела умершего. По сходным причинам чаще всего отвергают трансплантацию органов и тканей адепты растафарианства и вудуизма. Нет единства во взглядах на донорство и среди представителей многочисленных течений индуизма. Поскольку жизнь представляется индуисту как цепочка перерождений, вопрос сохранения неприкосновенности физического тела после смерти для него неважен, что позволяет пересадку органов, но часто верующие индуисты не соглашаются на трансплантацию из-за национальных или кастовых традиций. Всеобщего запрета на трансплантацию в индуизме нет, обычно каждый верующий решает этот вопрос сам. В другой индийской религии – джайнизме – донорство усиленно поощряется, как проявление сострадания и милосердия. По статистике 2013 года, до 90 % всех доноров органов в Бомбее составляют джайны. Одобряется донорство крови и органов в сикхизме. Каждый год в ноябре сикхская диаспора проводит массовую кампанию по сбору донорской крови.
  2. В творчестве, мировоззрении и личности А. С. Пушкина тесно переплелись классическая античная образованность, европейская ученость, русская народность и христианская православная духовность. В совокупности они дали эффект необычного, уникального культурного явления, которое Ф.М.Достоевский кратко и точно охарактеризовал как всечеловечность. Всечеловечность Пушкина заключается не в том, что его творчество принадлежит всему человечеству, но в том, что он обладал гениальной способностью постигать и художественно изображать души других народов, внутренний мир всякого человека: от простолюдина до царя, от преступника-самозванца – до духовного пастыря и пророка. Всечеловечность Пушкина есть следствие не только его поэтического гения, но и духовной чуткости. О последнем свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что Пушкин сумел преодолеть в себе дурные наклонности, переданные ему генетически от родителей; смог противостоять сомнительным нравам, господствовавшим тогда в его ближайшем окружении, будь то Царскосельский лицей, писательская среда или высший петербургский свет; нашел в себе силы увидеть соблазны вольнодумства, масонства и других духовно опасных явлений, ставших широко распространенными среди людей его круга. Пушкин сумел сохранить нравственные идеалы и приверженность традиционным духовным ценностям православия. В этом факте нельзя не усмотреть проявления Божьего промысла. Несмотря на избранничество, которое Пушкин чувствовал и со временем стал глубоко осознавать («небом избранный певец», «небесного земной свидетель»), духовная жизнь поэта была не простой, и далеко не все было в ней безупречно. Случались в его жизни нравственные падения, а в творчестве – откровенно кощунственные произведения (типа «Гаврилиады»). Однако одной из отличительных черт русского гения являлась его способность к раскаянию: он искренне и глубоко скорбел о своих грехах и произведениях, написанных в состоянии меланхолии, легкомысленного озорства или озлобленности. Конечно, не все творчество поэта следует рассматривать как плод положительной духовной жизни. Однако у А.С.Пушкина есть ряд произведений, которые было бы большой ошибкой воспринимать вне духовного и религиозного контекста. Сюда необходимо отнести такие его сочинения, как «Борис Годунов», «Маленькие трагедии», повесть «Капитанская дочка», стихотворения «Безверие», «В начале жизни школу помню я...», «Возрождение» и другие. Обратим внимание на стихотворение «Пророк». Пророк Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, И шестокрылый серафим На перепутье мне явился: Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он: Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословый и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И Бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею Моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей». В отечественном литературоведении были толкования этого поэтического шедевра и как метафоры гражданской и нравственной миссии поэта вообще, и как символа пророческого призвания самого А. С. Пушкина или его поэзии. Но нельзя не заметить, что это стихотворение великого поэта посвящено теме религиозного пророчества и в нем художественно достоверно изображена судьба пророка, т.е. земного человека, призванного ко пророческому служению. Известно, что поэт написал своего «Пророка» после одного из посещений Святогорского монастыря. В воспоминаниях А. О. Смирновой приводится эпизод, записанный со слов самого поэта, о том, как Пушкин, оказавшись в монашеской келье, увидел на столе Библию, открытую на Книге пророка Исайи. «Я прочел отрывок, который перефразировал в «Пророке». Он меня внезапно поразил, он меня преследовал несколько дней, и раз ночью я встал и написал стихотворение». В тексте «Пророка» широко используется церковно-славянская лексика, т.е. язык, на котором ведется православное богослужение и читаются молитвы, а описываемые события располагаются не в хронологическом порядке, т.е. во времени, но на стыке между временем и вечностью, между земным и небесным бытием. Пушкин не только имел развитое религиозное чувство, глубокие духовные переживания и органично жил в православной стихии, но и был человеком религиозно просвещенным. По его собственным признаниям, он прочитал Библию «от доски до доски», считал Евангелие «книгой, в которой все есть». Знаком он был с житиями и поучениями святых отцов Церкви. Каждая строчка стихотворения совершенно естественно наполняется многообразным религиозным содержанием, вызывает целый ряд религиозных ассоциаций. Пророчество сопрягается в этом стихотворении с глубокой сущностной трансформацией человека, его преображением и пресуществлением. Пушкинский пророк претерпел радикальные изменения, получив взамен человеческого языка и сердца «жало мудрыя змеи» и «угль, пылающий огнем». Человек, переживший Божественное откровение, умирает для этого мира («как труп в пустыне я лежал») и все свои упования связывает с Царством Небесным, постигает смысл жизни как служение Богу. Телесно-душевный человек становится духовным существом («сеется тело душевное, восстает тело духовное» (1 Кор. 15, 44). Пушкина, однако, не следует приравнивать к богодухновенным писателям-подвижникам; он только лишь пересказывает известный сюжет Священной Истории. Поэтическое вдохновение, великолепным плодом которого стало это знаменитое стихотворение, сродни религиозному откровению, но все же не тождественно ему. И после написания своего шедевра он остался привязан земному бытию, его не оставили греховные помыслы. Вспомним, в частности, известное стихотворение поэта, написанное в 1828 году: Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена? Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал?.. Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум. После опубликования этого стихотворения митрополит Филарет написал знаменитые строки: Не напрасно, не случайно Жизнь от Бога нам дана, Не без воли Бога тайной И на казнь осуждена. Сам я своенравной властью Зло из темных бездн воззвал, Сам наполнил душу страстью, Ум сомненьем взволновал. Пушкин высоко оценил снисходительность и необычную форму пастырского наставления и с покаянным христианским чувством написал замечательное стихотворение «Стансы». Стансы В часы забав иль праздной скуки, Бывало, лире я моей Вверял изнеженные звуки Безумства, лени и страстей. Но и тогда струны лукавой Невольно звон я прерывал, Когда твой голос величавый Меня внезапно поражал. Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей. И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты И силой кроткой и любовной Смиряешь буйные мечты. Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе Серафима В священном ужасе поэт. Митрополит Московский Филарет Окончательное и духовное преображение поэт претерпел после злополучной дуэли, в мучительных страданиях и предсмертной исповеди. А. С. Пушкин, как и хотел, умер христианином, и можно предположить, что откровение смерти было для него одновременно и откровением светоносной Истины. В.А.Жуковский в письме к отцу поэта писал: «Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было в нем в эту первую минуту смерти... Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это был не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое. Нет! Какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание... Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина»... По статье Владимира Сабирова в «Роман-газете», № 5, 1999 г. Источник газета "Мир православия" №6 (63) июнь 2003 http://palomnic.org/bibl_lit/obzor/pyshkin/pushkin_2/
  3. ВведениеГосударство, созданное иезуитами среди индейского племени гуарани, не оставило равнодушными многих мыслителей. До сих пор католики не знают, как «парагвайский эксперимент» оценивать – как великую победу католицизма, или как еретическую попытку построения Царства Небесного на земле, о которой лучше помалкивать. Конечно, источников, описывающих порядки в государстве, явно недостаточно: иезуиты о порядках в этом государстве особенно не распространялись, да и гостей пускали с большим разбором. И тем не менее, «эксперимент» получил достаточную известность. При этом интересно, что такие ненавистники Церкви, как Вольтер и Монтескье, отнеслись к нему положительно. Вольтер назвал государство «в некоторых отношениях триумфом человечества» [цит. по: 4, с. 353], а Монтескье писал: «В Парагвае мы видим пример тех редких учреждений, которые созданы для воспитания народов в духе добродетели и благочестия. Иезуитам ставили в вину их систему управления, но они прославились тем, что первые внушили жителям отдаленных стран религиозные и гуманные понятия» [цит. по: 5, с. 78]. Отрицательно относятся к нему представители коммунистического движения. Поль Лафарг, заключая книгу «Иезуитские республики» [6], пишет, что Республика иезуитов «ни в каком случае не была коммунистическим обществом, где все члены принимают равное участие в производстве сельскохозяйственных и промышленных продуктов и равные имеют права на произведенные богатства. Она была скорее капиталистическим государством, где мужчины, женщины и дети, осужденные на принудительную работу и телесное наказание, лишенные всяких прав, прозябали в равной нищете и равном невежестве, как ни блестяще процветали земледелие и промышленность в стране, как ни велико было изобилие богатств, производимых ими» [там же, с. 41]. Так или иначе, но замолчать совсем феномен государства иезуитов было нельзя: это был из ряда вон выходящий случай. Представьте: в то время, как Россия переживает огромный и сложный период своей истории – от смутного времени до императрицы Елизаветы, – на другом конце света, в Южной Америке, существует «живая утопия», христианское государство, строго коммунистическое по своему социальному строю. Гуарани – большое племя индейцев, занимавшееся первобытным земледелием, охотой, рыбной ловлей, разведением домашней птицы и свиней. Особенность гуарани – каннибализм (ритуальный), причем, человечину они ели почти сырой [1, с. 41]. И в то же время все очевидцы отмечали удивительную доброжелательность, кротость и даже «детскость» этого народа. Парагавай – колониальная провинция, подчиненная Испании. Однако фактически эта территория находилась на границе испанских и португальских владений (Бразилия была португальской колонией), причем португальцы тоже претендовали на эту территорию. Как испанцы, так и португальцы обращались с местным населением крайне жестоко. В большом ходу были набеги «паулистов» («бандейрантов») – охотников за рабами. В результате к концу XVI в. численность гуарани с миллиона человек сократилась до 5 тыс. Образование «государства» Всё начало меняться, когда в Парагвае появились иезуиты (1585 г.). Они активно боролись против обращения местного населения в рабство, чем активно расположили его к себе. Отмечается, что туземцы были покорены не насилием, а только убеждением и добрым отношением. Гуарани охотно крестились и принимали основы христианской веры. Мастерски балансируя между испанцами и португальцами, иезуиты сумели настолько упрочить свое положение, что в 1611 г. получили от испанской короны монопольное право на учреждение миссии в Парагвае, причем индейцы освобождались на 10 лет от уплаты налогов [2, с. 168]. Тем самым было положено начало «государству» иезуитов, которое расположилось в треугольнике нынешних городов Асунсьон, Буэнос-Айрес, Сан-Паулу – всего 200 тыс. кв. км. Интересно, что соответствующие области Аргентины и Парагвая, где располагалось «государство», до сих пор называются Мисьонес – район миссии. Идею создать христианско-коммунистическое государство в Парагвае приписывают иезуитам отцам Симону Мацете и Катальдино. По некоторым сведениям, они разработали проект такого государства, используя «Город Солнца» Кампанеллы (книга вышла в 1623 г.). По мысли основателей, государство создавалось для организации правильной религиозной жизни верующих в духе первых христиан. Целью его было спасение души. В основу государства были положены коммунистическое хозяйство, имущественное равенство и изоляция от остального мира [1, с. 30]. Отцы-идеологи жили и в лесах с гуарани. Но всё же основную непосредственную работу «на местах» проводили отцы иезуиты Диего де Торрес и Монтойя. Первый из них стал в 1607 г. настоятелем только что образованной «провинции» иезуитов в Парагвае. Жизнь в «государстве» В 1645 г. иезуиты получают от короля Филиппа III привилегию на невмешательство светских властей в их колониальную деятельность. С этого времени государство иезуитов входит в пору своего расцвета. Некоторые исследователи считают, что слово «государство» в применении к этому явлению условно. Если это и справедливо применительно к раннему этапу миссии иезуитов, то позже можно усмотреть все основные признаки государства: центральную и местную власть, армию, полицию, тюрьмы и пр. Уже к 1610 г. возникла идея селить как крещеных, так и ждущих крещения индейцев в особых поселениях – «редукциях» (от исп. reducir – превращать, обращать, приводить к вере), которыми руководили священники ордена [3, с. 34]. В конце концов, иезуиты образовали 31 редукцию, с населением от 250 до 8 тыс. человек. Их объединение под началом руководителя провинции и назвали «государством иезуитов». Редукции представляли собой укрепленные поселения, в каждом из которых было только два отца-иезуита – администратор и духовник. Кроме того, была администрация из туземцев-«коррехидов» во главе с мэром-коррехидом. На все общественные должности раз в год назначались выборы, в которых участвовало всё население редукции. Частые набеги испанских «паулистов» заставили иезуитов к 1639 г. создать из индейцев свою армию – многотысячную, хорошо обученную, вооруженную ружьями и управлявшуюся офицерами-индейцами. Отец Антонио Зепп, посетивший одну из крупнейших редукций – Япею, нашел там великолепные здания из камня и дерева, фабрики, магазины, арсенал, тюрьму, прядильную для старых женщин, аптеку, больницу, гостиницу, кирпичные заводы, печи для обжига извести, мельницы, красильни, литейные (для колоколов). Мощеные улицы редукции выходили на большую центральную площадь, где помещались храм, статуя Богоматери, коллегия (резиденция иезуитов), кладбище, приют для вдов. Впрочем, жилища туземцев были просты – однокомнатные хижины из тростника (позднее – из камня), без навесных дверей, окон и дымовых труб [3, с. 36]. За оградой располагались хорошо ухоженные сады, поля риса, табака, пшеницы, бобов и гороха [1, с. 26-27]. В прериях паслись огромные стада рогатого скота и овец. Социальная организация редукций поражает воображение. Частной собственности не было (это соответствовало и традициям гуарани, не знавших собственности). Правда, каждой семье выдавался небольшой личный участок, на котором, однако, можно было работать не более трех дней в неделю. Остальное время – работа на общественное хозяйство. Всё выработанное помещалось в общественные склады, откуда всем выдавалось поровну. Деньги применялись только на свадебном обряде: жених «дарил» невесте монету, но после венца монета возвращалась. Хотя торговля внутри редукции отсутствовала, однако, существовала государственная внешняя торговля: продукты сельского хозяйства и фабричные изделия сплавлялись по Паране и Уругваю к океану и там обменивались на необходимые государству вещи (прежде всего, железо и соль). Индейцев в таких путешествиях всегда сопровождал священник, указывая им на пороки «белых людей», работавших золотому тельцу. За время существования государства иезуиты внедрили прогрессивные агротехнические технологии, в результате чего гуарани сумели полностью обеспечить себя продуктами. Стали процветать различные виды ремесел, в том числе – ювелирное, часовое, швейное, судостроительное – гуарани строили корабли крупнее тех, что строились на лондонских верфях. Расцветали художественные промыслы – ткачество, резьба по дереву и камню, гончарное дело [там же, с. 38]. Столица «государства», редукция Канделария, была связана с остальными редукциями сетью дорог, на которых было до 80 почтовых станций. Вся жизнь редукций была подчинена церковным установлениям. Были возведены величественные, богато украшенные храмы. Присутствие на богослужениях было обязательным. Все причащались установленное число раз (раз в месяц). Иначе говоря, все жители редукции составляли один приход, причем соблюдалось удивительное послушание духовным отцам. Даже Лафарг указывает, что утром и вечером – до и после работы – все отправлялись в церковь. По свидетельству Шарлевуа – иезуита, написавшего «Историю Парагвая», – «Церкви никогда не пустуют. В них всегда присутствует большое количество народа, проводящего всё свободное время в молитвах» [цит. по: 6, с. 31] – прямо рай, с точки зрения священников. Распорядок дня был строго определен. Перед рассветом раздавался удар колокола, что будил всех, – давалось полчаса на сборы, индивидуальную молитву. В 7 утра – утренняя служба в церкви, после чего завтракали и распределялись на работы, с 8-ми шли работать, а дети отправлялись в школы. Между 11-ю и 12-ю – обеденный перерыв на час, затем возвращались к работе. В 16 часов рабочий день кончался, впереди были занятия по катехизации, новые молитвы, ужин, вечерняя служба. Между 20-ю и 21-м часом снова звучал колокол и жители отходили ко сну. По воскресным и праздничным дням работать было запрещено, проводилась торжественная месса, представления театра, танцы, учебные бои, музыкальные концерты и пр. [url: http://antinormanist.dreamwidth.org/128129.html (дата обращения: 24.06.2014)]. Индейцы оказались на удивление талантливы, особенно – в музыкальном отношении, и вскоре в этом народе выросли замечательные музыканты, композиторы, певцы. В каждой редукции было порядка 30–40 музыкантов. Играли на органах, скрипках, клавесинах и прочих европейских инструментах, производство которых было налажено в редукциях. В Япее была даже организована консерватория. Интересно, что много музыки для гуарани написал известный композитор Доменико Циполи, который в конце жизни стал иезуитом и поехал в Парагвай. Однако искусство было исключительно церковным [1, с. 35]. Испанской литературы туземцы не знали – они обучались родному языку (иезуиты создали азбуку языка гуарани). В редукции Кордова была типография. Выпускаемая литература – сплошь церковная, в основном, – жития. Впрочем, эти мнения о тотальной церковности культуры могут быть подвергнуты сомнению, поскольку известно, что музыкальные инструменты, сделанные гуарани, славились на всём континенте. Есть сведения о театральных постановках, оркестрах и танцевальных ансамблях, которые, как известно, в богослужениях не применялись [3, с. 38]. Уровень преступности был чрезвычайно низкий. В подавляющем большинстве случаев наказания ограничивались епитимьей (молитва и пост), замечаниями или публичным порицанием. Правда, иногда приходилось применять более серьезные меры: наказание палкой (не более 25 ударов) или тюремное заключение, срок которого не превышал 10 лет. Смертной казни не было, хотя и случались убийства. В нравственном отношении гуарани сделали громадный скачок. Каннибализм был полностью ликвидирован. Отцы добились перехода, в основном, на растительную пищу. Но и мясную давали вволю, хотя только вареную. Отметим, что ночью выходить на улицу запрещалось, а выход за границы редукции возможен был только по благословению отца-иезуита. Брак в государстве – по выбору отцов, девушки – в 14 лет, юноши – в 16. Демографические меры были оригинальны. Один из путешественников пишет: «Иезуиты поощряли ранние браки, не допускали, чтобы взрослые мужчины оставались холостыми, а всех вдовцов, за исключением совсем уж преклонного возраста, склоняли к новому браку… Сигнал подъема давали обычно за полчаса до момента, когда действительно надо было вставать» [там же, с. 36]. Эти ли меры, или высокая социальная защищенность, дали удивительный рост населения: в лучшие времена численность «государства» составляло не менее 150 тыс. чел. (в [3] говорится даже о 300 тыс. чел.). Однако не всё было гладко. Известен случай, когда юноши и девушки, недовольные брачными порядками, убежали из редукции в горы. Отцам стоило больших усилий вернуть их, а их брачные союзы были узаконены [1, с. 45]. Закат Однако, «царству счастья и благоденствия» не суждено было жить вечно. Поползли рассказы о несметных богатствах, якобы скопленных иезуитами в редукциях. На руководителей государства иезуитов светские власти не раз писали доносы и клеветы; однажды дело дошло даже до папского расследования. И вообще иезуитами везде были крайне недовольны. Еще в XVII в. иезуиты были удалены из всех португальских владений в Южной Америке. А в 1743 г. они были официально обвинены в нелояльности и испанской короне. Да и Рим их не жаловал – в том же году он запретил иезуитам торговлю. В 1750 г. между Испанией и Португалией был подписан договор, по которому «государство» иезуитов делилось на Испанскую и Португальскую зоны с последующей эвакуацией португальских редукций в испанские владения. Это 30 тыс. человек и 1 млн голов скота, так что переселение на деле было нереально. Фактически эти редукции отдавались португальцам, которые бы их быстро уничтожили. Иезуиты стали противиться этому договору и приказам испанских властей. Из Испании для выполнения договора был прислан иезуит Альтамирано, которому были даны широкие полномочия. В 1753 г. население четырех португальских редукций, откуда ушли иезуиты, вооружилось и отказалось эвакуироваться. Альтамирано пишет, что их подстрекали местные иезуиты, не подчинившиеся приказу. Испанцы послали войска, но индейцы отбились. В 1756 г., при повторном походе объединенных испанских и португальских войск, индейцы были разбиты. Правда, в 1761 г. договор между Испанией и Португалией был аннулирован, и индейцев стали возвращать на прежнее место жительства. Но уже развал «государства» предотвратить было нельзя – против иезуитов были и Мадрид, и Лиссабон. Заключение Польский журналист Ян Фийор объясняет упадок «государства» иезуитов тем, что у туземцев атрофировался интерес к материальным благам, собственнические инстинкты и идея предпринимательства [3, с. 39]. Заключение, ни на чем не основанное. Идеологичность этого вывода бьет в глаза, но не будем слишком строги – ведь правоверному католику причины гибели нужно вывести из католической социальной доктрины, в которой частная собственность рассматривается как «естественный закон» и благословлен весь новый мировой порядок, основанный на стремлении к прибыли. Думается, что искать причины гибели нужно в другом. Слишком ясно, что в нашем падшем мире такое явление, как «государство всеобщего благоденствия», не может не вызывать дикой ярости и ненависти. Нет, не внутренние причины, а агрессия «мира сего» привела к его гибели. И в этом ничего удивительного нет. Наоборот, поистине чудо, что такая «реализованная утопия» жила и развивалась более 150 лет. Литература 1. Святловский В. В. Коммунистическое государство иезуитов в Парагвае в XVII и XVIII ст. Пг.: Путь к знанию, 1924. С. 85. 2. Григулевич И. Р. Крест и меч : Католическая церковь в Испанской Америке, XVI–XVIII вв. М.: Наука, 1977. 295 с. 3. Фийор Ян М. Утопия или земной рай? Первое в мире коммунистическое общество // Истина и жизнь. 2001, № 4. С. 32–39. 4. Бемер Генрих. История ордена иезуитов. Смоленск: Русич, 2002. 464 с. 5. Андреев А. Р. История ордена иезуитов : Иезуиты в Российской империи : XVI – начало XIX века. М.: Русская панорама, 1998. 256 с. 6. Лафарг Поль. Иезуитские республики. СПб., 1904. 41 с. 7. История иезуитских редукций Парагвая [Электронный ресурс]. URL: дата обращения: 24.06.2014. Источник →
