Поиск в системе

Результаты поиска по тегам 'интервью'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип контента


Форумы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
    • Персонально значимые события у коллег
    • Общественно значимые события
    • ИК СР РОС
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Наши препринты
    • Программы исследований

Календари

  • Community Calendar

Найдено 28 результатов

  1. © Григорий Сысоев/РИА "Новости" Сергей Глазьев считает, что главе государства нужна реалистичная экономическая программа Какое предложение Россия должна сделать Дональду Трампу, кому выгоден блокчейн, как заменить спекулятивные инвестиции на долгосрочные и почему у Москвы нет доверия к Пекину — советник президента России и академик РАН Сергей Глазьев в интервью «Газете.Ru» подводит итоги ПМЭФ-2017. - Что «зацепило» в выступлении Владимира Путина на форуме? - Президент сделал акцент на цифровой экономике, которая охватывает все больше отраслей и видов деятельности. В свое время, работая председателем комитета по экономической политике Госдумы, я инициировал принятие нескольких законов, необходимых для развития электронной торговли. С тех пор уже миллионы людей пользуются интернетом при покупке товаров. И бизнес, и государство проводят операции в электронной форме, а электронные торги и аукционы стали основной формой госзакупок. Сегодня в повестке дня создание правовых условий для использования в транзакциях - блокчейн - такой технологии, которая сделает хозяйственный оборот прозрачным, обеспечит доверие между партнерами, которого так не хватает нашему бизнесу и государству. Почему это так важно и это «цепляет»? А потому, что цифровые технологии революционизируют и нашу повседневную жизнь: телемедицина, дистанционное образование, умные дома и даже города – вот далеко неполный перечень новых возможностей, открывающихся для каждого гражданина и выравнивающих условия для получения качественных услуг и раскрытия своих возможностей. - Равные возможности - это хорошо, хорошая мечта. Но власти предлагают жить по другой формуле: денег нет, но вы держитесь там, терпите. - Эта фраза премьера свидетельствует о непонимании природы денег. Наши денежные власти не понимают, что современные деньги создаются под долговые обязательства в целях финансирования расширенного воспроизводства экономики. Главной целью денежной политики во всех успешно развивающихся странах является создание условий для максимизации инвестиционной и инновационной активности. При низких сбережениях и доходах населения, неразвитом финансовом рынке эмиссия используется для целевого финансирования инвестиций. Эта политика успешно применяется со второй половины XIX века: Гамильтоном в США, Витте в России, Госбанком в СССР, в послевоенной Японии и Западной Европе, современном Китае, Индии, странах Индокитая. Все страны, совершившие экономическое чудо, использовали крупномасштабную денежную эмиссию для кредитования инвестиций. В настоящее время в целях преодоления структурного кризиса и оживления экономики широкая денежная эмиссия применяется ФРС США и ЕЦБ. Ее основным каналом является финансирование дефицита государственного бюджета с целью обеспечения необходимых расходов на НИОКР, модернизацию инфраструктуры, стимулирование инвестиций в освоение нового технологического уклада. Китай, Индия, страны Индокитая, как ранее послевоенные Европа и Япония, эмитируют деньги под инвестиционные планы экономических агентов в соответствии с централизованно устанавливаемыми приоритетами. - Но противники такой практики пугают ростом цен, скачком инфляции, если включить печатный станок. - Целевая эмиссия денег для кредитования инвестиций в упомянутых странах не приводит к инфляции, так как ее результатом является повышение эффективности производства и расширение объемов выпуска товаров, благодаря чему снижаются издержки, растет предложение товаров и повышается покупательная способность денег. По мере роста объемов и повышения эффективности производства увеличиваются доходы и сбережения населения и частного бизнеса, благодаря чему расширяются частные источники финансирования инвестиций, и значение денежной эмиссии снижается. Но как только частная инвестиционная активность падает, государство ее компенсирует увеличением государственных инвестиций, в том числе за счет эмиссионного финансирования дефицита бюджета и институтов развития. Именно это мы видим сегодня в политике количественного смягчения в США, ЕС и Японии и росте госинвестиций в КНР и Индии. По мере роста монетизации экономики инфляционный фон снизится. В России инфляционный фон относительно высок вследствие неразвитости конкуренции, коррупции регуляторов, технологической отсталости и низкой эффективности, порождающей