  4. Дискутируя о будущем в отсутствие настоящего: полемические заметки Дебаты20.01.2016 // 260 © Flickr / Georgie Pauwels Мы растеряны и подавлены — мы, христианская интеллигенция, те, кто пришел в Церковь на закате советской власти или сразу после нее. Четверть века с лишним длится «церковное возрождение», внешние результаты впечатляют: построено … храмов и монастырей… рукоположено священников… проведено богослужений… То ли это, о чем мы мечтали? Да, есть маленькие тихие уголки, где живут по-христиански, их довольно много. А еще есть гражданская религия, «победославное русмирианство», ее все больше, и подмена не всем очевидна. И нынешнее положение дел мало кого устраивает, оно кажется довольно шатким, и любое административное «закручивание гаек» свидетельствует лишь о том, насколько непрочны сами по себе «духовные скрепы». Перемены неизбежны, как в нашей стране, так и в Церкви. Она есть часть нашего общества и разделяет его судьбу. Никто не знает, какие это будут перемены, и мало кто ждет от них хорошего, но многие их предчувствуют. Мы, конечно, опять окажемся к ним неготовыми… или не надо заранее обрекать себя на поражение? Или можно хоть чему-то научиться на собственных ошибках? Уже давно и много говорилось о том, что происходило в 90-е. У тех, кто определял развитие страны, возникла иллюзия, что «рынок все расставит по местам», в том числе и рынок идей: демократия и либерализм ведут к экономическому прогрессу и потому победят во всех странах. Соответственно адаптируется и православие — для тех, конечно, кому оно вообще интересно. А в глазах остальных оно выглядело чем-то вроде коллекционирования марок или вышивания крестиком — безобидное увлечение, даже отчасти полезное. Но материал имеет свойство сопротивляться, в особенности человеческий. Правителям и властителям дум в очередной раз достался «не тот народ», и в какой-то момент как бы из ниоткуда появились и новая идеология, и властное православие, и многое иное. Но ведь у этого «ниоткуда» были имена и адреса. Пока условные «либералы» почивали на лаврах и делили советское наследие, тихие, неприметные люди, всем казавшиеся лузерами и фриками, писали и обсуждали тексты и создавали некую новую идеологию. И когда на определенном этапе государство и, в меньшей степени, общество задали в пространство вопрос: «так, у нас тут где-то была идеология и куда-то делась — где бы новую взять?» — они предложили свой конструкт, и он был с успехом принят. Мы можем сегодня каждый «возделывать свой маленький сад», мы можем встречаться за рюмкой чая и ужасаться происходящему. Нас из поколения в поколение приучали именно к этому, и с какой-то горькой радостью мы впадаем в привычное и уютное состояние «мы всему знаем цену, но от нас опять ничего не зависит». В текущей политике, в том числе и церковной — да, ничего. Но контуры будущего развития никогда не определялись ни административными директивами, ни голосованием большинства. Сейчас очень неплохое время для спокойных дискуссий: пока мы не покушаемся на телеаудиторию и не выходим на митинги, никто не мешает нам обсуждать в любом формате любые насущные вопросы. Все это, кстати, прекрасно совмещается с возделыванием собственных садиков и с частными чаепитиями. Правда, христианская вера и церковная жизнь мало кому интересны: светские СМИ следят лишь за скандалами, церковные в основном транслируют официоз, а независимых православных почти нет, можно назвать разве что портал «Православие и мир», да и то он вынужден соблюдать определенные ограничения. Кроме того, он ориентирован скорее на массового читателя, которого занимают в большей степени текущие новости и «вечные ценности», может быть, именно поэтому моя попытка инициировать подобную дискуссию на этом портале осталась практически незамеченной. А может быть, местом для такого разговора станет «Гефтер». О чем я предлагаю говорить? О русском православии XXI века. Мейнстрим последних десятилетий состоял в том, чтобы вернуться в прошлое, предпочтительно в поздний XIX век, в золотую осень империи, и оставаться там как можно дольше — а если это невозможно, то, по крайней мере, создать максимально убедительную имитацию. Но, как и все имитации, она явно не работает, и это становится все заметнее. Мы можем, конечно, обсуждать, кто и при каких обстоятельствах станет следующим патриархом Московским и всея Руси, какие документы могут быть приняты на соборах и проч. Но это не очень интересно, если честно. Важно другое: в Церкви выстроена сейчас система управления, которая опирается на средневековые феодальные образцы. Эта система форматирует под себя людей, поэтому в любом случае следующий патриарх будет ее верным служителем. С другой стороны, эта система в своем нынешнем виде сильно отличается от того, как устроено общество в целом, а потому она работоспособна только при сильной и покровительственной государственной власти, ориентированной на архаизацию с ее «традиционными ценностями». Любая смена власти или даже смена отношения нынешней власти к церковным структурам (что совершенно не исключено, в фанатичной преданности православию их трудно заподозрить) неизбежно повлечет за собой достаточно радикальную перестройку. Вместе с тем эти церковные структуры опираются на ожидания широких народных масс, которым нужна некоторая порция «духовности» и некоторое «ритуальное обслуживание», чтобы оно только было не слишком обременительным. В этом смысле административный феодализм прекрасно монтируется с широким постмодернизмом на местах — это прекрасно чувствует, к примеру, о. Всеволод Чаплин, который буквально на следующий день после своей отставки из патриархийных структур развернул широкую кампанию за выборность духовенства. С одной стороны, эти самые структуры никак не делятся своими полномочиями с рядовыми прихожанами, даже приходские собрания и советы по новому типовому уставу стали консультативными органами, полностью подвластными епархиальному архиерею. С другой стороны, структуры абсолютно ничего не могут прихожанам навязать и в значительной мере зависят от их добровольных пожертвований. Жесткая вертикаль внутри клира сочетается с почти безбрежной анархией среди тех, кто к клиру не принадлежит, и это, конечно, открывает широчайшие возможности для всякого рода демагогии и популизма. Нет сомнений, что этими возможностями при любых переменах воспользуются не самые совестливые люди. Поэтому наша дискуссия о Церкви XXI века обязательно должна иметь выход на широкую аудиторию, по крайней мере потенциальный. Только ленивый не процитировал в последние годыпророческие слова м. Марии Скобцовой, сказанные ею в далеком 1936 году: «Если в Церковь, одаренную терпимостью и признанием со стороны советской власти, придут новые кадры людей, этой властью воспитанные, то… в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: “Вот по этому вопросу существует несколько мнений — какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, то остальные подлежат истреблению как ложные”. Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости… Тут нельзя иметь никаких иллюзий, — в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета. А это значит — на долгие годы замирание свободы». Мы с удовлетворением ставим галочку: пророчество сбылось. И добавляем вторую галочку: мы-то на стороне матери Марии, антиномического мышления и церковной свободы, но мы опять остаемся непонятыми. А не пора ли что-нибудь по этому поводу сделать? Вот представим себя на месте миссионеров, отправившихся проповедовать христианство народу с другой культурой и образом мышления. Например, советскому. Разве не должны мы приспособить свою проповедь к представлениям и верованиям аудитории? Разве мы вправе требовать, что аудитория целиком и полностью будет соответствовать нашим ожиданиям? Так вот, дорогие просвещенные друзья, другого народа у нас для нас нет. Да, он страдает, как и любой другой народ, от своих предрассудков и комплексов, он бывает крайне невосприимчив к тому, что кажется нам очевидным. Но если мы себя считаем интеллигентами, мы обязаны принять этот факт и действовать в предлагаемых обстоятельствах, заниматься просвещением и образованием на понятном народу языке. Если мы этого не сделаем, у нас не будет никакого права жаловаться, что после очередных великих потрясений Россия зайдет на очередной круг имперской левиафанианы при полном одобрении трудящихся. А мы этого не сделаем, если не будем задумываться над этими вопросами уже сейчас, пока есть время. Причем для того, чтобы объяснить нечто важное другим, нам нужно прежде всего понять и сформулировать это для себя. И, видимо, поставить некоторые конкретные промежуточные цели, запустить конкретные проекты — лично для меня таким проектом стала серия общедоступных книг по прочтению Библии и новый перевод новозаветных Посланий, над которым я работаю в последнее время. Речь идет не просто о «приращении знания» или популяризации современной библеистики, но о попытке вернуться к базовым текстам, с которых начиналось христианство, и показать, как мы можем прочитать их сегодня. Разумеется, в других случаях это могут быть и другие проекты, и желательно коллективные, хотя я прекрасно осознаю, что российский интеллигент обычно яркий индивидуалист (собственно, потому он чаще всего и проигрывает). Но, конечно, прежде, чем предлагать решения и «исправлять карту звездного неба» (еще одно хроническое наше заболевание), нужно внимательно оглядеться и постараться максимально полно и объективно описать проблемы, с которыми мы сталкиваемся. Любой российский разговор на сложные темы обычно прерывается на фразе: «Так, а делать-то что?» При этом, как правило, нет недостатка в людях с готовыми решениями и моделями, которые они готовы обосновывать и отстаивать… упуская из виду всякий трезвый анализ, оценку ситуации и наличных ресурсов, постановку задач и распределение зон ответственности. Это вообще большая проблема нашей христианской интеллигенции — огромный зазор между высшими ценностями и практическими решениями. В нормальной ситуации выстраивается пирамида: от ценностей к стратегиям, к целям, задачам и тактическим приемам — у нас же, как правило, никто этим не заморачивается, от ценностей мы переходим к практическим мерам. Нам надо, например, увеличить количество богослужений на единицу площади, или издавать православный журнал, или пусть даже «со всеми считаться и туфельки ставить ровно» (прекрасно сказано!), — но как это связано с тем, что Христос воскрес, мы обычно затрудняемся объяснить. И когда приходит кто-то другой и объясняет, что, напротив, нужно восстановить православную империю и для этого убить всех врагов и посадить в тюрьму всех недовольных, мы, собственно, не можем ответить, в чем неправота такого подхода. А внешнему наблюдателю она не очевидна. Словом, разбираться надо подробно и постепенно. К тем важным вопросам, которые я задавал в статье на «Правмире», я бы добавил многие другие и надеюсь продолжить этот разговор в следующих статьях, на круглых столах и в другом формате. Напомню только, что в той статье главным направлением развития я назвал преодоление провинциализма: нам, православным, уютно в нашем маленьком гетто, нам страшно выйти за его пределы и встретиться с этим чужим и неприятным миром. Вся воинственность и нетерпимость — они, по сути, от желания отстоять это гетто от натиска всемогущих врагов и от осознания невыполнимости этой задачи. Об этом скажу чуть более подробно. Часто доводилось мне в последнее время слышать о «необходимости русской Реформации»: дескать, православию предстоит пройти точно через то же, через что западный христианский мир прошел полтысячелетия назад. Но такая точка зрения довольно наивна: все, кому близок протестантизм, могут присоединиться прямо сейчас к любой из множества представленных в России протестантских конфессий. Кроме того, она абсолютизирует конкретные исторические формы, которые никогда не повторяются в точности. Реформация и последовавшая за ней Контрреформация, стали, по сути, зарождением модерна, его бунтом против традиционной архаики. Светскость наступала на клерикализм, рационализм воевал с мистицизмом, историчность вытесняла мифологию и т.д. В России эти процессы происходили в свой черед в несколько иных формах, наиболее заметная и самая кровавая из них — «построение новой общности людей, советского народа». Наши традиционалисты и архаизаторы никогда не жили в традиционном архаичном обществе. Будь то реконструкторы империи или православные сталинисты — на развалинах модерна они выбрали для себя постмодернистскую игру в возрождение архаики. Мирные реконструкторы, которые едут на свой слет в электричке с айфоном в руке и кольчугой в рюкзаке, и «православные белогвардейцы», сражающиеся за народные республики Новороссии под имперскими знаменами и с именем Сталина, — они в равной степени играют в воображаемую архаику, пусть и степень общественной опасности от них совсем не равна. Общество признает эту игру игрой, оно и само не прочь поиграть в нее, лишь бы не платить всерьез по возникающим обязательствам. Что мы ему предложим? Как мы сами определим свое место в этом мире, как опишем свою веру? Старые формулы про единую сущность, три ипостаси и две природы по-прежнему верны, но мало что кому объясняют. Они появились, когда христианское Откровение было изложено языком наиболее совершенной на тот момент эллинской философии, — в нашем распоряжении много иных, ничуть не менее совершенных языков. Можем ли мы породить новые высказывания, которые были бы к тому же конкурентоспособны на рынке идей? Более того, я уверен, что очень похожие задачи стоят сейчас перед христианской интеллигенцией в Беларуси и Украине, в Молдавии и Грузии, а возможно и в Румынии, Болгарии, Сербии, Черногории и даже Греции, при всем несходстве нынешних политических процессов в этих странах и при всей сложности взаимоотношений между ними. Ведь проблема перехода от тоталитарного модерна к современному постмодерну на фоне воображаемой архаики — общая для наших стран, и она куда более фундаментальная, чем, скажем, вопрос о вступлении в НАТО. Именно поэтому ее имеет смысл обсуждать вместе, хотя я прекрасно понимаю, что текущие события не дают возможности сосредоточиться на главном. Узок круг этих людей, страшно далеки они (то есть мы) от «народа», — это я слышу постоянно, но это меня не пугает. Нечто подобное можно сказать и о многих святых прежних веков (не равняя себя с ними), и тем не менее, они изменили течение истории. Христианство стало главной религией Римской империи не потому, что апостолов было много, или что на их стороне были бюрократия и репрессивный аппарат, или что они выражали чаяния широких народных масс. Нет, они смогли предложить людям нечто очень для них важное и ценное, и сделать это на понятном языке. Можем попробовать и мы. Приглашаю к разговору. http://gefter.ru/archive/17261?_utl_t=fb
  5. Сомин Н. Борьба двух имущественных учений в истории Византии Эта лекция должна ответить на один важный вопрос. А именно: как же так получилось, что в нашей замечательной православной Церкви идеи Златоуста вдруг были забыты. Сейчас, конечно, Златоуст почитается как величайший святой, но его имущественное учение во многом просто не используется. Но для этого нам придётся сделать небольшой экскурс в Византию. Одни историки считают, что Византия началась с императора Константина Великого, который обратился в православие и сделал неожиданно гонимую православную Церковь не только свободной, но и Церковью государственной, Церковью господствующей. Другие историки считают, что Византия появилась позже лет так на 70-80, во времена императора Аркадия. Того самого императора, который упёк Златоуста в ссылку. Ну это, собственно, не суть важно. Важно, что появилось очень мощное православное государство, которое просуществовало 1000 лет. Это государство нельзя сказать чтобы было всегда равно себе. Оно изменялось, изменялись его и какие-то административные параметры, изменялось военное дело, изменялась экономика. Но две вещи всегда оставались неизменными. Это, во-первых, православная вера, которой ромеи, как себя называли на самом деле византийцы, очень твёрдо держались. И, во-вторых, власть императора. Без императора Византия жить не могла, и, более того, между Церковью и государственной властью образовалась, как говорили греки, симфония, то есть согласие между ними. И вот эта симфония явилась таким замечательным социальным достижением византийцев, можно сказать — их социальной доктриной. Вообще, этот вопрос симфонии очень интересен, и я чуть-чуть остановлюсь на нём подробнее. Дело в том, что часто говорят, что Церковь и государство‑ вещи совершенно разные. Церковь‑ она сопровождает людей в царство небесное, а государство занимается сугубо земными делами, и поэтому каких-то близких контактов между ними быть не должно. Такую позицию очень часто можно встретить в церковных кругах. Мне кажется, что такая позиция, мягко говоря, уязвимая. Да, одной из задач Церкви является приближение людей к Богу или, говоря церковным языком, спасение. Но, как я уже замечал, так узко смотреть на задачи Церкви было бы неверно. Есть ещё вторая, более широкая задача. Это -преображение этого мира, отвоевание этого мира от власти Сатаны. И один из важных фронтов этой борьбы - это социум, социальные отношения между людьми. И в самом деле: эти две задачи Церкви очень сильно переплетены и связаны, и одна без другой в общем-то и существовать не может. В самом деле, допустим, Церковь полностью отделена от государства. Но в этом случае эти социальные отношения, которые очень важны для спасения человека, оказываются вне её влияния. Дело в том, что, конечно, грех прежде всего гнездится в душах человеческих, это безусловно. Но не только в них. Люди действуют, они создают общество, они преобразуют природу, мир, в котором живут. И вот эта падшесть, греховность, которая в душах людей существует‑ она неизбежно выливается во внешний мир и там огустевает в виде культуры, экономики, каких-то социальных отношений между людьми. И уже новые поколения рождаются и вступают в уже греховный мир, который очень сильно воздействует на людей, очень сильно. Воспитывает их, так сказать, в своём духе. И поэтому, чтобы решить задачу преображения этого мира Церковь без государства обойтись не может. Да и первую задачу она решить по сути дела не может, потому что если мир плох, то против него обычно выступают люди, но это‑ наиболее сильные, волевые, которые идут против течения. А большинство, как вы знаете, идёт по течению, подчиняется реалиям этого мира и впитывает в себя все его грехи. Поэтому при такой ситуации обязательно есть люди спасающиеся, но их немного. Это, как будто бы представьте себе: войска окружены, и некоторые наиболее сильные выходят из окружения, а остальные‑ сдаются в плен. Нам же нужна не такая ситуация, а нам нужна полная победа. И поэтому без симфонии, без такого союза Церкви и государства, решить эту задачу абсолютно невозможно. Это так или иначе поняли византийцы. И замах у них был очень большой: создать христианское общество. Общество, ориентированное на всеобщее приближение у Богу не отдельных людей, а в пределе‑ всех, всего народа. И союз Церкви и государства должен был эту задачу решить. Как говорят учёные, это было в задумке сотериологическое общество. То есть общество, ориентированное на спасение. И византийцы очень, очень, очень любили свою единственную, уникальную христианскую империю и гордились, как гордились советские люди Советским Союзом, что они живут в некоем уникальном, не похожем на другие государстве. Но, конечно, уникальном в своём роде. Византийцы где-то рассматривали свою империю как если не царство Божие, то как преддверие царства Божия: сначала тут человек живёт, а после, естественно, уже переходит в настоящее Царство. В этом смысл симфонии –создать подлинное христианское общество. Но это в теории. А на практике всё получилось немножко не так, гораздо более приземлённо. Во-первых, конечно, подразумевалось, что в этом союзе всё-таки ведущую роль играет Церковь. Но в жизни получилось не так. Оказалось, что именно государство в лице императора захватило в этом союзе ведущую роль. И когда в VI веке при императоре Юстиниане вот эта концепция симфонии Церкви и государства была зафиксирована‑ причём зафиксирована в новеллах, то есть в законах Византийской империи ‑ то там, если прочитать по-простому очень витиеватые византийские формулировки, получится примерно следующее. Юстиниан говорит священникам: «Всё, вы за меня только молитесь. На этом ваша функция и кончается. Всё остальное сделаю я сам. Я‑ православный государь, я управлю всю империю, установлю нужную экономику, социальные отношения, да и Церковью я на самом деле буду командовать. А вы только молитесь за меня». То есть Церковь была отодвинута от решения социальных проблем. Ей была предоставлена область работы с личными душами, но не более. Более того, императоры рассматривали Церковь, как некое министерство. Обычно патриарх назначался по воле императора. Обычно это был или какой-то крупный чиновник, или, скажем, племянник императора. Конечно, это решение, утверждал собор епископов, но он всегда одобрял. Это первое. Второе. В Византийской империи очень большое внимание уделяли праву. Причём право византийское было на 90-95 процентов взято из римского права. И византийцы всегда гордились тем, что в этом смысле они – преемники Римской империи. А римское право основано на частной собственности. На праве частной собственности, которое там формулируется весьма жёстко: что собственность ‑ это вот такое полное владение имением: что хочу, то с ним и делаю. Хочу‑ подарю, хочу‑ продам, хочу – буду там бурить скважину до центра Земли: моя собственность. И это в общем-то очень здорово влияло на жизнь Византии и византийцев. И, наконец, сами императоры. Да, некоторые из них были канонизированы и были квалифицированными богословами. Но большинство было людьми достаточно далекими от христианства. Хотя, безусловно, император Византийской империи не мог не быть православным. И они вели своё государство «по заветам века сего», а вовсе не по христианским заповедям. А Церковь, к сожалению отодвинутая от социальных проблем, не объясняла, что же такое есть христианское государство, христианский социум. И поэтому получились ножницы. С одной стороны, мы видим в Византии расцвет храмового христианства. Масса замечательных храмов. Великолепный храм Святой Софии, потрясающий, с куполом диаметром 33 метра был построен из камня. Замечательные богослужения, была создана великолепная литургия. Появилась масса богословов, в результате ожесточенных споров была разработана православная догматика, появилась масса монастырей. И прочее. А с другой стороны социальная жизнь в Византии была, прямо скажем, не христианской. Рабство. Оно де-юре существовало вплоть до гибели Византийской империи, которая произошла в 1453-м году. Хотя рабство было смягчено по сравнению с Римской империей, значительно смягчено, а после ‑ в поздний византийский период ‑ оно перестало быть актуальным по экономическим соображениям, стало экономически невыгодным. А в ранний период рабов в Византии было полно. И рабов имели все сословия общества: начиная от крестьян и кончая епископами. И это не считалось зазорным: вроде так и надо. Очень серьёзное социальное расслоение было между народом. Применялись и узаконивались самые изощрённые способы закабаления и эксплуатации крестьянства. И так далее, и так далее. В Византии мы, что интересно, никогда не наблюдаем коммунистических движений, даже локальных, сколь-нибудь серьёзных. Вот такова сила была римского права здесь. Поэтому, заключая такой небольшой обзор, следует признать, что само византийское общество было в своей основе своей противоречивым. С одной стороны, идеология православия, а с другой стороны в реальной жизни, в социуме это православие как бы куда-то девалось, фактически не приводило к преображению отношений между людьми, не приводило к увеличению любви. И, переходя, наконец, к нашей основной теме — к имущественной этике — мы и в ней видим вот такое же противоречие, борьбу разных подходов к имущественной этике. Но всё по порядку. Ещё до Византии, в период церкви гонимой, в I-II век если посмотреть, то оказывается, что очень многие христианские общины пытались копировать общину иерусалимскую. В которой, как вы знаете из предыдущих лекций, был реализован христианский коммунизм. Откуда это видно? Видно из самых первых документов, манускриптов. Это манускрипты первого века: Дидахе — «Учение двенадцати апостолов». И ещё ранний манускрипт — послание Варнавы. О том, что христианские общины живут общей собственностью, так же как Иерусалимская община, свидетельствует широкое распространение института дьяконства. В то время дьяконы не служили в церкви, а занимались социальной работой, распределением благ. Это было их основное церковное служение. Мы имеем свидетельства христиан во II веке: это святой Иустин Философ, который прямо говорит, что «мы живём в общей собственности». Или в начале III века известный богослов Тертуллиан: он тоже прямо говорит, что «мы живём общей собственностью». Но всё меняется. Наступил III век. Хотя в III веке были гонения на христиан, но иногда преувеличивают масштабы этих гонений. Они были либо кратковременными, либо локальными. И число мучеников — оно там измеряется сотнями, вот где-то такие масштабы. Самые суровые гонения были в XX-м веке, когда по реальным подсчётам было репрессировано примерно сто тысяч активных православных христиан, причём примерно 40% из них было либо расстреляно, либо умерло в лагерях. Это я к чему говорю? Что в III веке в Церковь приходят люди достаточно состоятельные, богатые. Которые, становясь христианами, вовсе не хотят отказываться от своего имения. Так сказать, хотят совместить приятное с полезным: и попасть в Царство небесное, и здесь пожить. Они так или иначе финансируют жизнь христианских общин, становятся уважаемыми людьми. И идеологом этой группы становится Климент Александрийский — богослов, о котором я уже не раз говорил, поэтому я буду краток. Климент Александрийский‑ это церковный деятель где-то начала III века, который первым предложил так называемую умеренную имущественную доктрину. Эта доктрина заключается в двух положениях. Первое. Иметь собственность, любую, даже большую, для христианина не предосудительно. И ему противопоставляется второе положение: но попадать в зависимость от этой собственности, подчиняться ей‑ это уже грех. Эта доктрина, с одной стороны – видите? — она противоречива. Иоанн Златоуст это хорошо объяснил: у кого богатство‑ он его собрал неспроста. Он его собрал потому, что он сребролюбив, и хочет ещё большего богатства. То есть, он находится в зависимости от богатства. Но, с другой стороны, я бы не сказал, что это худшая доктрина. Отнюдь. Она не худшая, она обладает определёнными достоинствами. Скажем, гибкостью: она может быть приноровлена и к жизни аскетов, которые ничего не имеют, и к жизни простых мирян, и к жизни богачей тоже. Книга Климента Александрийского «Кто из богатых спасется», где эта концепция изложена, эта маленькая книжечка в 40 страничек, приобрела большую популярность в Церкви и где-то стала таким что ли нормативным взглядом на наш с вами вопрос. Но пришёл IV век, век расцвета византийского богословия. Когда Церковь перестала быть гонимой, появилась масса замечательных христианских деятелей, богословов, и позиция Климента Александрийского была превзойдена. И вершиной этого нового богословия явилось учение Иоанна Златоуста, о котором я очень подробно говорил на предыдущей лекции, поэтому повторяться не буду. Но дело в том, что с основными положениями златоустовской концепции согласны и другие отцы Церкви. Например, тема очень важная для Златоуста, тема оскудения любви при увеличении богатства. Златоуст об этом множество раз говорит. Ну и другие святые отцы тоже. Например, Василий Великий, он изрёк удивительно афористичную чеканную формулу: «чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви». Потрясающе здорово сказано! То же самое говорит Авмвросий Медиоланский и другие святые отцы. Другая мысль златоустовская: «всё Божие, а потому всё общее». Об этом, например, говорит такой известный святой III века как Киприан Карфагенский. И Василий Великий, и Амвросий Медиоланский, и Киприан Карфагенский, и Григорий Богослов, — это всё предшественники Златоуста. Они тоже, так или иначе, достаточно активно высказываются по имущественным вопросам. Хотя и обращаются к ним не так часто, как Златоуст. И, оказывается, очень многие зластоустовские мысли уже были ранее высказаны. Например, Златоуст считал, что большинство из богатых собрало своё богатство неправедным образом. А Василий Великий говорит: «кто обнажает одетого, того назовут грабителем, а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого названия?» Иначе говоря, кто сидит на богатстве и не раздаёт этого бедным, тот вор, с точки зрения Василия Великого, грабитель. Ещё одна мысль, впрочем, типичная для Златоуста: нестяжание как личный идеал христианина. Да об этом все святые говорят: Григорий Нисский, Киприан Карфагенский, тот же Василий Великий. Можно набрать массу цитат. Они же различают характерную для Златоуста разницу в требованиях между новоначальными и совершенными. Помните, я вам на прошлой лекции говорил, что Златоуст выстраивает лестницу совершенств. А вот другие отцы, например блаженный Иероним советует: «Хочешь быть совершенною, продай всё, что имеешь, и отдай нищим. Не хочешь быть совершенною, но хочешь удержать вторую степень добродетели, оставь всё, что имеешь, отдай детям, отдай родственникам. Или: «ты благотворишь, ты жертвуешь, но это только первые опыты твоего воинствования. Ты презираешь золото — презирали его и философы мира. Ты думаешь, что стал уже на верху добродетели, если пожертвовал части целого. Самого тебя хочет Господь в жертву живую, благоугодную Богу. Тебя, говорю, а не твоего». То есть, просто пожертвовать — это только первая ступень добродетели. Однако, есть момент, в котором предшествующие Златоусту святые отцы превзошли Златоуста. Это вопрос о происхождении права собственности. Златоуст, говорит о том, что вначале не было золота, и никто не любил золото. Но подробно эту мысль не развивает. А вот другие святые отцы на этот предмет высказываются очень квалифицированно и четко. Например, Лактанций, предшественник, где-то почти за 100 лет до Златоуста жил, латиноговорящий отец, поборник справедливости. Он вот что говорит, я зачитаю: «Любостяжание есть источник всех зол. Оно происходит от презрения к истинному величию Божию. Люди, обилующие в чём либо, не только перестали уделять другим избытки свои, начали присваивать и похищать себе чужое, будучи влекомы к тому собственную корыстью. То, что было прежде в общем употреблении у всех людей, начало скопляться часто в домах немногих. Чтобы других подвергнуть своему рабству, люди стали собирать себе в одни руки первые потребности жизни, беречь их тщательно, дабы небесные дары сделать своей собственностью. Не для того, чтобы уделять их ближнему из человеколюбия, которого у них не было, но чтобы удовлетворять единственно своему любостяжанию и корысти. После того составили они себе самые несправедливые законы под личиною мнимого правосудия, посредством которого защитили против силы народа своё хищничество». Примерно в том же духе высказывается Василий Великий, Григорий Богослов, Амвросий Медиоланский. Я эти цитаты не привожу за неимением времени. Но суть дела в том, что сначала появилось сребролюбие, а законы, частнособственнические законы, освящающие право собственности, они возникли позже и составлены для того, чтобы оправдать захват сильными собственности. В этом пункте другие святые отцы оказываются более политэкономами, оказываются более социологами, чем Иоанн Златоуст. А в целом, ещё раз повторяю: учение Иоанна Златоуста ‑ это вершина православного имущественного богословия, но с ним практически во всём солидарны другие святые отцы. И поэтому златоустовскую концепцию следует называть святоотеческой концепцией. В мире, к сожалению, происходит часто всё не так, как мы хотим. Златоуст был, говоря современным языком, репрессирован, и умер в ссылке. Об этом я говорил, но трагедия была не только в этом. Дело в том, что Златоуст был необычайно популярен. И к нему в Константинополь для того, чтобы послушать великого святителя, съезжались из других городов другие богословы и христиане поучиться у него. И постепенно вокруг Златоуста стал образовываться круг его поклонников, учеников. Много епископов, богословов. И после того, как Златоуст погиб, вся эта школа, которая ещё не оформилась, была разгромлена. На сторонников Златоуста посыпались гонения, причём гонения от государственной и церковной власти. Биограф и друг Златоуста епископ Палладий Еленопольский на нескольких страницах приводит только список тех людей, которые были подвергнуты гонениям: их около сотни. А это всё епископы, известные пресвитеры, монахи, миряне, которые сотрудничали с Златоустом. Например, известная диаконисса Олимпиада, которая после была причислена к лику святых. Что это означает? Обычно вот эту историю с низложением Златоуста недооценивают. Её наши церковные историки рассматривают как некий такой эпизод нравов, не очень хороших в Церкви, но которые особенно на историю Церкви не повлияли. На самом деле не так. Это была трагедия, причём общецерковная трагедия. Дело в том, что после всех этих репрессий нравственное богословие в Византии постепенно сходит на нет. Смельчаков, которые обличали бы царей, обличали бы богатых, становится всё меньше и меньше. Люди боятся высовываться, грубо говоря. И византийское богословие прирастает богословием другого типа — высоким богословием. Сразу после гибели Златоуста начались споры в Церкви о соединении двух природ во Христе. Споры очень жаркие, но споры, далекие от реальной жизни, не касающиеся нравственного богословия. А нравственное богословие постепенно-постепенно в Византии сходит на нет. Златоуст умер в 407 году (кстати, сегодня 25 сентября, он умер 27 сентября). В этом, V веке остались некие не репрессированные ученики Златоуста, такие как, например, Исидор Пелусиот, монах святой жизни, церковный писатель, Иоанн Кассиан Римлянин, Феодорит Киррский. Первые два точно приезжали в Константинополь слушать Златоуста и так и стали его учениками. Читая писания, можно увидеть: да, действительно, они очень часто повторяют златоустовские мысли златоустовскими словами. Но, конечно, их известность и авторитет несравнимы с златоустовским. А что касается Феодорита Киррского, епископа города Кирры около Антиохии, то он первый начинает преобразование златоустовской концепции в умеренную доктрину. Феодорит Киррский живет в середине V века, когда уже не было никаких сомнений, что византийское общество есть и останется обществом крепких частных собственников. И задача Феодорита – уже не вести людей к вершинам, а, скорее, оправдать существующее положение. Да, есть богатые и бедные. Да, есть ножницы между ними. Но Феодорит Киррский говорит, что и те и другие нужны. И бедные не могут обойтись без богатых, и богатые не могут обойтись без бедных, и вместе они как бы сотрудничают друг с другом и делают общее дело. Идут годы. И учение Златоуста начинает постепенно забываться. В VIII веке фиксируется круг Евангельских чтений. Вы знаете, что в Церкви на каждой литургии обязательно читаются Евангелие и Апостол (Апостол‑ это выдержки из посланий апостола Павла или других апостолов или из Деяний Апостольских). И вот интересный момент: фиксируются они так, что вот все эти коммунистические фрагменты, о которых я говорил в лекции про Иерусалимскую общину, они отсутствуют, они выкинуты из этих чтений, так что в Церкви люди просто их не слышат. И вы это можете проверить. Деяния Апостольские читаются в Пасхальные дни. И там, как только текст доходит до одного из этих фрагментов, оно прерывается. Как доходит до следующего — тоже прерывается, будто бы нарочно выкинуты. Это VIII век, византийское наследие. Так, чтобы не смущать народ разными такими вещами, как общая собственность. После теряется не только сам дух златоустовского учения, теряется его буква. Все толкователи Священного Писания, которые говорят, что они следуют духу и букве Златоуста, они все говорят, что надо уделять часть из имеющегося, но никогда не говорят «отдай всё». Это забыто достаточно прочно. Хотя, надо сказать, всё и в позднем византийском богословии не так уж плохо. Есть два имени, которые сохранили златоустовский багаж. Это, во-первых, святитель Феофилакт Болгарский, богослов XI — XII веков. Есть толкование Феофилакта на практически весь Новый Завет. Эти толкования очень авторитетные, на которые Церковь часто ссылается. И важно, что Феофилакт является учеником Златоуста. Если эти толкование внимательно почитать, то там очень часто появляются златоустовские мысли, златоустовские слова. Видимо, Феофилакт очень хорошо в самом деле проштудировал Златоуста. И вот кто бы написал работу «Феофилакт Болгарский как ученик Златоуста», но для этого надо, конечно, перепахать очень много материала. Пока я такой работы не встречал. (Перед зрителями моих лекций я должен извиниться за оговорку – везде в этом абзаце я вместо Феофилакта Болгарского на видео упоминаю Феодорита Киррского – Н.С.) Второй богослов, даже ещё более ранний, X — XI веков. Это Симеон Новый Богослов. Симеон Новый Богослов — это великий святой, монах, аскет, составитель замечательных бурно-пламенных гимнов, воспевающих Христа. Но оказывается, что Симеон Новый Богослов был ещё и правдолюбцем, таким же правдолюбцем как Иоанн Златоуст. То есть человеком неудобным, который подвергался гонениям, как со стороны монашества, так и со стороны епископата. Но более всего удивительно, что в одном из своих сочинений он продолжает златоустовскую традицию, причём он идёт дальше Златоуста, он ещё более ригористичен. Так, он сторонник общей собственности. Он пишет: «Вещи и деньги в мире являются общими для всех. Как свет, как воздух, которым мы дышим, и сами пастбища неразумных животных на равнинах и горах. Всё, следовательно, было установлено общим для одного пользования плодами. Но господство не дано никому. Однако страсть к стяжанию, проникшая в жизнь как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование». Здесь Симеон Новый Богослов повторяет те «политэкономические» высказывания святых отцов до Златоуста. Далее очень интересно. Помните, я говорил, что однажды Златоуст высказался, что слово «моё и твоё», которым он обозначал право собственности, — от дьявола. Это было только однажды и применимо к частному случаю собственности супругов. А вот Симеон Новый Богослов говорит: «Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наши сбережения то, что было предназначено для общего пользования». Частная собственность — от дьявола. И, наконец, ещё одно. Симеон Новый богослов считает, что даже если человек однажды был богат, а после одумался и всё раздал — в этом никакой доблести нет. Он пишет: «Тот, кто раздаёт всем из собранных у себя денег, не должен получить за это награды, но скорее остаётся виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их насильственно умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех, кого он мог напитать». Если Златоуст и Василий Великий говорят, что богатый — это вор и грабитель, то Симеон Новый Богослов идёт дальше, он говорит: богатый, который сидит на своих деньгах — это убийца. Вот как строго он судит в этом деле. Но, несмотря на это, высказывания ни Феофилакта Болгарского, ни Симеона Нового Богослова уже никак на социальную доктрину византийского православия повлиять не могли. Всё, так сказать, уже было к тому времени определено общим ураганом. Теперь я перейду снова к Византии. Господь ждал, тысячу лет ждал, что всё-таки византийская Церковь и византийское общество как бы найдут друг друга, и в Византии это преддверие Царствия Небесного и начнёт преображение социума. Но, к сожалению, этого не произошло. Более того, в поздней Византии ослабляется влияние государства и усиливается влияние крупных частных собственников. Если вкратце наметить развитие экономических реалий Византии, то мы имеем примерно следующую картину. Ранний период Византии IV — V — VII века. Используется рабский труд, но сильное государство организует государственное производство. Государственные ремёсла процветают в городах. Византийские ремесленники были не только частными, а в основном объединялись в государственные, под контролем государства, предприятия. Они были чрезвычайно искусными. Византийские изделия ценились просто на вес золота. Шёлковые ткани тоже ценились по весу выше золота. И за счёт внешней торговли византийское государство во многом сводило концы с концами, содержало сильную армию и успешно отражало нападения врагов, которые были беспрестанно. В средний период Византия живёт за счёт крестьянского труда, причём крестьяне организуются в общины. Это похоже на наши общины в Российской империи, только за одним маленьким исключением. Византийские крестьяне держали свою землю в личной собственности. В византийских крестьянских общинах не было переделов земли. В результате этого эти общины стали постепенно как бы терять вес, распадаться и крестьяне всё более и более попадали в зависимость к крупным собственникам, крупным держателям земли. И вот здесь постепенно начался закат византийской экономики. Где-то в XII веке, в Константинополе большую силу возымели итальянские купцы из Генуи и Венеции. Они монополизировали внешнюю торговлю и во многом монополизировали даже внутреннюю торговлю в Византии. Потому, что Генуя и Венеция — это первые капиталистические города. Очень ушлые ребята, которые приехали в Византию со своими банками, давали большие кредиты. И они очень быстро завоевали положение. Византийские императоры то с ними дружили, так что целые кварталы этих купцов были в Византии, то их выгоняли. Венецианцы, конечно, запомнили такое не всегда хорошее к ним отношение и профинансировали 4-й Крестовый поход, который вдруг не пошёл в Святую Землю, а повернул к Константинополю и взял его штурмом. Константинополь был разгромлен и разграблен, и примерно лет 50-60 жизнь Византийской империи висела, так сказать, на липочке. От неё остались только отдельные куски. После византийцы сумели возвратить себе Константинополь, но былого величия Византия уже никогда не достигла. Разорённая экономика, армию содержать не на что, да и людей не стало, оказывается, не кого было призывать в армию. В последний период Византии армия была в основном наёмная. А сами знаете, наёмники — они патриоты относительные. Византийцы стали терпеть поражения от турок, которые завоевали практически всю Малую Азию и подступали к стенам Константинополя и не раз его осаждали. После константинопольский патриарх ищет деньги на западе, а для этого он идёт на унию, то есть подчинение папской власти. Сначала Лионская уния, после Флорентийская уния, которую подписали епископы и патриархи. Но обе унии народ не принял, и они, так или иначе, сошли на нет. Собственно, запад помогал Византии, но нехотя, очень лениво. И в конце концов, в 1453 году турки подступили к стенам Константинополя и, несмотря на то, что эти стены были очень прочными и высокими, и взять их было очень трудно. Тем не менее, ослабленная армия — она не сумела их оборонить. Город был взят, разграблен, население было в основном просто турками перерезано, и Византийская империя окончила своё существование. Окончила, так сказать, радикально. У Византийской империи нет преемника. Церковь византийская осталась, а вот государство исчезло. Вот такая печальная судьба. Господь покарал. Он долго ждал, долго надеялся, но долготерпению Божию всегда когда-то приходит конец. Вопросы. (Вопрос): Вы процитировали Иоанна Златоуста и Василия Великого в связи с соотношением богатства и любви. Не кажется ли вам, что бедность, крайняя нужда, тем более, нищета отнюдь не способствуют произрастанию любви, ну, во всяком случае, среди мирян? (Лектор): Понимаете, Златоуст различает добровольную бедность и недобровольную бедность. Добровольная бедность для него — личный идеал христианина. Почему? Потому что бедность как бы облегчает человека, он перестаёт заботиться о приобретении и становится восприимчивым к Божиим энергиям. Однако в чем-то вы правы – иногда бедность озлобляет. Но бедность только недобровольная. Причём озлобляет далеко не всегда. Недобровольную бедность Златоуст рассматривает как состояние мученичества, он говорит, что это хуже разжённой печи. А потому бедные, любые, и добровольные, и недобровольные: одни мученики, а другие блаженные. И те, и другие наследуют Царство Небесное. А богатство, оно, с точки зрения Златоуста, практически всегда создаётся умалением любви. Богатство создаётся за счёт ограбления других, так или иначе. Поэтому бывают люди, которые сохранили в себе Божии дары при богатстве, но их очень мало. Это редкий случай, это святые люди, которые, несмотря на пагубное влияние богатства, тем не менее, сохранили в себе любовь. Так что в среднем получается, что бедный более любвеобилен, чем богатый. (Вопрос): Позвольте ещё один вопрос: смотрели ли вы, скорее всего, смотрели, фильм Тихона Шевкунова «Гибель империи». Если смотрели, ваше отношение к этому фильму, удался ли фильм, и не видите ли вы в этом фильме прямых аналогий с самой современной, новейшей истории России? (Лектор): Ну, по-моему, этот фильм и создавался как аналогия