инфляцию издержек и девальвацию рубля. Ключевой причиной постоянного снижения покупательной способности рубля является проводимая денежная политика: высокие процентные ставки либо перекладываются на цены, либо влекут сокращение кредитования производства, в результате чего растут цены и сокращается предложение товаров. Проводимая в настоящее время политика таргетирования инфляции исходит из примитивного представления о деньгах как о товаре, цена которого определяется равновесием спроса и предложения. Руководствуясь этой логикой, ЦБ пытается снизить инфляцию и повысить цену (покупательную способность) денег путем сокращения их предложения. Это автоматически влечет сжатие кредита, падение инвестиционной и инновационной активности, вследствие чего снижается технический уровень и конкурентоспособность национальной экономики, которое влечет девальвацию валюты и новую волну инфляции. Этот порочный круг монетарной политики мы проходим в очередной, уже четвертый раз с последовательной примитивизацией и нарастающим технологическим отставанием экономики. - Цель ПМЭФ – показать западным политикам, инвесторам и регуляторам возможности России для инвестирования. Но внешнеполитическая повестка форума растворила экономическую. И есть сомнения, что западные инвесторы после форума будут инвестировать активнее. - Если мы хотим привлечь иностранные инвестиции, вначале государству нужно инвестировать самому. Тогда и частные инвесторы, как свои, так и иностранные, поверят в серьезность намерений и вложат свои деньги. Не об этом ли свидетельствует опыт Индии и Китая, опыт послевоенного восстановления Европы и Японии, как впрочем и наш собственный недавний опыт. - Это намек на что? - Я вспоминаю петербургский экономический форум образца 2007 года. Тогда в преддверии мирового финансового кризиса наше руководство пыталось заманить иностранных инвесторов образом России как финансовой гавани, защищенной от внешних штормов. На практике вместо притока инвестиций мы получили бегство капитала, а российская экономика просела больше других. - Образ России – защищенной финансовой гавани, кажется, употребил Алексей Кудрин, тогдашний министр финансов. Он тоже не удержался на плаву, зато активно критикует ваши идеи о смягчении денежно-кредитной политики. - Пусть себе дальше критикует, но инвесторы хорошо видят все изъяны системы регулирования российской экономики, которые делают ее зависимой от колебаний внешней конъюнктуры. При рекордной волатильности рубля, неуправляемости валютно-финансовых потоков, неработающем банковском трансмиссионном механизме трансформации сбережений в инвестиции, неспособности государства выполнить собственные планы, никаких инвестиций, кроме спекулятивных, мы не дождемся. За исключением, конечно, политических инвестиций, которые организует лично президент. - Кстати, о критике со стороны Кудрина, теперь руководителя ЦСР и куратора стратегии социально-экономического развития страны до 2035 года. Он назвал пять опасных, с его точки зрения, экономических заблуждений. На один из выпадов вы фактически сейчас ответили. По поводу «количественного смягчения». Кудрин убежден, что отечественный вариант такой политики ускорит инфляцию и увеличит давление на рубль в результате «выплескивания» дополнительных денег на валютный рынок. - Я бы дополнил свой ответ… Конечно, деньги окажутся на рынке, но они пройдут при этом через рост производства. - По версии Кудрина, мифом является и такая идея: экономический рост можно разогнать, задействовав имеющиеся в стране значительные незагруженные производственные мощности и при помощи, опять же, смягчения денежно-кредитной политики. Ваш оппонент говорит, что тогда возникнет реальная угроза формирования целых кластеров, которые при отрицательной рентабельности станут лоббировать получение дешевых кредитов от ЦБ. То есть финансирование неэффективных отраслей будет осуществляться за счет обременения всех остальных инфляционным налогом. - Во-первых, замечу, что свободных производственных мощностей в России около 40%. Во-вторых, резкое повышение процентной ставки до 17% и ограничение кредита со стороны государственных банков в 2014 году заставило свернуть большую часть инвестиционных программ даже на производствах с высокой рентабельностью. Многие предприятия обанкротились. А банковская система при этом превратилась в механизм выкачивания денег из реального сектора экономики. - Вернемся к инвестфоруму в Питере. Едва ли не половина времени на пленарном заседании форума была посвящена США, не в последнюю очередь, кстати, благодаря усердию модератору и ведущей американского телеканала NBC Мегин Келли. Может ли дойти до импичмента президенту Трампу? - Не сомневался в победе Трампа, после того как определились кандидаты от ведущих партий. Об