современной России. Это фильм-предостережение, что если вы будете жить, как жили поздние византийцы, будет плохо и империя погибнет. Как погибла Византийская империя, также может погибнуть и Россия, и от неё ничего не останется. У нас будут в Московской губернии жить кавказцы, негры, но не русские православные. В общем, я считаю, этот фильм неплохой. Там даже затрагивается имущественная тема, где-то Тихон Шевкунов говорит, что там были олигархи, которые способствовали гибели Византии. Под ними он понимает, конечно, крупных земельных собственников. Но, понимаете, я всё-таки к самому автору фильма, грешным делом, отношусь с недоверием. И вот почему. Однажды, год был, я не знаю, может быть, 92-й. В общем, перестроечное время, однажды я смотрел телевизор, вот грех такой был. И там выступал, ещё просто иеромонах, Тихон Шевкунов. И он так расхваливал только что народившийся у нас в России капитализм, так он расхваливал то, что у нас произошло в результате перестройки, так он восхищался частной собственностью, что я тогда подумал: но это же монах, помилуйте, он дал обет нестяжания! В чём же дело, почему он так это всё расхваливает? Здесь что-то не то. Надо в этом деле разобраться. И вот с тех пор я в этой проблеме разбираюсь. (Вопрос): Как вы считаете, остались ли какие-нибудь следы у Златоуста, его взгляды, и чем обусловлены они были, что чрезмерное богатство являлось как бы чрезмерным источником паразитирования общности, которое вело потом к загниванию его и к ослаблению и неэффективному развитию. И вообще, эти его взгляды по поводу регулирования эффективности развития, может быть, они были причиной чрезмерного богатства, то есть, появления прослойки паразитирования? (Лектор): Понимаете, вы очень как бы социологически смотрите на вопрос. Иоанн Златоуст так не ставил проблему. Он ставил её с двух сторон. Со стороны аскетической: богатство плохо влияет на состояние души, делает её злющей, и тем самым человек теряет возможность спасения. И с точки зрения любви между людьми: богатство остужает любовь. Это, так сказать, уровень микросоциальный. Вот уровень макросоциальный — богатство по отношению к государству, по отношению ко всему обществу и роли его в развитии общества — здесь каких-то таких определённых высказываний у Златоуста не находится. Единственное, он очень часто пользуется термином «Мамона». Но под Мамоной он понимает именно вот это мамоническое устроение общества. Под Мамоной он понимает вовсе не идола богатства, а дух богатства, который в обществе разлит. Он более чётко как-то сформулировать это не мог. Златоуст не был социологом ни в какой мере. Он был пастырем. Но интуитивно он как бы к этим понятиям приходил. Я уверен, что если бы златоустовская школа не была разгромлена, безусловно, мы что-то подобное бы услышали и на этом уровне. Но, к сожалению, так не получилось. (Вопрос): У меня вопрос немного шире сегодняшней темы, звучит он так: в чём причина информационного вакуума, связанная с историей Византии? Вот в нашей конкретно стране и на западе. Страна существовала более тысячи лет. Очень сильная страна. Я читал где-то, что, якобы, в X веке 90% всего золота находилось в этой стране. Почему запад абсолютно её игнорирует? Он что, боится этой истории? Когда мы говорим «средневековье», мы всегда в первую очередь думаем о западном средневековье, при этом в Византийскую историю, даже в современной России не проходят. Что вы думаете по этому поводу, и как стоит из этого выходить? (Лектор): Да, действительно, Византии, в историческом смысле, не повезло. Запад выстроил очень неприглядный портрет Византии, что византийцы — очень коварный, хитрый народ, который занимается только интригами, в отличие от благородного рыцарства, которое в то же время было на Западе. Это такой типично западный взгляд. Понимаете, Византия — другая цивилизация, чем Запад. И в этом всё дело. Это разрыв цивилизаций. Он обусловил и разрыв Церквей, который, в конце концов, произошёл. Именно поэтому, как запад ненавидит Россию, вот так же он ненавидел и Византию. И, конечно, он потирал ладони после того, когда Византия погибла. Хотя после западу пришлось много претерпеть от турок. В советское время тоже Византией занимались. У нас были достаточно сильные византологи, и советская школа византинистики — она неплохая. Она как раз хороша тем, что там много занимались социально-экономическими вопросами. Ну, с марксистской точки зрения, но, тем не менее, занимались, и много там поняли. Но те столпы, на которых Византия стояла, православие и императорская власть — они совершенно чужды были советской идеологии: с неё мы не можем, мол, брать никакого примера. Если всё-таки советская цивилизация считала, что она выросла из западной цивилизации, но превзошла её, то ни в коем случае не из византийской цивилизации. А сейчас вообще общество западно-ориентированное, и к тому же атеистическое, на самом деле. Поэтому уровень изучения Византии сейчас, по-моему, очень низкий, гораздо ниже, чем он был в Советском Союзе. Всё опустилось до уровня истории императоров и войн. Каких-то серьёзных обобщений социальных сейчас не делается. Я читал некоторые современные книжки по Византии: это что-то… (Вопрос): Можно ли основную Вашу мысль понять так, что частная собственность являлась одной из причин крушения Византийской империи? (Ответ): Да, конечно, одна из причин. Такая причина глубинная, которая на поверхности не видна, но она действовала. Господь иного хотел от Византии. Подлинная христианская жизнь – это жизнь в общественной собственности. Коли уж Византия села на частную собственность, то в конце концов у Бога её судьба была предрешена. Другое дело, что Господь очень долго терпел и благодаря этому Византия протянула очень долгое время. (Вопрос): Какие Вы бы посоветовали прочесть работы Иоанна Златоуста о вреде частной собственности, где это более ярко отражено? (Ответ): К сожалению, надо читать всего Златоуста. У него нет каких-то таких целенаправленных произведений. Дело в том, что 95 процентов произведений Златоуста – это проповеди, записанные в храме, произнесенные им после Евангельских или Апостольских чтений. И там он в какой-то мере зависел от тематики этих чтений, но не совсем зависел. Он умел переключаться на свободные темы и эти темы были нравственными, самыми разными: о воспитании детей, о браке. Но оказывается, больше всего он говорил о частной собственности, о богатстве, бедности, милостыни. Вот об этих всех вещах. Но переключался он на эту тему довольно неожиданно, спонтанно. И получается, что примерно в каждой третьей его проповеди эта тема есть. Но она занимает отнюдь не весь текст проповеди, а это несколько высказываний: одно, два, три высказывания. Но вместе они составляют тысячи различных высказываний. Проблема современного богословия это всё выявить, проработать, классифицировать, продумать. Это до сих пор не сделано или имеются только такие начальные работы, работы русских богословов начала XX века. Работа Попова «Иоанн Златоуст и его враги»: там эта тема затрагивается, но не настолько специализированно. Есть книга профессора Василия Ильича Экземплярского «Учение древней Церкви о собственности и милостыни». Совсем недавно она наконец-то переиздана в России в краснодарском издательстве. Может быть, она появится у нас на московских прилавках. Книга потрясающая, гениальная, просто замечательная! Ещё на моем сайте: Ваш покорный слуга написал книжонку, посвященную целенаправленно этому вопросу, «Имущественное учение Златоуста». Но она в бумажном виде не издана, приходите на мой сайт и читайте. (Вопрос): Каково Ваше отношение к философии хозяйствования Сергея Николаевича Булгакова? (Ответ): Отношение довольно скептическое. Я много разбирался в Булгакове, изучал его. Я надеюсь, что я сделаю специальную лекцию, посвященную Булгакову. Это очень интересно. Сам он человек потрясающий, замечательный, очень глубокий. Но человек, который менял свои мнения. У него можно выделять периоды: вот он марксист, вот он идеалист, вот он христианский социалист, вот он «сел» на умеренную доктрину, вот он написал философию хозяйства – новый этап, книгу, которая слишком разрекламирована, считается каким-то новым словом в богословии. Я её так высоко не ставлю. Дело в том, что общая идея этой книги – посмотреть на хозяйство из духовного космоса, посмотреть, какое значение имеет хозяйство как человеческий феномен в космической деятельности Господа. В то же время нравственная составляющая этого вопроса ‑ богатые и бедные ‑ в этой книге полностью отсутствует. Булгаков к тому времени считал, что это пережиток XIX века: политэкономия, которая занималась эксплуатацией — это всё в прошлом. Он уже живет в XX веке, в котором мыслят иными категориями, смотрят на проблему как хозяйство, что характерно для Булгакова, не касаясь нравственных вопросов. Я совершенно не ценю эту книгу, если говорить грубо. (Вопрос): У меня вопрос по поводу симфонии властей. Она когда-нибудь у нас на Руси была, в нашей истории — на примере государства Российского? При каком государе? Вообще, возможна ли она? (Ответ): Симфония церкви и государства – это Божие веление, как я себе представляю. Так должно быть, так хорошо, так Богом заповедано. Поэтому симфония должна реализовываться в нашем мире. Но всегда симфония была очень ограниченной, и на Руси тоже самое. Мы же себя считали Третьим Римом. Второй Рим поддался латинам и поэтому погиб, как считали у нас на Руси. Мы — Третий Рим и продолжаем дело Второго Рима. И Российская империя во многом шла по стопам Византийской империи. И идея симфонии в ней была в общем точна такая же. Но и там она была реализована в общем-то косо. И я не могу сказать при каком государе это было лучше всего, потому что во всех периодах есть, на мой взгляд, существенные недостатки. Я надеюсь о России и об этих вопросах сделать пару лекций, а может быть и более, потому что Россия — моя любимая Родина. И о России надо говорить более подробно. Выделить какого-то государя, при котором симфония реализовалась, я не могу. Николай Сомин Лекция 6. От 25.09.2013 г. Источник: Новый социализм в XXI веке
  6. Эксперт Международного института гуманитарно-политических исследований МИХАИЛ ЖЕРЕБЯТЬЕВ: "Поведение о. Всеволода соответствует ожиданию большoго внутрицерковного конфликта, сформировавшемуся в результате информационной закрытости РПЦ МП" «Пoртал-Credo.Ru»: Что произошло с о. Всеволодом Чаплиным, с чего это он вдруг впал в немилость? Неужели в РПЦ МП внезапно изменилась "генеральная линия"? Михаил Жеребятьев: Сама постановка вопроса уже предполагает удивление в стиле Штирлица, который в ответ на ажиотаж окружающих предпочёл каламбурить о Кальтенбруннере, женившемся на еврейке. Так вот, стопроцентно можно сказать лишь то, что Чаплин жив, здоров и не сослан на многолетнее дворницкое послушание в отдалённый монастырь под присмотр строгих старцев, бьющих нарушителей устава по пяткам кизиловыми прутиками, где ни покурить, ни выпить, ни зайти закусить в американский сетевой ресторан быстрого питания. А если говорить серьёзно, мгновенно последовавшие за упразднением ОВЦО резко критические высказывания протоиерея в адрес Патриарха, которые ошеломили всех (уж чего-чего, а такого от патриаршего спичрайтера никто не ожидал), - действия из разряда совершенно сознательных и просчитанных в плане своих последствий. Их цель – обычное самосохранение. При такой огласке максимально возможные прещения – отправка за штат. Похоже, предстоятель РПЦ МП забыл мудрое предупреждение: «Нельзя в России никого будить!» В принципе, не всё ещё для о. Всеволода потеряно в существующей РПЦ МП, не исключён даже какой-нибудь торг на очень выгодных для новоявленного мятежника условиях. Меня, признаться, удивляет упорное желание наших светских медиа отлучить Чаплина от нынешней «титульной церкви». Человек очень много знает о внутренней кухни патриархии и выпускать его на публику, что называется, без тормозов, - не самое удачное решение… - Значит, Кирилл не просчитал последствия? - Скорее всего, Патриарх Кирилл рассчитывал на стандартное «послушание» подчинённого из своего «ближнего круга». Забыл учесть, видимо, только одно, - что перед ним не рядовой и полностью зависимый от воли своего епископа сельский батюшка. Подчинённый в силу своего особого положения оказался строптивцем, способным диктовать собственные правила игры с привлечением широкого общественного внимания. Да и само событие оказалось из разряда нерядовых и никак не предпраздничных: уж если даже федеральный гостелеканал мгновенно сообщил об упразднении ОВЦО в новостях! Так что, вероятнее всего, скоро всё успокоится, и о. Всеволод даже сохранит право высказываться по актуальным проблемам общественной жизни в качестве просто «известного московского священника». В патриархии есть такие отдельные персоны – Рыбко, Козлов, Смирнов, Стеняев, Уминский, Мещеринов, Сахаров, ещё можно назвать десяток-полтора имён - с «правом суждений». Заметьте, все они московские клирики. За пределами МКАДа тип медийно раскрученного священника не существует: единичные медиаперсоны могут быть в митрополиях (причём даже не во всех), но тамошнего климата они не определяют, и даже к этим единицам в провинции не обращаются за комментариями тамошние светские медиа. В случае же Чаплина известность обернулась общероссийским скандалом. Он обязан популярностью исключительно своей карьере. Но аппаратность биографии, в свою очередь, обернулась пренебрежением с его стороны корпоративными условностями. К слову, ещё одно обстоятельство указывает на то, что этот его демарш откровенно рассчитан на самосохранение в «системе». Почему-то все забывают, что протоиерей был самым яростным апологетом «теологии богатства», т.е. курса на обогащение Церкви как корпорации. Если о. Всеволод начнёт яростно критиковать то, что прежде с усердием так защищал, то кто ж ему поверит? Так что возможности для серьёзного диссидентского маневра у него ограничены куда больше, чем у Кураева. - Что изменится в жизни РПЦ МП с упразднением ОВЦО? - Глобально, как мне представляется, с упразднением ОВЦО не должно измениться ровным счётом ничего. В сущности, отдел всегда был «5-м колесом к телеге», конечно, не считая его главы. Нулевую результативность деятельности отдела можно было наблюдать в епархиях/митрополиях - там, где его создали, оглядываясь на новомодные тенденции головной структуры. На практике епархиальные отделы оказались абсолютно лишним образованием. Собственно, а зачем нужен такой отдел, если двери губернаторских и мэрских кабинетов уже сами отрываются только при приближении к ним архиерейских посохов? Если в патриархии надеются причесать всю информацию, исходящую от патриархии и её «дочек», под модную причёску г-на Легойды, то они глубоко ошибаются. Посмотрите, что произошло за последние пару-тройку лет в общероссийском светском медийном пространстве: разве епархии стали поставщиками интересной, общезначимой и востребованной информации о внутренней жизни «титульной церкви» страны? В моём представлении совсем даже, наоборот. Вот что можно почерпнуть из типовых протоколов епархиальных пресс-служб и сайтов: «обсудили важные проблемы»! Натуральный стиль издания восточно-немецких коммунистов «Neues Deutschland», на фоне которого КПССная «Правда» выглядела светочем гласности и торжества интеллекта, – её можно было хотя бы читать «между строк». Ни договоры об информационном обслуживании епархий со светскими СМИ, ни патриархийные официозы, ни приглаженные сюжеты огосударствленных телеканалов, ни елей вперемежку с неполиткорретностью церковных медиа-активов уже больше не определяют присутствие православной тематики в российском медийном пространстве – и это главный итог Чаплин-дея. В обществе и СМИ информационная закрытость РПЦ МП сформировала запрос на «второй план», на ожидание конфликта, на проявление скрытых от посторонних глаз внутрицерковных противоречий. И поведение о. Всеволода полностью отвечает такому запросу. Беседовал Антон Свиридов, для «Портала-Credo.Ru» http://www.portal-credo.ru/site/?act=authority&id=2177
  7. В 2014 г. на 44-м году жизни скоропостижно скончался замечательный православный художник, заслуженный художник РФ, один из ведущих мастеров Студии военных художников имени М.Б. Грекова Павел Рыженко. Мы публикуем интервью Павла, данное им информационному порталу Фонда «Русский мир». ​*** Художник Павел Рыженко. Фото: Владимир Ходаков / Expo.Pravoslavie.Ru Художник Павел Рыженко называет сумасшествием все, что не относится в живописи к реализму. А в кризисе современного реализма винит самих художников. Жестко? Да. Несовременно? Возможно. Однако со многими его доводами сложно не согласиться. – Павел, когда вы начали рисовать? – Рисовал лет с пяти – как все дети. Потом поступил в художественную школу в родном городе – Калуге. Ничем не выделялся на общем фоне. В 11 лет поступил в Московскую среднюю художественную школу (МСХШ) при Институте им. Сурикова, которая раньше располагалась напротив Третьяковской галереи. Окончил ее в 1987 году, потом служил в армии. Ничего выдающегося не делал. Могу сказать, что в МСХШ процент талантливых ребят был очень велик, к их числу, кстати, я не относился. Их учебные работы можно было смело вешать в Третьяковку рядом с Суриковым или Репиным. – Куда же потом делись эти «талантливые ребята»? – Я сам себе этот вопрос задаю. Наше государство, что ли, так устроено? Я до сих пор некоторых из них встречаю и не понимаю: куда что делось? Сейчас их творчество развращено до такого состояния, что его с трудом выдерживают даже стены ЦДХ, которые, кажется, привыкли ко всему. Как так вышло, что у нас талантливый человек как будто в серную кислоту помещается и растворяется? – Карьера, слава, спонсоры, «надо помочь молодым талантам»… – Знаете, никакие деньги не помогут. Можно давать деньги, а художник еще хуже будет работать. Я разговаривал об этом с Галиной Вишневской, она правильно говорит: талантливому человеку помогать не надо, он сам должен пробиться. В какой-то степени я с этим согласен. Бог ведь смотрит на сердце и на устремления души: ради чего и как талант используется? Наверное, большинству талантливых ребят не повезло с учителями, с теми, кто воспитывает души, а не просто учит чему-то. Ведь сам талант развивается сложно, рывками. И жизнь художника напоминает забег на марафонскую дистанцию. Часто ведь как бывает? Неопытный марафонец так стартует, что глаза из орбит у всех вылезают, поражаешься просто: как можно так писать в 11, 12 или 13 лет? А потом видишь, как он молниеносно выдыхается и в 20 лет пишет хуже, чем сам писал в 10… Можно давать деньги, а художник еще хуже будет работать Павел Рыженко. Триптих «Царская Голгофа». Прощание государя с войсками. 2004 – Вы учились у Ильи Глазунова. Вам повезло с учителем, который не просто учит, но и душу воспитывает? – Учиться у Глазунова – это и счастье, и почет, и одновременно огромный личный труд. Илья Сергеевич Глазунов – гениальный педагог и никакой художник. Это мое личное мнение. Я сейчас свободен в своих суждениях, достаточно много времени прошло. Я считаю его своим учителем. Он сформировал меня как личность. Понимаете, это как стихия. Человек может не выдержать этой стихии и превратиться в ничтожество рядом с ним. Тот, кто его пережил как заболевание, становится сильнее. Да, то, что он делал раньше – его великолепные иллюстрации к Достоевскому, Лескову, – это как будто делал другой человек. И посмотрите на то, что сейчас: эти размозженные черепа, пасхальные ночи, разрушение храмов… Илья Сергеевич Глазунов – гениальный педагог и никакой художник Глазунов, русский дворянин, выдающийся носитель прежней, ушедшей, как Атлантида, культуры, с ним никто из нынешних педагогов сравниться не может. Но, мне кажется, сегодня все такие большие художники переживают серьезную внутреннюю драму: они перестают быть самими собой. – Почему, по-вашему, так происходит? – Мне кажется, надо больше прислушиваться к здравой критике, перестать болеть звездной болезнью. Это и есть смирение. Это я говорю прежде всего самому себе. В любой критике, даже в любом поношении есть здравое зерно. Иной раз тебя начинают ругать, и неожиданно в этих словах пробивается что-то дельное. А когда человек привыкает к тому, что ему все вокруг поют дифирамбы… Знаете, Илью Сергеевича столько славословят… Да я и сам, грешный, то же самое говорил… А потом мы удивляемся: как это человек не понимает, что он делает? А как ему понять, если только чуть он засомневается – и тут же, как черти из табакерки, появляются с десяток льстецов, которые кричат: «Гениально! Это Тициан! Веронезе бы рыдал!» С моей точки зрения, для художника служение России – это не истерики на холстах и не какие-то шоу. Служение искусству нераздельно с религиозным началом, с устоями, с глубокой культурой. Надо служить Богу своим творчеством, а не каким-то собственным представлениям о том, что хорошо для России. – Вы приверженец реалистической школы… – Ничего, кроме реализма, я не признаю. Все остальное, на мой взгляд, сумасшествие в разных формах. – Сегодня восторгаются другим. Знаете, разрезанные акулы в формалине, эпатирующие перформансы, инсталляции… – Да-да, телевизионные шоу, блокбастеры и так далее… Народ болен почти смертельно. Приходят люди и спрашивают: а Никас Сафронов хороший художник? Что я должен отвечать? Я молчу. Правда заключается в том, что раз вы задаете такой вопрос, – вы больны. А Донцова – настоящий писатель? Понимаете? Это мы задаем такие вопросы, мы – наследники Достоевского, Сурикова… Да, сейчас время Донцовых, но и в том числе – время настоящего подвижничества. Есть возможность писать, отталкиваясь от классической русской школы живописи, в литературе – от классической русской литературной школы, в музыке – то же самое. Рахманинова и Чайковского никто не отменял, как Пушкина, Сурикова и Репина. Павел Рыженко. Смутное время. 