этом говорила хорошо известная мне закономерность избирательного поведения граждан, недовольных существующим положением дел и желающих его изменить. Но я сомневался в том, удастся ли ему эту победу легализовать. Но, как ни странно, в США демократия еще работает и избирательное законодательство соблюдается. Это значит, что возможен и импичмент. Американская властвующая элита болезненно переживает утрату мировой гегемонии. Она стремится сохранить доминирование военно-политическими средствами, проигрывая конкуренцию в экономике Китаю и другим странам Юго-Восточной Азии, формирующим новый мирохозяйственный уклад. Трамп продолжает идти по тропе гибридной войны, принимая решения об увеличении военных расходов и модернизации ядерных сил. США продолжают оккупацию Украины с целью использования ее населения в качестве пушечного мяса, для развязывания войны против России в Европе. Но у США небольшой политический выбор. Если Вашингтон продолжит мировую гибридную войну, это спровоцирует формирование мощной антивоенной коалиции, которая обрушит американскую финансовую мощь путем дедолларизации евразийского экономического пространства. Это вызовет обрушение американской финансовой системы с катастрофическими экономическими последствиями. Если же руководство США вернется в русло международного права и признает реалии многополярного мира, согласится с нашими принципами международного сотрудничества, то Трампу придется отказаться от увеличения военных расходов, от оккупации Украины, от глобального электронного шпионажа и прекратить мировую гибридную войну. И в том, и в другом случае весьма велика вероятность импичмента действующему президенту - надо же будет найти «козла отпущения». - Игорь Додон, выступая на форуме, пытался убедить, что Молдавия сможет усидеть на двух стульях: проевропейском и российском. Не получим ли вторую Украину? - К счастью, Молдавию сегодня возглавляет волевой и преданный интересам народа человек. Я знаю Додона много лет. Его отличает последовательная позиция служения интересам Молдавии, которые объективно неразрывно связаны с Россией. И на форуме он убедительно показал, что навязанная западными марионетками и коррупционерами ассоциация Молдавии с ЕС обернулась для некогда процветающей в СССР республики экономической катастрофой. Я уверен, что молдавский народ в большинстве своем поддержит линию своего президента на возвращение в единое с Россией и ЕАЭС экономическое пространство. Хотя объективно говоря, реализовать эту линию Додону будет гораздо сложнее, чем мог бы то же самое для Украины сделать Виктор Янукович, у которого было куда больше власти и поддержки большинства работающего населения, неразрывно связанного результатами своего труда и родственными узами с Россией. - Почему так медленно идет разворот России на Восток? Не обманываем ли мы себя, когда думаем, что Китай будет с нами дружить экономически, себе в ущерб? - Чтобы добиться успешного сотрудничества с Китаем, нужно понимать секрет его экономического чуда и использовать эти механизмы. Стержнем всей системы регулирования китайской экономики является стимулирование инвестиционной и инновационной активности. Ключевую роль в этом играет госсектор, основу которого составляют государственная банковская система, генерирующая кредит под индикативные планы роста инвестиций и производства. На это направлена транспортная и энергетическая инфраструктура, развитию которой придается приоритетное значение в государственных планах. А также госкорпорации, концентрирующие ресурсы для разработки и внедрения передовых технологий. Государственные инвестиции являются локомотивом развития китайской экономики. Вслед за их ростом повышаются и частные инвестиции, пользуясь снижением рисков и государственной инфраструктурой. Нет принципиальных проблем в применении апробированных в КНР методов управления экономикой и в России. - Премьер Индии Нарендра Моди дал понять на форуме, что он большой либерал и Индия дружит с Россией больше по инерции. Как считаете, возможен ли на политическом уровне конфликт интересов между Россией и Индией, все больше ориентирующейся на свою бывшую метрополию? - С Индией у нас объективно есть хорошая взаимодополняемость экономик, сочетание конкурентных преимуществ которых позволяет рассчитывать на значительный экономический эффект. - Предстоящие выборы президента - это стимул для реализации новой социально-экономической стратегии (которую готовит Кремль) или скорее преграда? Насколько сейчас благоприятное время для выработки стратегического документа? - Выборы главы государства - это всегда подведение итогов и время ожидания изменений к лучшему. Общество не удовлетворено ситуацией в экономике, которая сильно диссонирует с нашими внешнеполитическими успехами. Президенту очень