2003 – Почему, по-вашему, многие отвернулись от реализма в живописи? – В реализме одинаково важны искренность и неискренность. Вот чем подкупает абстракционизм и тому подобное? Понимаете, чаще всего это ведь вопиющее, но искреннее сумасшествие. С прищуром на то, что какой-нибудь западный галерист это оценит. Когда сидит чучело Льва Толстого в клетке, а сверху на него гадит курица – это может вызвать какую-то реакцию. Возмущение, гнев, отвращение, но это все-таки реакция. А ужас современного реализма в чем? Висит портрет или пейзаж, реалистически написанный, видно, что мастеровито… Но он не вызывает никаких чувств. Ни восторга, ни слез, ни радости. Даже отвращения. А почему? Носитель этой школы – талантливый в прошлом человек – потерял себя как личность. Он своим этим реализмом всего лишь зарабатывает на кусочек хлеба с маслицем. Он даже не понимает, что заработал бы на каравай с маслом, если бы занимался своим делом предельно честно и был бы в ладу с Богом и своей совестью. Чем подкупает абстракционизм? Чаще всего это вопиющее, но искреннее сумасшествие. С прищуром на то, что какой-нибудь западный галерист это оценит Мы что-то потеряли сами. Не надо винить ни власти, ни начальство, ни спонсоров, ни их наличие или их отсутствие. Нужно начать честный разговор с самим собой. – А вы когда начали честный разговор с самим собой? – Наверное, еще тогда, когда учился у Глазунова. Знаете, Илья Сергеевич – это целый материк. Я очень люблю его как человека, но честно говорю, что думаю о его творчестве. Ему льстят, и он заблудился. Это не отвергает его таланта – как преподавателя и как художника. Наоборот, это говорит о том, что, когда человек талантлив, его слишком много искушают. Я учился у него, как и большинство студентов, ничем особо не выделяясь. Я не могу сказать, что больше, чем они, хотел чего-то. Просто у меня было свое представление о том, как я в дальнейшем буду работать. Я не видел себя в контексте какого-то художнического движения, я не собирался смотреть глазами Ильи Сергеевича на мир. Но меня бы не было как художника, а может быть, и как человека, если бы в 90-м году, когда я поступил в академию, я бы не взял то, что он давал, и не направил в самую свою душу. Понимаете, на меня, может, большее впечатление производили даже не его слова, а интонации, с которыми он говорил, его манеры. Представьте: 90-й год, Санкт-Петербург, тогда еще Ленинград, и мы – 60 студентов кто откуда. В общем, такие люди с авоськами. Карточки продуктовые. Собаки бродячие на Дворцовой площади. И вдруг на этой же Дворцовой площади появляется в роскошной распахнутой шубе барин. Настоящий. И у кого-то мысль: «О, гад, зажрался!» А меня поразило соответствие этого человека этой площади и этим зданиям. Понимаете? И дальше я все впитывал как губка, что-то отвергая, что-то принимая. Я понял, что России вовсе не 70 лет. И даже не 200. Я понял, каким может быть аристократ. Ведь аристократизм – это не только шуба, естественно. Это – отношения с людьми. Это – отношения с собой, вечностью, Богом. И вот за одно это до смерти буду Бога молить об этом человеке и никогда в жизни не отрекусь от него как от учителя. Я понял, что России вовсе не 70 лет. И даже не 200 Я думаю, его настоящие ученики – это те, кто понял на рубеже сложных для нас ХХ и ХХI веков, что мы достойны своей истории, что нам незачем унижаться, нам не надо ни перед кем лебезить. Что мы носим в себе большую драгоценность – православие. А нам навязывают одно и то же: «Иван безумный, безобразный», «развратная Екатерина», «параноик Петр», «Николашка Кровавый – безвольный», «Александр III – алкоголик». Я просто сам для себя поставил большую точку и решил посвятить остатки всего того, что у меня есть, тому, чтобы прежде всего доказать себе, что я не жираф, я – русский человек. На холстах доказать. А если зрители – специально для них я ничего не делаю – придут и увидят мою исповедь на холсте, тогда они сами сделают выводы: кто они. Сам человек выбирает, кто он есть, куда ему идти дальше. А техника живописи – как это делается и так далее – все равно. То, что в Третьяковке выставляется, – намного лучше. Намного. – Сложно согласиться с вашим «все равно». В картине далеко не все решает только техника. Вы вот только что приводили удачный пример: висит портрет или пейзаж, исполненный мастеровито, а эмоций никаких не вызывает. – Да, это я погорячился. Заложенный в картине дух все решает. Это такая огромная тема… Болезнь реалистического искусства: человек пишет, а не создает образ. Не пропускает образ через внутренний опыт и культуру, а банально фиксирует. Но художник сам-то себя не обманывает. Он понимает, что образа нет, что не получилось ничего. И тогда он насыщает картину микроскопическими детальками, что-то додумывает, приукрашивает… И получается то, что мы сейчас видим в большом количестве: слащавая реалистическая муть, которая ничего, кроме отвращения, вызвать не может. Вы говорите: нет реализма? Пойдите в ЦДХ на очередную ярмарку. Там тысячи этих крестов, церквушечек, пейзажиков. Как это обычно сейчас? Когда знакомят, говорят: знаете художника Петрова? Нет, отвечаю. Ну как же, он верующий, пишет церкви, монахов рисует, он любит Россию. А теперь начинаем сначала. Я задаю вопрос: где он учился? Какая у него картина, которая известна всем? Он талантливый человек или нет? Ни на один вопрос по существу ответа нет. А антураж, венок лавровый – уже есть. Вот это – наша страшная болезнь. Весь этот антураж. Едет ничтожество в джипе, он сам себя «упаковал», он такой важный и «состоявшийся». Он очень не любит, чтобы ему говорили что-либо «против шерсти». Никакой критики! И ведь то же самое можно сказать не только о художниках. И о врачах, и об ученых, и об учителях. Это – везде. И в вашем ремесле наверняка. По сути, все, что делает большинство из нас, – скучно, бездарно, убого, ничтожно. Но каждый из таких людей знаком с тем или с этим, здесь он «засветился», там он «законтачился». Этакий «свой» человечек. Ему еще сорока нет, а он уже академик в какой-нибудь академии. И вроде даже что-то собой представляет… А на самом деле – ничего, пустота. Вот, мне кажется, в чем трагедия России сегодня. Читаем не то, смотрим не то, слушаем не то. И еще хвалим все это. А ведь всегда есть простой выбор: не смотреть, не читать, не слушать то, что не относится к искусству. Болезнь реалистического искусства: человек пишет, а не создает образ. И получается слащавая реалистическая муть, которая ничего, кроме отвращения, вызвать не может Художник Павел Рыженко. Фото: А.Бурый – Большинство людей ведомы в вопросах искусства. Да и знаете ли… Вот, к примеру, ваша выставка. Мы узнали о ней случайно, пришли – и не пожалели. Но ведь о выставке пресса не сообщала. – Ну да, нет рекламы… Я сейчас могу домыслить, почему ее нет, и вы можете представить, и мы с вами сделаем правильные выводы. Но правда глубже. Правда в том, что мне, как человеку, не полезно, чтобы о выставке знали миллионы. Правда в том, что у того, Кто дал мне возможность все это написать, Свой план по поводу того, как и кого из людей на выставку привести. Штучно. Точечно. Вы понимаете? Нам всем хочется массовости. Но… Видите, вот лежит книга отзывов о выставке. Там много чего написано. Но мне лично дорог один-единственный отзыв. Незнакомый мне человек написал: «Спасибо вам, что вы не взяли никаких званий». – А у вас нет никаких званий? – Нет. Я сознательно отказался от всех званий. Извините, у меня звание – русский художник. «Заслуженный», «народный» – я не хочу этих званий получать, потому что среди заслуженных и народных есть, например, Олег Кулик, который собаку изображал. Есть и другие. Заслуженных и народных, которых народ не знает, вы даже представить себе не можете сколько. Лично мне дорог один-единственный отзыв: «Спасибо вам, что вы не взяли никаких званий» Так вот этот самый единственный отзыв для меня очень важен. Он означает, что люди все равно понимают то, что нужно понять. Наш народ загнанный, развращенный, забитый – дальше некуда… Но, видимо, в нас генетически что-то такое странное заложено. Стоит только нам что-то напомнить правильное, и глядишь – мозги на место становятся. Так что сколько на выставку пришло народу – это ровно столько, сколько нужно. Конечно, хочется, чтобы пришло как можно больше. Но это не в моей власти. До миллионов зрителей можно дойти двумя путями. Первый – честный, без денежных вливаний, через собственный труд, покаяние, работу над своей душой. И Бог тогда Сам все выстраивает как нужно. Второй – путь грязи, лести, сделок с совестью, спонсоров и прочих «прелестей». Каждый сам выбирает свой путь… – На котором всегда столько искушений и стремлений оправдать свои не самые лучшие поступки. И столько ошибок и заблуждений… – А как без этого? Это и есть испытание. Мне кажется, важно признать это и очистить душу. – У вас это получилось? – Не мне судить. Понимаете, я был как все, советский такой, в тренировочных штанах с оттянутыми коленками, дерущийся, матерящийся… И тут случилось так, что, благодаря Богу и Глазунову, я отправился в Эрмитаж, естественно, до открытия, копировать картины ван Дейка. Ночь, конец ноября, за окном дождь. Эрмитаж пустой, только мы, студенты, поднимаемся по лестнице. И вдруг я понимаю: это не Эрмитаж, это – Зимний дворец! Сейчас царь выйдет навстречу. Я это чувствую. Это ж мое – родное! Это невозможно объяснить… Я тут с оттянутыми коленками, здесь вот – ван Дейк, а там – государь. И кто я? Я – кто? А сокурсник за мной идет с этюдником: «Ох, я вчера пивка перебрал!» А у меня – слезы из глаз текут. Я просто уже не мог жить по-прежнему… В 23 года крестился, никто меня не уговаривал, сам пошел. Потом хотел уйти в монастырь. Павел Рыженко. День Победы. 2008 – В монастырь? – Да. Был послушником на Валаамском подворье в Приозерске. Но там я понял, что мне лучше к этому не приближаться. – Почему? – Не могу об этом говорить. – Что, по-вашему, главное в творчестве художника? – То, что делает художник, должно быть еще одной дырой в этом смрадном холсте, который над нами натянут, чтобы люди через нее увидели настоящее небо. А не создавать какую-то очередную черную кляксу, чтобы все посмотрели, какие мы уроды. Да мы и так знаем, что мы – уроды. А как исправиться-то? Картины художника должны быть не только надеждой, но и подсказкой, как исправить самого себя. – Поэтому вы так много пишете исторических образов? Александр Невский прожил свою жизнь так, что в 44 года его уже называли «солнцем земли русской». А мы? Мы – кто? Вот умирает сегодня человек, как его вспоминают обычно? «Ой, Господи, да как же так? Безвременно ушедший! Такой хороший товарищ… А сколько мы с ним выпили… А дача какая!» Разве не бред? Я не хочу так – Да. Эти люди знали ответы на сложные вопросы. Ведь Александр Невский или Дмитрий Донской – это не просто штампованные православные святые. Ну посмотрите на иконы XVIII–XIX веков, когда наша иконопись претерпевала маразматическое влияние Запада. Это же ужас! Александр Невский – какой-то дядька на тонких ножках, в каких-то древнеримских доспехах, с мечом – не пойми что просто. А Георгия Победоносца на тех же иконах посмотрите. Это какая-то девушка с «хаером» как у негра, которая держит тонкий и длинный мечик… А когда читаешь жития, начинаешь представлять их… Да это же другие люди! Потом поднимешь хорошую реплику старинного меча, помашешь им чуть-чуть – и тогда точно понимаешь, что изображенное на иконе существо с мечом в тончайших лапках, да еще в кольчуге… Разве это Александр Невский? Вы только попытайтесь представить его жизнь. Нет времени на сон нормальный, помолился, жену приехал повидать на несколько дней и опять – на войну. Вот и вся жизнь. Молитва и сеча. И раздумья – что делать? Надо взять дань, заставить Новгород заплатить, отвезти дань в Орду, но зато выживет Русь. Он тяжелый выбор каждый день делал. Я пытаюсь дать зрителю возможность хотя бы чуть-чуть, как говорится, влезть в шкуру этого человека. Ведь он человек был! Может быть, ранимый. Может, он обидчивый был даже. Может, он гречневую кашу любил. Кто знает? И он прожил свою жизнь так, что в 44 года его уже называли «солнцем земли русской». А мы? Мы – кто? Вот умирает сегодня человек, как его вспоминают обычно? «Ой, Господи, да как же так? Безвременно ушедший! Такой хороший товарищ… А сколько мы с ним выпили… А дача какая!» Разве не бред? Я не хочу так. Каким примером я буду сыну своему, если буду жить по нынешним мерилам? – Большинство считает, что это – комфортно. – Да, к сожалению. Проклятое слово. А мы такие доверчивые. Вечно шаткие и обманутые. Нам приятно быть обманутыми. Это у нас стереотип. Как великий Пушкин говорил: «Я сам обманываться рад…» Вот что ужасающе. Павел Рыженко – Ужасающим кажется другое. Раньше в обществе обязательно отыскивался один или несколько человек, не важно – поэт, писатель и так далее, – кто призывал остановиться и осмотреться, являлся своего рода пастырем, к которому прислушивались. А сейчас их, кажется, не видно… Искусство должно говорить об этой проблеме – на холстах. Говорить о вечных ценностях. Причем не начетнически, а как-то тонко, интимно, от сердца к сердцу – Сейчас… Если честно не признаться, в какое время мы живем, эти вопросы останутся без ответа. А живем мы в эпоху апокалипсиса. Человечество зашло в глобальный и тотальный тупик. Во всем. Вот мы к Марсу хотим лететь. Ну, допустим, соберется вся планета, вскладчину построит корабль. Конечно, он будет американский. Безусловно, будет снят блокбастер об этом. Но все это – мелочи. Дело в другом. Сядет в этот корабль человек, который по своим нравственным качествам ничем не отличается от большинства, а может, даже и хуже. И прилетит он на Марс. Он что – другим станет? Нет, он и на Марсе будет тот же самый, что и на Земле. Тот же самый – обижающий ближнего, не любящий, обманывающий… Вопросы духовности все равно выползают. И человеку надо делать выбор: либо он эти вопросы решает, либо он оставляет их без ответа и загоняет болезнь все глубже внутрь. И искусство должно говорить об этой проблеме – на холстах. Говорить о вечных ценностях. Причем не начетнически, а как-то тонко, интимно, от сердца к сердцу. Ты на холсте говоришь зрителю: «я такое же животное, как и ты, но я это честно признаю. Давай посмотрим, как жили не животные. Давай посмотрим, как жил Донской»… Причем с трепетом. Давай попробуем себе представить, как он жил: его утро, его день, его битва, что он терял в результате этой битвы. Вот он сидит и думает: у него есть любимый сын, у него супруга, которую он обожает. Он все теряет. И что, скорее всего, так и будет и что вся надежда – на Сергия Радонежского. А теперь давайте попробуем представить, кто такой Сергий. Вот это и есть работа со своей душой. Не мои картины. Мои картины, хотелось бы надеяться, – всего лишь толчок к тому, чтобы человек сам дальше шел по лабиринту этих мыслей. И чтобы эти лабиринты выводили бы его на прямую дорогу. Материал подготовили Лада Клокова и Александр Бурый Павел Рыженко Русский мир 16 марта 2011 г.
  8. Владимир Абаринов Опубликовано 27.11.2015 10:25 920 лет назад, 27 ноября 1095 года, папа римский Урбан II призвал христиан Европы отправиться в поход в Святую Землю и отвоевать у мусульман Иерусалим и Гроб Господень. Готфрид ликует; день еще не меркнет; Идет он в город, им освобожденный, И, руки не омыв от вражьей крови, Вступает вместе с воинами в храм, Там прикрепляет он свои доспехи И, распростершись ниц перед святым Господним Гробом, произносит громко Смиренные молитвы и обеты. Торквато Тассо "Освобожденный Иерусалим" Перевод Владимира Лихачева Недавно я побывал в Вермонте. Там есть гора Эквинокс, с вершины которой открывается вид на четыре штата, а на ее склоне расположен единственный в Северной Америке монастырь картезианцев, Обитель Преображения. Он построен уже в ХХ веке из блоков белого вермонтского гранита архитектором-модернистом Виктором Крайст-Джанером. Доступ туда закрыт, ведь картезианцы – орден затворников и молчальников. Их сегодня в мире всего около 400 человек. А в округе в сувенирных лавках продаются статуэтки Святого Бруно, основателя ордена. Я стоял на вершине горы, смотрел на белые кубики монастыря и удивлялся: до чего же все-таки Земля круглая. До поездки я уже думал о Клермонском соборе и папе Урбане II, учителем и наставником которого был Святой Бруно. А вскоре после этого грянули взрывы и автоматные очереди в Париже. В тексте, который опубликован мировыми медиа как заявление ИГИЛа (не будем сейчас обсуждать отдельный вопрос атрибуции), в социальных сетях, где высказываются сторонники ИГИЛа, навязчиво повторяется слово "крестоносцы". О футбольном матче между командами Франции и Германии в присутствии первых лиц обоих государств сказано, что это была игра двух крестоносных наций, то есть что-то вроде рыцарского турнира союзников. Риторика, апеллирующая к истории Крестовых походов, – характернейшая черта нынешней исламистской пропаганды. Начиная разговор о Крестовых походах, надо прежде всего отказаться от атеистического взгляда на веру и церковь, который подразумевает, что церковники сами ни в какого бога не верили и лишь морочили народу голову. Это взгляд века Просвещения. А в Средневековье вера была не просто искренней – она определяла весь жизненный настрой человека. Если отрицать это, невозможно понять, почему столько людей в Европе вдруг по призыву папы снялись с насиженных мест, распродали все свое имущество и пошли воевать за тридевять земель. Гроб Господень был для них не абстракцией или символом. Мощи святых, другие христианские реликвии, хранившиеся в европейских храмах, имели практическое значение: они исцеляли, от них исходила духовная благодать. Те, чьи останки покоились в раках, когда-то были такими же людьми, а теперь души их вознеслись и стали заступниками за живущих. И, что особенно важно, эти святыни были видимыми и осязаемыми. Они составляли духовное достояние каждого христианина. Острое сознание собственной греховности и посмертного наказания не покидало христианина никогда, тревожило его изо дня в день. Он молился, постился, жертвовал монастырям и все-таки оставался безнадежным грешником. В возмездии за грехи он ничуть не сомневался. Как, не будучи ни монахом, ни схимником, искупить свою вину перед Богом? Идея Крестового похода, высокого духовного подвига, давала ему такую возможность. Это была епитимья, отпускающая все грехи. Мой собеседник – востоковед-арабист, исполнительный директор Центра исследований актуальных проблем современности Академии МНЭПУ Надежда Глебова: – Это верно, хотя и не лишено определенного идеализма. Множество людей оказывались встроенными в структуру государства за счет обязанности так или иначе "служить" его интересам не за страх, а за совесть, а последняя была в "ведении" религии. Именно религия делала его смирение оправданным не столько перед лицом наказания в виде смерти, сколько перед лицом бога, причем заведомо милосердного бога. Этот бог судит всех: и тех, кто считается "маленьким человеком", и тех, кто облечен властью. Это "равенство" перед лицом бога в будущем гарантировало определенное смирение и "понимание" в настоящем. Формально и мощи не были для них только символом и залогом определенного желанного исцеления и т. п. Эти мощи и другие христианские реликвии шов за швом связывали различные исторические пласты и события в единое пространство, в единое тело Господне, дающее ощущение преемственности и ненапрасности личного пути. Множество совершенно обычных людей увидели в этом возможность, ничего не меняя кардинально в себе и не отказываясь от привычного образа жизни, достичь "царствия". Нужно еще помнить: сообщество рыцарей-крестоносцев во всем их своеобразии и пестроте национального состава могло угомонить нечто, что было бы непререкаемым авторитетом в этом множестве людей, едва ли имеющих постоянные авторитеты среди людей. Таким объединяющим фактором была религия, – говорит Надежда Глебова. Папа Урбан, которого в миру звали Одо де Шатильон де Лажери, до Святого Престола добирался долго и трудно. Его становление как пастыря проходило под знаком понтификата Григория VII: они оба были выходцами из знаменитого аббатства Клюни и оба – адептами клюнийской реформы, которая имела целью очистить церковь от накопившейся скверны, вернуться к строгому уставу безбрачия и бессребреничества. Главным политическим нервом той эпохи было противостояние Святого Престола и императора Священной Римской империи. Это была борьба за умы и души между церковью и кесарем. Папа Григорий, человек могучей воли, поставил императора Генриха IV на колени в Каноссе. Папа Урбан своим проектом Крестового похода поднимал моральный авторитет Святого Престола на недосягаемую высоту. Теперь он был предводителем христианского мира. Идея похода в Святую Землю витала в воздухе. Папа Урбан придал ей идеологически законченную форму и обеспечил, как мы сказали бы теперь, эффективный пиар. Созванный папой в ноябре 1095 года собор во французском городе Клермон не был сугубо внутрицерковным событием – хотя бы потому, что внецерковных событий тогда вообще не бывало. Собрание такого количества пастырей было чем-то гораздо большим, чем нынешние саммиты "Семерки" или "Двадцатки". Он проходил при большом стечении французского дворянства и рыцарства, а также окрестного простого люда, для которого лицезреть папу и кардиналов уже было благодатью. Это был не "путинг", туда не посылали людей по разнарядке ни епископы, ни бароны – они пришли по доброй воле, чтобы услышать из уст папы Божью истину и получить его благословение. Надежда Глебова продолжает: – Рискну категорически заявить, что получение в свое попечение папского престола ни для одного папы не проходило без борьбы в том или ином значении этого слова. Папа Урбан не был исключением. Не вдаваясь в особые детали в создании образа этого человека и папы, нужно все-таки отметить следующее: перед глазами Урбана был опыт его непримиримого и крайне упрямого предшественника Григория VII. Хотя он и был одним из его самых доверенных лиц, он не мог не видеть, что именно из-за этих качеств Григорий в конечном счете потерпел поражение. Урбан был совсем иным: противоположности притягиваются... Фактически в качестве "толчковой" в своих отношениях с германским императором и норманнскими герцогами он выбрал Францию, что было обусловлено не столько "родственными связями", но и жестким расчетом. Франция была той территорией, о которой Урбан понимал все или почти все. Кстати, когда говорят о Клермонском соборе, чаще всего, забывают о том, что по пути на него Урбан собрал многолюдный собор в Пьяченце. Это была своеобразная репетиция Клермонского собора, но и она была использована весьма прагматично: в очередной раз был развенчан неудачливый соперник – антипапа Климент, – говорит Глебова. Да, папа Урбан был не просто главой католической церкви, но и крупнейшим политиком своего времени, искусным, изощренным и дальновидным. Собор в Клермоне обсудил ход церковной реформы и отлучил от церкви короля Франции Филиппа I – ввел против него, современно выражаясь, санкции за то, что он женился второй раз при живой жене. Но эта мера была пострашнее нынешних санкций: Филипп в конечном счете уступил, потому что вассалы отказались подчиняться ему, и в Крестовом походе он участвовать не смог – его, так сказать, не взяли в коалицию. Наконец, 27 ноября в чистом поле в окрестностях Клермона Урбан II произнес свою знаменитую речь. Ее точного текста не существует: папа говорил без бумажки, а хронисты передают так, как запомнили, и их редакции очень разные. Примечательны и авторские ремарки. Вот преамбула священника Фульхерия Шартрского: Папа, движимый набожностью и состраданием, а также любовью и благословлением Господа, перейдя через горы, спустился в Галлию, и в Оверни у Клермона, так зовется тот город, предупредив легатов повсюду надлежащим образом, велит собраться собору. И было указано присутствовать тремстам десяти епископам и аббатам с посохами. Затем папа, в назначенный для этого день, призвал их к себе и сладостной речью обстоятельно рассказал о причине собора. Он жалостным голосом поведал о великом, скорбном плаче церкви и мира, подвергающегося стольким бедствиям, что, как это уже было сказано, подорвана сама вера, и имел с ними продолжительную беседу. Затем мольбами и увещеваниями, папа побуждал всех их, чтобы, восстановив силу веры, они с большой заботой, мужественно воодушевились для искоренения происков Дьявола и постарались вернуть надлежащим образом прежнее положение Церкви, которое было безжалостно ослаблено нечестивцами. Монах Роберт Реймский передает обстановку речи так: В год воплощения Господня тысяча девяносто пятый, в земле Галльской, а именно в Оверни, торжественно происходил собор в городе, который называется Клермон; участвовал в соборе папа Урбан II с римскими епископами и кардиналами. И собор этот был чрезвычайно славен тем, что съехалось множество галлов и германцев, как епископов, так и князей. Разрешив на нем дела церковные, господин папа вышел на обширную размерами площадь, ибо никакое помещение не могло вместить всех присутствовавших. И вот папа обратился ко всем с убедительной речью, проникнутой риторической сладостью... Речь эта содержала прежде всего описание горя и притеснений, которые терпят христиане Святой Земли, захваченной "мусульманскими нечестивцами", потому и голос его в этом месте был "жалостным". Но когда он заговорил о необходимости прийти на помощь единоверцам на Востоке, голос папы окреп. Версия Фульхерия: С просьбой об этом деле обращаюсь к вам не я, а сам Господь, поэтому призываю вас, провозвестники Христовы, чтобы собрались вы все – конные и пешие, богаты и бедные – и поспешили оказать помощь уверовавшим в Христа, чтобы отвратить, таким образом, то поганое племя от разорения наших земель. Я говорю об этом находящимся здесь, а прочим передам потом: так повелел Иисус! Всем тем, кто, отправившись туда, в пути или при переправе, либо же в сражении с язычниками, окончит свою смертную жизнь, то тотчас получит отпущение грехов своих. Роберт: О, могущественнейшие воины и отпрыски непобедимых предков! Не вздумайте отрекаться от их славных доблестей, – напротив, припомните отвагу своих праотцев. И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и женам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: "Кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную". Роберт Реймский свидетельствует, что слова папы вселили в слышавших его необыкновенное воодушевление: "Всех, кто там был, соединило общее чувство, так что возопили: "Так хочет Бог! Так хочет Бог!" Жестом призвав к тишине, Урбан повторил эту фразу, вложив в нее мистический смысл: Дражайшие братья... если бы не Господь Бог, который присутствовал в ваших помыслах, не раздался бы столь единодушный глас ваш; и хотя он исходил из множества уст, но источник его был единым. Вот почему говорю вам, что это Бог исторг из ваших глоток такой глас, который он же вложил в вашу грудь. Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом. И когда произойдет у вас боевая схватка с неприятелем, пусть все в один голос вскричат Божье слово: Так хочет Господь! Так хочет Господь! Эта фраза стала лозунгом Крестовых походов. С этим кличем крестоносцы и вступали в честный бой, и грабили мирные караваны, как показано в фильме Ридли Скотта "Царство небесное". Продолжим разговор с Надеждой Глебовой: – Эту речь совершенно невозможно рассматривать в отрыве от ее риторики. Почему многие источники с таким пиететом подчеркивали исключительный пыл, с которым выступил Урбан II? Дело в том, что красноречие было едва ли не уникальным талантом среди его современников и исключительно ценилось ими. Отчасти это было связано с предельно низким уровнем образования в то время в целом. Гвиберт Ножанский говорит о том, что непосредственно накануне Крестовых походов учителей грамматики, да, впрочем, и других наук, с большим трудом можно было найти даже в городах, а уровень их знаний никто и никогда не проверял. Надо отметить особо, что речь Урбана произвела такое неизгладимое впечатление на присутствовавших, что впоследствии многие суровые мужи сделали риторику частью своих постоянных упражнений, наряду с военным делом. Об этом есть свидетельства, касающиеся графа Боэмунда Тарентского, одного из виднейших военачальников первого Крестового похода, и даже Ричарда I Львиное Сердце. Произошло грандиозное: рыцарь перестает быть лишь машиной для убийства. Теперь в его жизнь допускается "красота слова" на пути к "красоте веры", – полагает Надежда Глебова. Сразу же после собора папа Урбан отправился в долгую поездку по южной и западной Франции, продолжавшуюся до лета следующего года. Для жителей французской глубинки видеть живого папу было почти то же самое, что видеть Христа. Повсюду шла мобилизация в войско крестоносцев. Нашивая на одежду изображение креста, воин, подобно Симону Киринеянину, принимал на себя часть ноши, которую нес на Голгофу Иисус. Впоследствии, перед Пятым крестовым походом, папа Иннокентий III писал герцогу Леопольду VI Австрийскому: Ты принимаешь крест мягкий и легкий; Он же нес острый и твердый. Ты носишь его поверхностно, на одежде своей, Он же воистину терпел его на Своей плоти. Ты пришиваешь свой льняными и шелковыми нитями, Он же к Своему прибит был прочными железными гвоздями. Принятие креста совершалось согласно ритуалу. Крестоносец давал обет на глазах всей паствы храма, после страстной проповеди священника. Вместе с крестом он получал символы паломничества – суму и посох. Эмоциональный подъем этих церемоний был столь высок, что, когда в 1146 году, при подготовке второго похода, аббат Бернар Клервоский и король Людовик VII появились перед народом и Бернар произнес свою проповедь, для всех желающих вступить в крестоносное войско не хватило заранее заготовленных крестов, и Бернар разорвал на нашивки свою рясу. Надежда Глебова: – Достижение эмоционального подъема у паствы едва ли когда было сверхсложной задачей для представителей церкви, даже в самые сложные для нее времена. А вот как делились по профессионализму и численности участвовавшие в Крестовых походах европейские войска. Из 100 тысяч человек, принимавших участие в первом походе, до Иерусалима дошли – и взяли его – около 40 тысяч; в Аскалонской битве сражались и выиграли ее всего 26 тысяч крестоносцев. Призыв Клермонского собора сподвиг сотни тысяч людей без различия в сословиях двинуться в путь, но после IV Латеранского собора, состоявшегося в 1215 году, война за веру становится уделом и привилегией исключительно воинского сословия. Так что сума и посох, может быть, и были символами паломничества, но они никогда не отменяли меча для большинства участников указанных "паломничеств", – отмечает историк. Очень важно подчеркнуть: Крестовые походы начались тогда, когда распался всемирный исламский халифат, который теперь собирается восстановить ИГИЛ. Во второй половине XI века началось стратегическое отступление мусульман. Они перешли к обороне и на Пиренейском полуострове, и в Сицилии. Крестовые походы – неотъемлемая часть мусульманского интеллектуального дискурса. В массовом сознании, особенно атеистическом, они ассоциируются прежде всего с преступлениями католицизма, хотя на самом деле война была честной, велась на равных и с переменным успехом. Там важнее, интереснее и полезнее сегодня переосмыслить походы. Это был не только идеологический проект, но и политический, и социально-экономический. Он снизил накал феодальных распрей в Европе, сплотил европейское дворянство, пристроил к делу младших отпрысков дворянских родов, которые вследствие закона о майорате остались без имения. Зачастую у них только и имущества было, что конь, оружие и доспехи. Драконов и злых волшебников на всех странствующих рыцарей не хватало – оставалось разбойничать на большой дороге. Теперь у них появилось благородное и богоугодное занятие. Этот проект освободил перенаселенные города Европы от никчемной бедноты, плебса, который двинулся в поход на телегах со всем своим жалким скарбом и малыми детьми, прямо как в царство небесное... И все же главной доминантой первых походов была глубокая и пылкая вера. Именно она, по убеждению крестоносцев, давала им силу, храбрость и стойкость. Во время похода они постоянно видели небесные знамения, им являлись святые и души погибших соратников. Самый поразительный эпизод такого рода произошел, когда весной 1097 года крестоносное войско, одержав первые победы, осадило Антиохию. Город был отлично укреплен, осада оказалась изнурительной. В конце концов крестоносцы ворвались в город благодаря тайному содействию начальника одной из крепостных башен (крестоносцы считали его турком, но современные исследователи полагают, что это был отуреченный армянин, то есть христианин, которого заставили принять ислам). Однако невзятой осталась цитадель внутри города, в которой засели турки. Между тем на выручку Антиохии пришло многочисленное мусульманское войско из Мосула. Крестоносцы, зажатые в городе изнутри и извне, оказались в отчаянном положении. Наступил голод, начались раздоры, людей косили болезни, многих рыцарей охватило малодушие. В этот момент произошло чудо, описанное в послании вождей похода папе Урбану: Тем временем на подмогу нам явилась высочайшая милость всемогущего Бога, пекущегося о нас: в храме блаженного Петра, князя апостолов, мы нашли копье Господне, которое, будучи брошено рукой Лонгина, пронзило бок нашего Спасителя; это копье мы нашли в месте, трижды возвещенном некоему рабу святым апостолом Андреем, который открыл ему также и место, где оно находилось. Копье, которым римский легионер, согласно Евангелию от Иоанна, пронзил плоть уже скончавшегося на кресте Иисуса, было одной из величайших реликвий христианства. Капеллан Раймунд Ажильский, подробно рассказавший историю обретения копья, пишет: Наконец, Господь, в своем милосердии, послал нам копье, и я, который пишу это, поцеловал его, как только конец показался из-под земли. Не могу сказать, каким восторгом и какою радостью исполнился тогда весь город. Находка вселила в павших духом крестоносцев новый боевой пыл. Несмотря на численное превосходство противника, они обратили его в бегство, а потом сдалась на милость победителя и цитадель. А в 1189 году во время Третьего крестового похода император Фридрих Барбаросса, переправляясь на территории современной Турции через реку, которая сегодня называется Гёксу, выронил копье Лонгина и утонул. В результате бóльшая часть немецких рыцарей повернула домой, и вообще весь поход закончился неудачно. Крестовые походы стали ярким нарративом европейской культуры, заложенная в нем пассионарность продолжала работать. В 1843 году, в период подъема движения за объединение Италии, Джузеппе Верди написал оперу "Ломбардцы в Первом крестовом походе", в сюжете которой вымышленные события переплетаются с реальными. В ней есть и чудесные видения, и красавица, плененная мусульманами, и взятие Антиохии благодаря стражнику, тайному христианину, который открывает крестоносцам городские ворота. Опера вдохновляла публику до такой степени, что Верди прозвали "маэстро итальянской революции". В финале оперы хор крестоносцев, взявших Иерусалим, поет хвалу Господу: Тебя мы славим, великий Бог победы, Тебя мы славим, непобедимый Господь! Надежда Глебова продолжает: – Недавно почивший блестящий французский историк Зильбер Дагрон совершенно справедливо заметил: "Появление на исторической сцене ислама сделало неактуальным все то, что до этого было сказано о войне и армии". Особым своеобразием ислама является то, что он, в отличие от христианства, на начальных этапах своего развития практически не знал мирной проповеди. С первых шагов ее пророк вместе со своими сторонниками были вынуждены отстаивать свое право на существование и владение истиной при помощи меча. Другого способа выжить в противостоянии с жестокими бедуинскими племенами у них не было. Молитва читалась перед началом битвы и была такой, чтобы ободрить их перед лицом вероятной и близкой смерти. Молитва и воинское дело были изначально спаяны друг с другом. И то, с чем мы имеем дело сейчас, так или иначе семантически сопряжено с теми тяжелыми этапами становления новой религии. Выбор названия "Исламское государство" относят к строительству халифата. Но происходит это за счет ущемления очень важной составляющей. Государство мусульманина там, где его "умма", к которой он принадлежит. Собственно, именно она и составляет главное государство для него. Все остальное так или иначе сопряжено с нею. Французский мусульманин не будет отказываться от льгот и пособий, которые предоставляет Франция, но является ли последняя для него частью его идентичности на уровне безусловного признания – большой вопрос. А умма будет таковой всю его жизнь в качестве исповедующего ислам. Скорее, это прагматичная договоренность со своей совестью и жизнью. Когда поют хвалу крестоносцам и заявляют о необходимости нового "крестового похода", редко вспоминают о секте ассасинов, отчасти созданной в 1090 году в ответ на события Крестовых походов Хасаном ибн Саббахом. Не вдаваясь сейчас в детализацию их деятельности, достаточно только сказать, что это было первое такое исключительное в своей деятельности сообщество высокопрофессиональных убийц, которые не только выполняли свою кровавую работу, но и были готовы немедленно принять за нее смерть. Собственно именно с их верными последователями мы имеем дело сейчас. В пользу этого говорит и то обстоятельство, что и ассасинам, и современным террористам во многом был свойственен определенный символизм в проводимых "операциях". На протяжении уже многих лет мир символизма отдан на откуп бренд-менеджерам и маркетологам. Разнообразные попытки делают мастера современного искусства, но им так и не удалось составить сколько-нибудь значительное соперничество асам потребительского рынка. В этом отношении создатели планов реализации терактов в Париже являются "асами 80-го уровня" (как говорят в сети Интернет) в отношении "упаковывания смыслов", в том, что могло бы стать банальной бойней. Парижане, в значительной своей части, – исключительные поклонники своего города, который дорог им совсем иначе, чем даже самым искренним франкофонам. Эти теракты "собрали", пожалуй, максимальное количество фокус-групп. А то, что клуб "Батаклан" расположен в нескольких минутах ходьбы от района Маре, получившего свое название от болота, осушенного Орденом тамплиеров, в пятницу 13-го, если и может показаться "совпадением", то весьма символичным. Подобного символизма, объективного и надуманного, будет еще немало, особенно в отношении того, что проходит рядом с темой жизни и смерти. Особым свойством Крестовых походов оказалось то, что они стали вневременными: едва ли не каждое поколение объявляет свой "крестовый поход", фактически сводя на нет шансы на успех своей готовностью отдать свою жизнь, ничего не изменив в ней самостоятельно, – говорит историк, исполнительный директор Центра исследований актуальных проблем современности Академии МНЭПУ Надежда Глебова. http://www.svoboda.org/content/article/27389060.html
  9. Татьяна Медведева Главная тема новой книги поэта Юрия Кублановского – душа и время Источник: Столетие Душа-скиталица – она одновременно всюду: ловит ускользающее мгновение, тоскует по тому, что прошло, испытывает будущее. Сколько же счастья и неприкаянности в нашем земном странствии – такие мысли рождаются при чтении новой книги Юрия Кублановского "Неисправные времена". И если формулировать лаконично, главная тема сборника – душа и время. Биография Юрия Кублановского богата яркими событиями и это "отдельное произведение", можно сказать – очень талантливое жизнетворчество. Как признал сам поэт: "судьба извилисто мной распорядилась". Он родился в Рыбинске, с детства любил рисовать, а потом как вспышка – открылось литературное дарование. 15-летним вихрастым мальчишкой приехал знакомиться к "трубадуру оттепели" Андрею Вознесенскому. Столичный мэтр подарил юному и отважному гостю из глубинки свою дружбу, которую они пронесли "по жизни" – то сближаясь, то отдаляясь. В своем поэтическом призвании Юрий Кублановский не сомневался. Но, не видя себя в советском литературном истеблишменте, поэт получил образование искусствоведа. Дальше было много "дорог и развилок" – участие в СМОГе, работа экскурсоводом на Соловках и в Ферапонтовом монастыре, духовное окормление у протоиерея Александра Меня, эмиграция, дружба с Бродским и Солженицыным, работа на радио "Свобода" и возвращение на родину после крушения СССР. В 90-е годы, когда в стране происходила "великая криминальная революция", поэт встал в оппозицию ельцинскому режиму и его радетелям – "на меня клепали, что чуть не красный..." – напишет он в стихах. Это потребовало настоящего мужества и смелости – без всякого двурушничества, столь свойственного творческой интеллигенции, умеющей держать нос по ветру. Подобная твердость закономерна. Поэт проделал мировоззренческую эволюцию от русского западничества к почвенничеству. Этой консервативной "траектории" он придерживается и теперь. В настоящее время Юрий Кублановский стал известен как публицист и участник политических ток-шоу на телевидении, где дает отповедь либералам. Хочется верить, что для многих эта узнаваемость и медийность может стать трамплином к поэзии "смиренника-аристократа", как его очень метко охарактеризовал критик Павел Басинский. Юрий Кублановский входил в литературу в 60-е годы ХХ столетия. И его можно смело отнести к поэтам Бронзового века. Сегодня эту концепцию активно разрабатывает и популяризирует богослов и культуролог Александр Щипков. Бронзовым веком он называет поэзию авторов, заявивших о себе в 1953-1990 годы. Этот период – антитеза декадансу Серебряного века и "поэзии Политеха". К представителям Бронзового века Александр Щипков относит позднего Заболоцкого, Охапкина, Бродского, Кривулина, Чухонцева, Седакову. "Это поэты, которых коснулся Христос, – объясняет свою концепцию Щипков. – Они вернули в поэзию религиозную составляющую, которая была потеряна в декадансе и футуризме и почти не ощущалась в советской литературе. В Серебряном веке была оккультная религиозность. А Заболоцкий, прошедший войну и лагерь, стал родоначальником новой искренности, новой сакральности. "Поэты Политеха", будь то Рождественский или Вознесенский, тоже были яркими и одаренными. Но это была публицистическая поэзия, альтернативный официоз. А поэты Бронзового века говорили о горних и несиюминутных вещах". Конечно, деление литературы по "химическому принципу" – достаточно условный прием. Не хватит таблицы Менделеева, чтобы все структурировать. Но что делать – филологи составляют гербарий из увядших цветов и "опавших листьев". А живое слово всегда – благоухает и не поддается "систематизации". Но все же термины Золотой и Серебряный век давно прижились. Теперь укореняется и Бронзовый век, который состоялся как антитеза "поэтам Политеха", а также литераторам постмодернизма, строившим свои произведения на игре с классикой, иронии, пародии, стебе (Ерофеевы, Пригов, Кибиров, Рубинштейн, Иртеньев, "куртуазные маньеристы", Губерман). Юрий Кублановский – один из узнаваемых и неповторимых голосов Бронзового века. В его поэзии есть черты, которые называет Александр Щипков – способность говорить о горних и несиюминутных вещах. Он также умеет придавать публицистическому высказыванию на злобу дня – историософское измерение. Поэт находит незатертые образы, чтобы выразить свое стремление к "простодушной вере в живого Бога", надеется, что "мы не просто отпрыски инфузорий" и осмысляет свою судьбу, свое земное странствие. А начиналось все так: "Двор зарос лекарственной ромашкой. Что крещен в младенчестве, в строгой тайне, Я и не догадывался до самой вегетарианской оттепельной болтанки..." Книга "Неисправные времена" – это своеобразное "былое и думы" в стихах разных лет (некоторые тексты новые, а некоторые – "перекочевали" из предыдущих сборников). Поэт словно плывет по державинской "реке времен". Или видит картины, которые редуцирует "старик Солярис" – "живой и разумный океан памяти". В книге, кстати, много "водных и сопутствующих им образов": "тонущая Атлантида", рыбы, моллюски, чайки, моря и проливы, планктон и темные заводи, прибой, дебаркадер, шторм, галька, "колония лилий в йодистой дрейфует воде". Словно у поэта – перламутровая лира. Такое "доминирование" водной стихии не случайно – Юрий Кублановский родился на берегу Волги, это ландшафт его детства и юности. При этом любая река отсылает нас к архетипу Леты, в которую все канет. А так хочется сохранить! Поэт оглядывается на пройденный путь, подводит итоги: Существую сам, а не по воле исчисляемых часами дней. А окрест – непаханое поле, Поле жизни прожитой моей. Он возвращается к своему истоку и в памяти всплывают картины детства и юности: В рост крапива возле развалин храма Обжигала локти, цеплял репей. А когда подрос, вразумляла мама, Провожая сына в Москву: "Не пей"... Всего несколько образов – но рождается вспышка, как фотоснимок эпохи – с разрушенной церковью, "неназойливой" русской природой, материнской тревогой. Каким болезненным было это разрывание пуповины с малой родиной, каким жадным было стремление – увидеть и завоевать большой мир – эти чувства очень точно переданы в стихотворении. Многие тексты перед читателем распахиваются как триптихи, в основе которых лежит структура времени: тогда–сейчас–после или раньше-теперь-потом (в разной последовательности). Мысль поэта раскачивается как маятник. Так в стихотворении "Поздние стансы" лирический герой обращается в прошлое – вспоминает друзей – "корешей", которые уже ушли из жизни. Потом возвращается в настоящее: находит себя в "новом эоне" и восхищается красотой возлюбленной, а дальше – пытается угадать, что готовит завтрашний день: Все-таки только небу сегодня я доверяюсь, единому на потребу робеючи, приобщаюсь. Как будто после пробежки голову задираю и будущих странствий вешки заранее расставляю. Такая же структура: раньше-теперь-потом в стихотворении "Раскидистые холки старого барбариса....". Лирический герой осматривает монастырь, где находится икона Толгской Божьей Матери, и вспоминает, что здесь была колония малолеток. Возникает картина как девушки-заключенные шьют варежки в братских кельях. Эта была примета советского времени. Но меняется эпоха, монастырь восстановили и к иконе приходят паломники. А поэт осознает себя "стариком на пригородной платформе" и всматривается в будущее: про себя страшась то огня, то тленья, то загробной жизни в неявной форме. Тема бега времени передана в стихотворении "Возле Волги". Лирический герой, который тождественен самому поэту, делится сокровенным: Каждый раз возвращаясь к себе на родину отстоять над холмиком матери панихиду, боковым зрением замечаю имена знакомые на надгробьях... Здесь пронзительное чувство "любви к отеческим гробам и родному пепелищу" сочетается с чувством "вечного возращения" и вдруг кажется, что не было прожитых лет, не было утрат и потерь, а есть лишь мальчик Юра, который только начинает жить. Но Возвращаясь в отель по мосткам скрипучим, мнится, слышу давний ответ уключин, когда в майке, свой потерявшей цвет, форсировал Волгу в 15 лет. Одна из загадок нашего существования: проживая огромную жизнь, мы понимаем, что самым благодатным периодом было детство и юность. И душа-скиталица хочет вернуться к своему чистому и незамутненному истоку, наверное, потому, что "таковых есть Царствие Небесное". Тема времени отражается во многих стихах-воспоминаниях. Лирическому герою, "порядочному аксакалу", кажется, что он "загребает веслом по Лете". Перед его внутреннем взором встают картины прошлого, которое хочется воскресить: Там герой войны под базарной аркой, подвязав под локоть рукав тельняшки, побирался летней порою жаркой и, боясь облавы, паслись дворняжки. Так любовно поэт рисует картины "родной тмутаракании". И горько констатирует: Всех, кто жил тогда, все, что прежде было, по-хозяйски время употребило. Тревожат память и воспоминания о "нищей молодости с мятежным драйвом..." – об этом стихотворения "Новый Вильнюс", "Зевс и Даная", "Проводы". Разве это могло кануть, исчезнуть? И кажется, что где-то это все продолжается вновь и вновь. Смысловой сердцевиной книги является ее религиозное содержание, как мы сказали – эта главная примета поэтов Бронзового века, которые умеют выразить предстояние человека перед Богом. Поэт остро переживает скоротечный бег времени, бренность мира и артикулирует смысл земного скитания души: и разумею очевидное: у долгой жизни есть задание вернуть себя в допервобытное космическое состоянье. Здесь выражена тоска по райскому бытию, страх неизвестности, жажда спасения и зов вечности. Человеку свойственно размышлять о "концах и началах", грустить о небесах. Лирический герой осознает, что "приближается к краю жизненного плато". Но в нем теплится надежда: Но вдруг там, как грешная жизнь не худа, заволжские впрок прихватив холода, я с Елизаветою, Божьей рабой, ослепшая матушка, встречусь с тобой. Мы силимся угадать: какое оно "загробное бытие" – но нам не хватает никакого воображения представить, как это может быть. И есть только надежда на встречу с теми, кто уже ушел навсегда. И мы понимаем, что это самое сильное наше желание и наша любовь, которая никогда не проходит. Религиозное чувство – одно из самых интимных. Его лучше всего выражает молитва. В светской поэзии подобрать для этого слова и образы особенно трудно, ответственно. В "Сумерках на Босфоре" Юрий Кублановский приоткрывает эту часть своей души. Стихотворение сюжетное: поэт как турист или паломник на Страстной седмице приехал в Стамбул, увидеть Босфор и поклониться Святой Софии. Текст обладает суггестивностью, по его прочтении история оживает и актуализируется – словно проносятся перед мысленным взором читателя лики Константина и Юстиниана, принятие Русью духовной эстафеты от Византии, раскол Церквей, и падение Константинополя. Обостряется чувство метафизического родства – мы, преемники Византии, которая пала в далеком 1453 году. Это было так давно и не с нами, но откуда рождается это чувство сопричастности? Как расшифровать причудливые орнаменты истории, понять Божий Замысел и Его Промысл – о судьбе каждого из нас, о судьбе цивилизации, к которой мы принадлежим? Провиденье русским обрубит лапы: не видать им тусклых огней Босфора. Но не быть ему и под властью Папы. Не пойму, кому здесь дается фора. Неужели Всемирному Халифату. В стихотворении ощущается как душа-скиталица пускается в странствия по эпохам. Удивительно, что русскому человеку всегда мало идеи "личного спасения". Он ищет Божьего Присутствия в истории, хочет разгадать таинственные шифры "мировых событий". Впрочем, от глобального поэт опять возвращается к частному. Лирический герой по-иовьи плачет, переживая Страстную Пятницу и делает признание: С каждым годом все тяжелей бывает Мне читать евангельские страницы про арест, и пытки, и поруганье, и уж вовсе, вовсе невыносимо про предательство Петром Иисуса, перекрытое петушиным криком. Тема предательства Петра напоминает о человеческой слабости и маловерии. И каждый с горечью может сказать про себя: я тоже отрекался, отступал, забывал обеты, жил не по-христиански, ходил "дорогами блудного сына". В стихах Юрия Кублановского нет дидактики, он не дерзает проповедовать, он не впадает в прелесть "учительства", но его стараниями создается покаянное настроение и при чтении поэтических строк возникает чувство – это написано и про меня. Интересно, что к Византии у поэта особое отношение – настоящее притяжение как к нашей духовной "прародине". Одно из стихотворений сборника "Неисправные времена" – "Феодора" – посвящено знаменитой супруге византийского императора Юстиниана, построившего "Святую Софию", разработавшего концепцию "симфонии" Церкви и государства. И история его любви – невероятна и прекрасна. Он женился на циркачке и сделал ее своей соправительницей. Юрия Кублановского вдохновил эпизод мятежа 532 года: "Юстиниан хотел было бежать через потайную дверь, но Феодора указала ему на пурпурные мантии: "Разве есть саваны лучше этих?" Вот это характер! И как такую женщину не воспеть? Стихотворение, посвященное Феодоре – настолько гармонично, что из него даже цитату трудно выкроить, чтобы не разрушать живую ткань стиха. Этот настоящий шедевр нужно воспринимать только целиком, чтобы оценить все виртуозное мастерство поэта. Он очарован Феодорой, Юстинианом и эпохой V-VI веков. И опять по прочтении возникает чувство загадки – в чем же тайна расцвета и гибели ромейской империи, если у ее истоков стояли такие выдающиеся правители. А еще оживают в сознании все мессианские "коды" и мечты наших великих предков и лучших государственных деятелей – вернуть крест на Святую Софию. В другом стихотворении, развивая эту тему, поэт делает такое признание, которое многого стоит: Дай алчущей рыбиной быть, чье брюхо жемчужине радо, и тысячелетие плыть и плыть до ворот Царьграда. Написано это было в далеком 1989 году. Но и сегодня, в 2015-м, стихотворение звучит современно. Поэт избегает "лобовых пассажей", но вдумчивый читатель с легкостью продолжит то, что имеет в виду автор. Геополитические мотивы нескольких текстов "Неисправных времен" – "мечта государей – проливы" и крест над Святой Софией – это маяки для русской цивилизации. И в ХХI веке Россия вновь ощущает себя катехоном – и это вечный русский сюжет, "на том стоим". И закономерно, что от Византийской темы поэт перекидывает мостик к Тавриде и поет: "Великолепие, затрапезу, богемность Крыма". В книгу включены стихотворения разных лет, отразившие – разлуку России с полуостровом, жизнь "врозь" и чудесное воссоединение. Таврида – сакральная земля, где бродят тени великих людей: князя Владимира и Николая II, Пушкина и Чехова, Волошина и Грина, Цветаевой и Эфрона. Читая стихи Кублановского, посвященные Крыму, вспоминаешь высказывание Бродского: "Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина". Все сбылось. Крым вернулся. И уже в 2014 году поэт снова держал оборону в стихах от тех, кто называл возвращение Тавриды в родную гавань – аннексией. В крымских стихах Юрия Кублановского перемешались личные ноты, политическая публицистика, переклички с Серебряным веком и гражданской войной. И опять возникает чувство: душа аукает, блуждая по закоулкам времени и эпох. Главная тема "душа и время" отразилась как в зеркалах во всех стихах сборника, большинство из которых – философская лирика, в которую вплетены любовные сцены, пейзажи, публицистические реплики, дневниковые фрагменты, воспоминания, милые подробности частной жизни. Настроение сборника элегично. Его задают ностальгические зарисовки и сетования на быстротечность жизни ("спешу ... к финишу, верней, к неброской переправе..."), а также названия стихов: "Шотландское кладбище", "Одиночество", "Осень в библиотеке". При этом поэт идет как по канату между пафосом и скепсисом, его исповедальность – благородна и сдержанна, образы импрессионистичны и всегда свежи. Никакой расхристанности, удивительный вкус и чувство меры и всегда "фирменная" – "новизна в каноне", которой он добивается в поэтике. "Я стоял за лирику как умел, став ее поверженным знаменосцем..." – признается автор. Новая книга включила как недавние, так и прежние стихи – уже известные тексты. Несмотря на то, что это "собранье пестрых глав", она воспринимается очень целостной. Ее общее настроение – тихая радость, светлая грусть, предчувствие "будущих странствий", доверие небу. Прочитав "Неисправные времена", каждый непременно захочет открыть и другие книги Юрия Кублановского – "Возвращение", "Чужбинное", "Дольше календаря", "Перекличка", "Изборник". Это поэзия, с которой не хочется расставаться. http://www.religare.ru/2_107795.html
  10. "Царство Мое - не от мира сего" (Ин.18:36). "...Правда, эта эллинизация христианства идет рука об руку с разрушением эллинизма; борьба обеих религий начиная уже с III в. сопровождается страшными утратами культурных ценностей человечества, при одной мысли о которых сердце обливается кровью. Поражаешься этой бессмысленной самоубийственной яростью народа против всего, что было им создано самого прекрасного, самого благородного со времени его существования на земле. Можно было приспособить «языческие» храмы к христианскому богослужению – пример Парфенона это доказал. Нет: жилища «дьяволов» надо было разрушить. Можно было сохранить как музейные достопримечательности плоды вдохновения Фидиев и Праксителей, так даже требовал эдикт христианнейшего императора Феодосия – нет, кумиры «дьяволов» надо было уничтожить. Погибла эта видимая красота; но погибла также и вся литература, имевшая касательство к «языческому» богослужению, все литургические гимны, все сочинения богословов и экзегетов". (Фаддей Зелинский. "Древнегреческая религия". Заключение). ...Под крики, смех и вопли неприличные На каменные плиты и в огонь Летели дружно письмена античные И статуи героев и богов. И те, что даже в дьявола не верили, За Бога сразу встали, как един... Так Римскую решил крестить империю Великий император Константин. Прошли века. Ушло тысячелетие. Все изменилось много сотен раз. Но жажда Истин и потребность в Свете - нет, У власть держащих не перевелась... Гремели голоса дружины зычные, И с ног сбивался византийский клир... В Днепр загоняя подданных-язычников, Крестил их князь великий Владимир. Эх, древние! Представить было ль можно вам, Куда в своем прогрессе мы пришли - Огромная империя безбожников Простерлась на шестую часть Земли. Что раньше - цели были ерундовые; Тут сам Господь бы встал без слов и сил... Но Русь решил крестить теперь по-новому Наш Патриарх Святейший Алексий. Мы все - за возрождение духовности, Нам дорог свет учения Христа - Неужто же по нашей бестолковости Мы снова что-то делаем не так? Не учит ли история веками нас, Что в толпах очумевших Бога нет? ...Наедине раскрыться и покаяться - И воссияет Негасимый Свет... 1993 http://www.stihi.ru/2010/02/25/7740
  11. Новый подход к социальной роли духовных традиций предлагает книга Лоуренса Харрисона Мнения экспертов сильно разнятся в оценке того, как сегодня институт православия может быть соотнесен с развитием России, с решением тех или иных социальных вопросов. Как отличить ценностные доминанты православной культуры (как цивилизационной модели) от ее ситуационных кейсов? Где православная традиция оказывает влияние на общество, а где, наоборот, отражает воздействие социально-политических веяний? Как постсоветское православие с учетом всего разнообразия уживающихся в нем групп может в итоге содействовать общественному развитию в России и повышению качества жизни граждан? Какие черты православного этоса могут помочь становлению гражданского общества в России, а какие, наоборот, играют сковывающую роль в общественном пространстве? Цивилизации и религии По-новому взглянуть на эти вопросы может помочь книга американского ученого Лоуренса Харрисона «Евреи. Конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма» (М., 2014, перевод Юрия Кузнецова). Книга посвящена влиянию религий и поддерживаемых ими культурных ценностей на экономическое развитие стран, их социальный и политический климат. Автор является продолжателем направления, очерченного Самуэлем Хантингтоном в его подходах к изучению цивилизаций, вместе с которым Харрисон в 2000 году издал бестселлер «Culture Matters: How Values ShapeHuman Progress». Харрисон исходит из того, что «религия есть главный источник ценностей, верований и установок – аспектов культуры, в наибольшей степени влияющих на те виды поведения, которые оказывают мощное воздействие на ход общественной эволюции». Он приводит доказательства того, что многие закладываемые религией ценности сохраняются и в то время, когда религиозные практики приходят в упадок, и эти ценности в разной степени могут способствовать продвижению к таким целям, как демократическая политическая система, социальная справедливость и преодоление бедности, то есть к тому, что лежит в основе Всеобщей декларации прав человека ООН. В монографии анализируются страны и культуры в их соотнесенности с той или иной культурообразующей религией, если уместно говорить о наличии таковой. Например, автор выбирает 117 стран, распределив их на соответствующие доминирующим религиям группы, а результаты оценивает на основании показателей, характеризующих социальные, политические и экономические достижения. Он особым образом выделяет протестантскую, иудейскую и конфуцианскую культуры (оговариваясь, что под последней условно обозначает несколько течений внутри китайской культуры, среди которых конфуцианство самое влиятельное). В книге делается анализ и субрелигиозных групп внутри религий, например, католических басков как явления в римско-католическом мире, исмаилитов – как особой группы среди мусульман. Рассмотрение этих этнорелигиозных групп особенно интересно, так как позволяет допустить возможность изменений, направленных на повышение культурного капитала внутри самих религиозных систем, то есть не отказываясь от религиозной традиции как таковой. Ведь часто она составляет национальную самобытность той или иной страны. Культуры разных стран и этнорелигиозных групп анализируются сквозь призму 25-компонентной культурной типологии общественно-экономического развития Мариано Грондона, дополненной Лоуренсом Харрисоном совместно с Роналдом Инглхартом, Ираклием Чконией, Маттео Марини (далее – «типология»). На самом деле эти компоненты в большинстве случаев представляют собой индикаторы – факторы культурных установок, принятых в обществе, по которым оценивается уровень культурного капитала в этом обществе. Индикаторы поделены, с одной стороны, на группу ценностно-мировоззренческих, с другой – на блоки, характеризующие экономическое и социальное поведение. Если говорить о религии, то в наиболее обобщенной постановке вопроса она рассматривается как фактор легитимации рационального или, напротив, иррационального восприятия действительности. Воспитывает ли она или нет стремление к достижениям, ответственность за окружающий мир «здесь и сейчас» или, напротив, сосредотачивает сознание на потустороннем мире с вытекающими отсюда приоритетами? Взаимосвязь между религией и культурой общества рассматривается не только через оценку религиозности как таковой, но и через призму более детальных показателей – культурных установок из самых разных областей жизни общества, легитимируемых, по мысли Харрисона, в рамках соответствующих религиозных систем. Так, например, одним из индикаторов, выявляющих влияние религии, в типологии выступает отношение к судьбе. Одни религии учат человека верить в способность повлиять на свою судьбу, а другие в большей степени склоняют к фатализму или пассивности. Остальные индикаторы в рамках ценностно-мировоззренческой группы – это ориентация во времени, отношение к богатству, представление о знании и отношение к фактам, этический кодекс, выбор житейских добродетелей, роль образования. В блок, отвечающий за экономическое поведение, включены такие индикаторы, как труд/достижения, бережливость, предпринимательство, готовность к риску, конкуренция, инновации, продвижение в должности. В блоке социального поведения – верховенство права/коррупция, радиус идентификации и доверия, семья, общественные связи, индивид/группа, власть, роль элит, отношения между государством и Церковью, взаимоотношения полов, рождаемость. Культ речи В книге нет главы, посвященной отдельно православию, упоминается лишь вскользь о Греции, но через вышеописанный инструментарий можно проанализировать и нашу основную религиозную традицию, чтобы оценить ее потенциал применительно к общественному развитию нашей страны, формированию культурного и социального капитала. И что особенно важно, этот инструментарий может не только помочь охарактеризовать сильные и слабые стороны нашего православия, но и предложить некоторые направления в дальнейшем развитии церковной традиции, то есть подсказать, какие культурные установки современного православия стоит поддержать, а какие, наоборот, подвергнуть критической рефлексии. Например, если задуматься о том, какая «ориентация во времени» ближе для сегодняшнего православного мироощущения, каково в церковной среде отношение к планированию и долгосрочности проектов, то приходишь к выводу, что в большей степени эта ориентация краткосрочная, она не настраивает на долгое планирование и сбережения. Не секрет, что неотъемлемым элементом церковной дидактики является сосредоточение на скоротечности бытия. Священники любят подчеркивать возможность наступления нежданного смертного часа, проговаривая наказ «умирай ежедневно, чтобы жить вечно». С одной стороны, такое мироощущение может способствовать осознанию ценности текущего мига и некоторой мобилизации – что само по себе ценно, но, с другой стороны, оно вряд ли может воодушевить на долгосрочные проекты и вложения в жизнь. То есть налицо установка, работающая в пользу низкого культурного капитала. Возьмем такой индикатор, как знание и факты. В представленной Харрисоном типологии противопоставляется два представления и подхода к знанию. Первое, свойственное обществам с высоким уровнем культурного капитала, ориентируется на практическое, верифицируемое знание, для которого большое значение имеют факты. Во втором случае предпочтительным оказывается абстрактное, космологическое, неверифицируемое знание, и особое значение имеют дискуссии. Какой тип знания предпочтителен в церковной социосреде? Конечно, сегодня любые социальные акторы не могут игнорировать факты, однако если мы обратимся к реальности нашей церковной жизни, то нельзя не признать, что нередко более важное значение, чем факты, в церковном дискурсе имеет именно риторика, умение красиво сформулировать ту или иную мысль. Это особенно заметно в речах церковных лидеров и имеет давнюю традицию в византийском красноречии. Значение риторики закреплено и на институциональном церковном уровне: в семинариях есть специальный предмет «гомилетика», посвященный развитию проповеднического искусства. Не случайно один из современных православных миссионеров, игумен Петр (Мещеринов) называет православие «религией лексики». В данной связи, кстати, более понятным оказывается то место, которое Православная церковь уделяет церковнославянскому языку как средству создания красивых образов. Заметим, что умение красиво говорить, убеждать искусством речи имеет немалое значение в плане продвижения по карьерной лестнице в церковном мире. С фактами дело обстоит сложнее. Вспомним, с какой силой в церковной среде держатся за различные противоречащие фактам мифы, например, за миф о святости Григория Распутина, как склонны идеализировать тех или иных царей или политических лидеров, например, Сталина. А какой притягательной силой, с одной стороны, обладают мифы о разного рода «духоносных старцах», а с другой – о «врагах православия», масонах, талмудистах и прочих недругах, якобы сговорившихся погубить Святую Русь! В рамках предложенного в книге подхода такие феномены становятся более понятными. По мысли Харрисона, пренебрежение к фактам ведет человека к склонности уклоняться от признания собственных недостатков и недоработок в случае проблемных ситуаций, к тому, что вместо поиска вопроса «как исправить ситуацию?» люди переходят к поиску внешних врагов, сводя суть проблем к вопросу «кто виноват в наших несчастьях?». Заметим, что к роли знания близко подходит такой индикатор, как образование, которое в системах с высоким уровнем культурного капитала имеет важнейшее значение и направлено на развитие независимости, неортодоксальности, инакомыслия и творческого подхода, то есть критического мышления. При низком культурном капитале образование направлено на развитие ортодоксии как подхода к жизни и соответственно зависимости от того или иного авторитетного мнения или института. С ситуацией этого типа мы однозначно сталкиваемся в духовных семинариях, в которых воспитательно-образовательный процесс направлен на формирование институциональной зависимости и привычки опираться на авторитет. Об этом, кстати, также говорили и некоторые представители самой Церкви. Вспомним, что богослов XX века протоиерей Александр Шмеман указывал на проблему отсутствия культуры самокритики в традициях Православной церкви и необходимость овладения этой культурой, чтобы уметь взглянуть на себя со стороны. Вера без доверия Что касается этического кодекса, то, согласно типологии, в прогрессивных культурах его нормы вполне реалистичны для выполнения, а само это выполнение тоже считается нормой, что создает хорошую основу для выстраивания правового пространства. Во втором случае этический кодекс может быть весьма высоким, но трудноисполнимым, а порой даже утопичным. Трудноисполнимость тогда компенсируется гибкостью в его исполнении, практикой нарушения его норм как вынужденной мерой. Порой это приводит к правовому релятивизму. Именно такую ситуацию мы можем наблюдать в церковной среде, если учитывать, что в православии нет отдельной этики для мирян, а все выстраивается вокруг этики монашества с ее неимоверно высокими нормами. Об этой проблеме не раз писали отечественные мыслители, в особенности Георгий Федотов, видевший парадокс в том, что православные миряне во многом призваны подражать монахам. Ситуация оказывается двусмысленной: эталоном так или иначе остаются монашеские нормы, только миряне могут исполнять их в ослабленном варианте, зависящем от личного произволения каждого. В итоге этический кодекс размывается, делая православную этику на практике весьма относительной, со слишком большим зазором между практикой и нормой. Не является ли проекцией подобного феномена в нашем светском обществе отношение к законам, строгость которых, как известно, компенсируется их неисполнением? Стоит задуматься, нет ли в случае нашей светской правовой культуры прямой корреляции с гибким этическим кодексом церковной культуры? Ведь она как-никак веками формировала модели поведения в российском обществе. Принципиально отличается в двух типах культуры – прогрессивной и противящейся – отношение к такому явлению, как конкуренция. Так, протоиерей Всеволод Чаплин в статье «Пять постулатов православной цивилизации» («Политический класс». № 2, 2007) отмечает, что «для православной цивилизации видятся искусственными и чуждыми вообще любые учения, говорящие о «правильности» политической и экономической конкуренции, о неизбежности застоя и злоупотреблений при отсутствии разделения (а еще лучше – конфликта) властей, противостояния политических партий, поколений, социальных групп, экономических акторов, большинства и меньшинств и так далее». Экономическую и политическую конкуренцию Чаплин ставит в один ряд с агрессивным навязыванием всем народам консьюмеризма. Конкуренция действительно рассматривается в православной среде как нечто агрессивное, представляющее угрозу солидарности, гармонии социальных отношений. В то же время, согласно подходу Харрисона и близких ему по духу теоретиков общественного развития, суть конкуренции не в соперничестве или вытеснении одного человека другим, а в создании условий для максимального проявления людьми их способностей, приводящих к высоким стандартам. Согласно определению Мариано Грондоны, «конкуренция – это форма сотрудничества, при которой оба соперника выигрывают при необходимости выложиться до конца», то есть максимально раскрыть свои творческие силы. Конкуренция питает демократию и многообразие мнений. Справедливости ради стоит заметить, что, несмотря на негативное отношение к конкуренции в церковном этосе, принципы конкуренции волей-неволей проникают в сферу церковных деловых отношений, появляются формы распределения финансов на грантовой основе, как, например, конкурс «Православная инициатива». Однако этот процесс идет очень медленно и на уровне базовых культурных установок пока плохо усваивается. Главным адресатом конкурирующих сторон, как и прежде, остается церковное начальство. Именно за его благорасположение и личную субъективную симпатию конкурируют между собой священники или миряне, выполняющие те ли иные служебные функции в церковной системе. Конкуренция за симпатии со стороны обычного гражданина, за рядового верующего (если говорить о социальной миссии) или за локальные общественные группы в церковной системе взаимоотношений не в моде. Важнейшим показателем высокого уровня культурного капитала является радиус идентификации и доверия. В прогрессивных культурах этот радиус предельно широк – настолько, что имеет место сильная идентификация с обществом в целом, мнение общества является достаточно значимым, а действующие социальные группы, религиозные организации, заквашивающие это общество, более-менее действуют на принципах открытости и прозрачности. В нашей церковной социосреде, напротив, есть установка на недоверие к обществу на разных его уровнях, выражающаяся в нежелании обнаруживать перед обществом многие проблемы Церкви («не выносить сор из избы») или в отсутствии прозрачности экономической сферы. Прозрачности, однако, не хватает и внутри самой Церкви: настоятели приходов не отчитываются за финансовые расходы перед прихожанами, а правящие архиереи – перед священнослужителями своих епархий. Сильный фильтр проходят публикации в СМИ. В восприятии общества со стороны Церкви так или иначе есть недоверие. Причем если изнутри Церковь воспринимается как семья, то светский мир или иноконфессиональный – как отчужденная, инаковая среда. Идентификация Церкви с образом семьи в таком случае означает, что эта семья воспринимается не столько как модель родственных отношений, сколько как «крепость, защищающая от общества», если пользоваться одной из характеристик типологии Харрисона. Именно такое применение модели семьи характерно для культур второго типа. Наконец, если рассматривать такой показатель прогрессивных культур, как умеренная готовность к риску, то здесь снова нужно констатировать, что церковная традиция выступает за снижение такой готовности. Церковное начальство обычно старается купировать риск, превентивным образом минимизировать возможность совершения ошибки, если дело связано с какой-либо инициативой. Воздержаться и не сделать что-то намного лучше, чем предпринять шаги, которые окажутся не оправданными в глазах начальства. Конечно, подобный взгляд оставляет множество вопросов и ставит дополнительные. Остается непонятным, насколько универсальны подобные ценности прогресса для разных культурных систем. Насколько предрасположены те или иные общества и страны к восприятию подобных прогрессивных культурных установок, и не приведут ли попытки этого восприятия к нарушению внутреннего цивилизационного баланса в этих странах? Насколько обоснованными могут быть попытки представителей одних культур предлагать свои рецепты совершенствования другим? Как, собственно, быть с самобытностью культур – качеством, которое само по себе имеет ценность? Все эти вопросы вряд ли можно обойти. Однако предложенный Харрисоном подход не нужно рассматривать в качестве попытки тотальной унификации культур или сведения их к одному знаменателю. Автор книги не раз делает оговорки, что предлагаемая им типология является идеализированной и что в реальности монолитных культур не существует, а напротив, во всех культурах существуют течения, идущие вразрез с основным фарватером. По словам бостонского антрополога Роберта Хефнера, на которого ссылается Харрисон, факт неоднородности культур позволяет осознать, что в культурах, противящихся в какой-то момент прогрессу, существуют альтернативные течения, которые могут позволить изменить динамику общественного развития и обеспечить необходимое обновление, которое даст этим культурам новое дыхание. http://www.ng.ru/facts/2015-10-07/7_capital.html
  12. Источник: Официальный сайт Московского Патриархата 23 мая 2015 года гостем передачи "Церковь и мир", которую на телеканале "Россия-24" ведет председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата митрополит Волоколамский Иларион, стал доцент филологического факультета Московского государственного университета П.Е. Спиваковский. Митрополит Иларион: Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Вы смотрите передачу "Церковь и мир". 2015 год объявлен годом литературы. Сегодня мы поговорим о русской литературе XX века, в частности, о русской поэзии и о религиозном начале русской поэзии XX века. У меня в гостях – доцент филологического факультета Московского государственного университета Павел Евсеевич Спиваковский. Здравствуйте, Павел Евсеевич! П. Спиваковский: Здравствуйте, владыка! Митрополит Иларион: Не так давно в "Независимой газете" мне попалась статья Владимира Бондаренко о религиозности Бродского. В ней автор доказывал, что Бродский был крещеным и верующим. Приводились цитаты из его стихов, некоторые довольно пронзительные. В частности, автор говорил о том, что Бродский почти на каждое Рождество писал стихи, посвященные этому празднику. У Бродского есть стихотворения, посвященные и другим церковным праздникам, например, "Сретение", которое, на мой взгляд, можно назвать "иконой в звуке", потому что поэт сознательно использует символический, как бы иконописный язык и представляет очень яркие образы. П. Спиваковский: Действительно, сходство с иконой очень важно. "Светильник светил, и тропа расширялась" – это обратная перспектива, бесспорно. Но насчет религиозности Бродского, мне кажется, Владимир Бондаренко сильно преувеличивает. Бродский был агностиком и, скорее, веры он не имел. Например, в статье о "Новогоднем" Марины Цветаевой он говорит о лингвистической реальности того света, то есть тот свет в его представлении – реальность сугубо языковая, воображаемая, художественная. Или в беседе с Соломоном Волковым о своем раннем стихотворении "Закричат, захлопочут петухи" он говорил, что начало стихотворения довольно слабое, слишком много ненужного экспрессионизма, а конец хороший, более или менее подлинная метафизика. Метафизика для Бродского оказывается критерием художественного качества. Буквальной веры у него нет. Он – агностик, тяготеющий к позитивистской картине мира. Это сугубо материальный мир, где ничего мистическое как реальное не предполагается. Смерть, по Бродскому – это абсолютное уничтожение, безысходный ужас. Такому представлению можно сопоставить 14-ю симфонию Шостаковича: гениальное выражение ужаса перед смертью и абсолютной безысходностью. Митрополит Иларион: Мне очень близко это сопоставление, потому что я по первой своей профессии музыкант, и в свое время, в юности, когда мне было 17 лет, 14-я симфония Шостаковича оказала на меня очень сильное воздействие. На мой взгляд, понятие религиозности применительно к поэтам, композиторам все-таки должно трактоваться особым образом, то есть, если, например, оценивать таких людей как Бродский или Шостакович с точки зрения ходили ли они в церковь, причащались и исповедовались, то, конечно, в таком понимании они не были религиозными людьми. Но ведь религиозное начало проявляется в человеке по-разному: прежде всего, как он реагирует на окружающий мир, на какие-то сигналы, которые ему посылает Бог. Я думаю, что у Шостаковича, даже если он не был, скажем, практикующим христианином, была очень чуткая в религиозном отношении душа. Если говорить о наших поэтах XX века, таких как Пастернак, Ахматова, то Ахматова, конечно, была верующим, церковным человеком, а о Пастернаке этого сказать нельзя. О Бродском – тем более. Тем не менее, у Пастернака есть очень глубокие и пронзительные стихи, в которых идет речь о Боге, об Иисусе Христе, Его деяниях, о временах и событиях, описанных в Библии. Они посвящены, в частности, Великой Пятнице, Великой Субботе, Страстям Христовым, Пасхе. Основная часть таких стихов содержится в романе Бориса Леонидовича "Доктор Живаго". Думаю, что и в поэзии Бродского есть много глубоких религиозных прозрений. Не такая уж она безысходная, как Вы говорите. П. Спиваковский: Я бы не поставил Бродского в один ряд с Пастернаком. Пастернак в моем понимании все-таки поэт верующий, а религиозность Бродского я бы сравнил с религиозностью Чехова, который писал, что на всякого интеллигентного верующего он поглядывает с изумлением. Чехов растерял свою детскую веру, но при этом он с удовольствием изображает верующих людей, например, в том же "Студенте", и как бы примеривает на себя, что было бы, имей он такую же веру. Аналогично я бы сказал и о Бродском: ему интересно представить то, что было бы, не будь он убежден в том, что ничего нет. Митрополит Иларион: Не могу не отреагировать на сказанное Вами о Чехове, хотя мы говорим о русской поэзии XX века. Мне кажется, Чехов представляет собой очень интересный пример человека, в котором, при отсутствии формальной, внешней религиозности, до конца дней остается религиозность внутренняя. Хотел бы обратить внимание на повесть "Степь", где удивительным языком в трогательных образах изображена русская действительность, жизнь маленького мальчика, которого отправляют в школу. Там прекрасно выведен образ священника. Но и, конечно, рассказ "Архиерей", написанный автором где-то за полтора года до смерти, когда Чехов уже тяжело болел и предчувствовал свою кончину. Он удивительно глубоко сумел проникнуть в этот внутренний мир русского архиерея, показать Церковь изнутри, донести ее атмосферу. Я думаю, что это редко кому удавалось. Подобное мы можем сказать и о многих наших поэтах, которые если и не были религиозными в формальном смысле, то в своей поэзии ощущали те отзвуки Неба, которые поэзию, собственно, и делают поэзией. В свое время мне было очень интересно познакомиться с одним из ранних стихотворений Бродского "Большая элегия Джону Донну". У нас, наверное, мало кто знает этого английского поэта XVII века, который был еще и священником, и проповедником. Известна одна из его проповедей, содержащая такие слова: "Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый человек – часть Материка, часть Суши <...> Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому..." – а дальше те слова, которые знает весь мир, благодаря Хемингуэю – "не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе". Эти слова стали эпиграфом к роману Хемингуэя. Джон Донн, как мне кажется, оказал влияние на поэзию Бродского, ибо "Большая элегия" создает очень глубокий, интересный и, я бы сказал, интимный образ верующего человека и окружающей его обстановки. П. Спиваковский: Действительно, стихотворение "Большая элегия" – удивительное. В нем вера Джона Донна воссоздана с большой силой и одновременно там тоска, идущая от автора, что он сам не имеет такой веры. Он, может быть, и хотел бы такого, но его представления о реальности совсем другие. И реальность в представлении Бродского очень страшная. У него много стихотворений о смерти как абсолютном уничтожении и абсолютной безысходности. Например, достаточно вспомнить балладу "Холмы". Из более позднего "Только пепел знает, что значит сгореть дотла". От человека на телесном уровне остается только то, что Бродский называет "свобода от целого: апофеоз частиц"; но в духовном плане остается и нечто другое – душа, духовное начало. Бродский с удовольствием готов об этом писать, но для него это, все же, условность, к которой он очень привязан. Я хотел бы прочитать одно стихотворение Бродского, чрезвычайно показательное в том плане, как ему хотелось бы верить. Оно называется "Колыбельная", это позднее стихотворение, 1992 года. Родила тебя в пустыне я не зря. Потому что нет в помине в ней царя В ней искать тебя напрасно. В ней зимой стужи больше, чем пространства в ней самой. У одних – игрушки, мячик, дом высок. У тебя для игр ребячьих – весь песок. Привыкай, сынок, к пустыне как к судьбе. Где б ты ни был, жить отныне в ней тебе. Я тебя кормила грудью. А она приучила взгляд к безлюдью, им полна. Той звезде – на расстояньи страшном – в ней твоего чела сиянье, знать, видней. Привыкай, сынок, к пустыне, под ногой, окромя нее, твердыни нет другой. В ней судьба открыта взору. За версту в ней легко признаешь гору по кресту. Не людские, знать, в ней тропы! Велика и безлюдна она, чтобы шли века. Привыкай, сынок, к пустыне, как щепоть к ветру, чувствуя, что ты не только плоть. Привыкай жить с этой тайной: чувства те пригодятся, знать, в бескрайней пустоте... Удивительное стихотворение. И сразу бросаются в глаза немалые странности: расстояния измеряются верстами. Далее смотрим – "окромя", "щепоть", "не хужей" – простонародные выражения; "стужи" больше, чем "пространства". Я говорил с одним иконописцем, который долго жил на Святой Земле. Он рассказывал, что в тех краях минимальная температура зимой плюс десять. Трудно назвать стужей, согласитесь. Напрашивается представление, что перед нами некий образ русской Богородицы. Поэтому расстояние измеряют верстами – это как бы такая Святая Земля сквозь сугубо российскую оптику, Новозаветная история глазами россиянина. Отсюда и другая психология. Во-вторых, у читателя создается ощущение чрезвычайной значительности происходящего и одновременно холода, оцепенения. Почему? Потому что Христос здесь трактуется как существо, иноприродное людям. Он в пустыне должен быть всегда: где б Ты ни был, все равно в пустыне. Евангельский Христос, конечно, не такой: Он идет к людям и Он отнюдь не отделен от них. Фактически здесь у Бродского актуализируется монофизитская ересь – представление о том, что природа Христа целиком и полностью Божественная, а не так, как принято считать в христианском мире, что в единой Божественной личности Иисуса Христа соединены две природы: Божественная и человеческая. В стихотворении "Колыбельная" природа Христа принципиально иноприродна по отношению к людям. И это создает типичную для Бродского ситуацию экзистенциального одиночества, то есть, здесь он пишет об экзистенциальном одиночестве Бога. Митрополит Иларион: Мне кажется, что к поэзии, все же, нельзя подходить с такими строгими мерками ортодоксии и ереси, и пытаться, например, вписать то или иное стихотворение Бродского в рамки той или иной древней ереси. К поэзии, в частности к той, что Вы сейчас процитировали, скорее, нужно относиться как к музыке. Ведь иногда, слушая музыкальное произведение, нам бывает трудно выразить словесно о чем оно. Мы слушаем симфонию, которая длится 40 минут, а о чем эта музыка – не знаем. Точнее, не находим слов, чтобы объяснить свое ощущение, ибо музыку мы слушаем сердцем, на нее откликаются сердца людей, каждое по-своему. Как на тот колокол, который звонит, и каждый может услышать в нем звон по самому себе. Поэзию XX века, в том числе стихотворения людей, которые внешне были совершенно далеки от Церкви, пронизывает глубокая религиозная интуиция. Это те отсветы христианства, которыми она озарена. Если вспомнить, ведь Сам Иисус Христос был поэтом. Он говорил не определениями или афоризмами, а по преимуществу притчами, которые далеко не всегда были понятны Его ученикам или просто окружающим людям. Но, тем не менее, вот уже две тысячи лет люди читают эти притчи, и каждый в них находит что-то для себя. В поэзии есть что-то общее и с притчевым жанром, и с музыкой. При оценке поэтических творений нужно учитывать, что поэзия – это музыка, и она не обязательно должна нести какой-то конкретный словесный смысл. Поэзия может передавать те ощущения, которые мы зачастую переживаем в сокровенных глубинах своего естества, и которые невозможно передать на языке прозы. Я думаю, что сила русской поэзии, в том числе поэзии XX века – сложнейшей, самой трагической нашей эпохи, когда была возведена стена между религией и искусством, – в том, что она сохранила в себе мощное религиозное и христианское начало. http://www.religare.ru/2_106837.html
  13. Эксперт: число христиан, посещающих храмы, составляет порядка 5% Религиовед Светлана Рязанова рассказала «Пермской трибуне» о современных веяниях в области сакрального, в котором есть неверующие православные, занимающиеся йогой. Возможной исповеди по Skype и низкой конкуренции атеизма. — Светлана Владимировна, как сегодня, в условиях постсовременности, постиндустриального общества и других «пост», чувствует себя религиозный человек? — Начнём с того, что я не считаю, что мы полностью живём в постиндустриальном обществе. Во всяком случае, религиозные люди в нём точно не находятся. Они как раз пребывают в пространстве традиционных ценностей и восприятия мира. Но от других сфер жизни они, разумеется, никуда не могут деться. И если смотреть конъюнктуру, то религиозные люди сейчас чувствуют себя комфортно. Религия сегодня полностью легитимирована в общественном сознании, и сейчас практически нет таких обществ, где за религиозные взгляды могут наказывать. Другое дело, что, будучи приверженцем религии меньшинства в условиях доминирования другой религии, человек может чувствовать себя некомфортно. Но здесь следует понимать — проблема не в том, что есть ислам или христианство, а в том, что большинство конфликтов на религиозной почве имеют политическую составляющую, когда решение таких вопросов приобретает так называемый религиозный антураж. Сами по себе мусульмане и христиане довольно комфортно сосуществуют, это показывает и пример Урала. — Мы сейчас переживаем период сакрализации или десакрализации в культуре? — Я считаю, что в истории не было периода упадка религий. В своё время была очень популярна концепция Питера Бергера о секулярном обществе. Но теперь от подобных взглядов стали отказываться, ведь анализ архивных документов показывает, что религия никогда не исчезала. Она приобретает какие-то новые формы, может отделяться от государства, уходить в подполье. Даже период советской власти нельзя считать упадком религии, тогда же появилось такое понятие, как «катакомбное православие». Изучив различные материалы, для себя я сделала вывод: доля верующих в обществе, характерная для советского времени, не изменилась. Когда мы говорим о религии, то чаще всего имеем в виду некую идеальную модель, в которой все люди придерживаются догматов, исполняют ритуалы, ведут определённый образ жизни. Но реально такая модель мало где реализуется. Хотя институциональная религиозность действительно падает и число тех, кто регулярно посещает храмы, присутствует на службах, соблюдают пост и т. д., составляет в христианстве порядка 4–5% (в исламе, говорят, примерно о 8% от числа считающих себя мусульманами). За примером далеко ходить не нужно: в храм на Архиерейском подворье (Феодосьевская церковь), на Троицу пришли порядка 500 человек, а в один из февральских понедельников на утренней службе было только 12 человек. Я прекрасно понимаю, дело не в том, что люди такие ленивые. Ведь служба начинается в 9 утра, многим в это время нужно быть на работе. Вечерняя служба начинается в 17 часов, и снова большое число людей физически не попадают в храм к этому времени. Но те, кто ходит в храмы только по праздникам, тоже считают себя православными, и это уже стало частью массовой культуры. На мой взгляд, люди, которые пытаются соблюдать все правила и каноны, одновременно прилагая усилия по духовному совершенствованию, и являются религиозной элитой, и это не обязательно священники. По моему наблюдению, сегмент истинно религиозных людей в социуме крайне мал. Большинство людей имеет либо синкретический тип мировоззрения, либо с ярко выраженным доминированием мифологического компонента. — Сегодня всё чаще можно услышать о появлении новых религий, с чем это связано? — Теперь отсутствуют прямые запреты на создание религиозных групп и объединений. Если вы захотите стать «пастафарианцем» и ходить с дуршлагом на голове, то единственная сложность, с которой вы можете столкнуться, — это дресс-код на работе. Почему, например, «копимизм» возник именно в Швеции? Потому что создание религиозной организации позволяло обойти закон о пиратстве и незаконном копировании информации. Один из наших сектоведов любит приводить в пример США, где, по его мнению, можно открыть «Церковь домашних тапочек». Но и у нас этому никто не сможет воспрепятствовать. С подобными «новыми религиями» ничего не получается делать. Это порождение современной культуры, в рамках которой человек свободен сам определять способ мировосприятия. — Но ведь в подобном можно встретить неприкрытый сарказм над религиозностью? — Сарказм есть в «пастафарианстве» и «копимизме». В религиях нью-эйдж или в неохристианстве его нет. И современная культура подставляет здесь некую светскую подножку религиозности. Как только в демократических государствах была заявлена свобода совести, то нужно было понимать, что за этим последует огромное количество производных этой свободы. Мне лично не мешают пастафарианцы. Они не бьют стёкла, не приходят ко мне на лекции с дуршлагом на голове, так же, как и представители «джедаизма», «толкинисты» и другие. Хотя есть и примеры трансформации взглядов на мир. Я знаю много примеров, когда люди начинали с натуральных продуктов и одежды, а приходили к тому, что называется «неоязычество». — Информационные технологии и религия — это вещи совместимые? Например, виртуальный храм? — Это можно считать новыми формами репрезентации религии. И когда у религии появляется возможность расширить свое присутствие в обществе, то эти новые возможности используются. При этом суть её не меняется, и информационные технологии могут только укрепить различные формы религиозности. Например, я являюсь полярником, и мне хочется исповедаться. Но у меня нет священника в шаговой доступности, и я могу попытаться это сделать по Skype. — Есть ли конфликты между местной православной церковью и верованиями, например, коми-пермяков? — Таких конфликтов нет. Коми-пермяки не дают каких-то ярких форм неоязычества. Больше распространяется славянское неоязычество, радноверы и иже с ними. Но так называемые неоязычники не выходят на улицы с лозунгами, а образуют так называемые родовые поместья. Насколько я знаю, есть они и в Пермском крае. Вообще на данный момент болевых точек и потенциальных конфликтов на религиозной почве в Пермском крае нет. — Какие тенденции в развитии религиозного сознания можно наметить в будущем? — Думаю, религиозное многообразие вырастет, а институциональная религиозность будет держаться на низком уровне, если не случится социальных катаклизмов. Останутся группы, устойчивые к новым религиям. Фундаментализм всех религиозных течений продолжит развиваться. Большинство людей сегодня формируют религиозное самосознание самостоятельно. Кто-то может считать себя православным, но при этом заниматься йогой. Более того, всё чаще сегодня можно услышать формулировку «я православный, но не верующий». То есть для человека принадлежность к православию равна принадлежности к русской культуре и для него подразумевается, что не обязательно при этом верить в Бога. — Если у нас большинство православных, означает ли это, что православие лучше всего ложится на русскую почву? — Нет, это результат, прежде всего, историко-политической обусловленности и централизованного распространения религии в рамках древнерусского государства. По моим данным, православными себя считают порядка 60% населения. А реально воцерковленных — 4–6%. Беседовал Максим Черепанов Источник: В-курсе