нужна реалистичная научно обоснованная программа экономического роста. И такая программа есть. Она представлена совместно «Столыпинским клубом», Торгово-промышленной палатой, Академией наук, Московским экономическим форумом. Наша программа позволяет рассчитывать на вывод российской экономики на траекторию устойчивого роста с темпом 5-10% прироста ВВП в год. В современном мире невозможно сочетать мировое лидерство с экономической отсталостью. Тем более невозможно добиваться глобальных успехов при снижающемся уровне жизни населения. Эпоха модернизации за счет снижения уровня жизни народа уже невозможна, это ушло в прошлое. После катастрофических последствий шоковой терапии, которую навязали под лозунгом «надо немного потерпеть, пережить радикальные реформы, чтобы построить высокоэффективную экономику с уровнем жизни как в Америке и Европе», народ в подобное чудо еще раз не поверит, это не прокатит. Люди видят, как беспомощность власти в организации экономического роста сопровождается роскошным образом жизни властвующей элиты, вывозом капиталов за рубеж, рекордными доходами монополистов. Россияне не хотят быть жертвами экономических экспериментов Центрального банка, приводящих к утрате их сбережений в обанкроченных банках, обесценению рублевых доходов и сбережений из-за колебаний курса рубля, а также потере работы из-за отсутствия кредита для нормального воспроизводства. И это происходит на фоне ошеломляющих успехов соседней КНР, которая уже обошла нас по зарплатам, не имея при этом нефтегазовых и прочих природных богатств. Народ понимает, что причина нашего бедственного положения в экономике заключается в ее неэффективном управлении и подозревает, что работает она не в его интересах. http://www.msn.com/ru-ru/money/news/«призывы-потерпеть-больше-не-прокатят»/ar-BBC0mTr?li=AA4WUu&ocid=spartanntp
  2. На Западе раскрыли генетический код русских и вздрогнули Зачем нашу страну пытаются представить мировым злом «по рождению» Светлана Гомзикова Директор Национальной разведки США Джеймс Клэппер (Фото: Ron Sachs/Ron Sachs — CNP/Global Look Press) Почти семьдесят лет назад, 22 мая 1949 года, случился инцидент, подаривший науке психиатрии новый термин — «синдром Форрестола». По имени Джеймса Форрестола, первого министра обороны США, который покончил с собой в военно-морском госпитале с криком «Русские идут!». Говорят, у генерала не все было в порядке с головой — всюду ему мерещились враги, русские шпионы и заговоры. В итоге — запугал себя до смерти… То, что сейчас происходит в Америке и ряде стран Европы очень похоже на эпидемию «синдрома Форрестола». Антироссийская истерия достигла там такого уровня, что волей-неволей начинаешь уже опасаться за душевное здоровье всей западной цивилизации. Россия у них виновата во всем, просто потому, что она есть. Ну, да Бог, как говорится, с ними. Пусть себе сходят с ума от страха или от злости… Однако во всем этом «однообразии чувств» в наш адрес есть один момент, который не может не настораживать. Потому в прошлом веке человечество заплатило за него миллионами жизней. Имеется в виду нацистская расовая теория о «высших» и «низших» расах, с ее псевдонаучной идеей о том, что превосходство одних и неполноценность других обусловлены биологической природой. То есть, есть «генетически правильные» нации, а есть «генетический мусор». На этой «формуле» гитлеровцами была построена гигантская машина смерти по уничтожению целых народов. Евреи, цыгане, славяне — в первую очередь, русские и поляки — подлежали истреблению как «неполноценные», с точки зрения идеологов германского нацизма, расы. В Нюрнберге в ходе трибунала (1945−1946 гг.) над нацистскими преступниками эта человеконенавистническая теория была признана ненаучной и осуждена, как и ее последователи. И вот сегодня мы снова слышим речи о «неправильной генетике». И звучат они исключительно в адрес русских, которые, оказывается, имеют «генетическую наклонность» к обману и лжи. Так считает, например, бывший директор Национальной разведки США Джеймс Клэппер. «Всё, что мы знаем о русских: как они вмешивались в наши выборы, да и вообще то, как привыкли поступать русские, которые почти на генетическом уровне склонны и стремятся к обману, проникновению, ассимиляции, извлечению выгод и всему такому прочему. Так что нам есть от чего быть обеспокоенными», — цитирует выступление американского генерала-отставника в эфире NBC «Русская весна». А известный сенатор Маккейн в интервью австралийцам на днях пугал мир тем, что русские опаснее ИГИЛ *. Что уж тут удивляться, когда власти Украины «генетически ущербными» пытаются изобразить жителей Донбасса, многие из которых, кстати говоря, считают себя тоже русскими. Ученики в патологической русофобии давно даже превзошли своих заокеанских учителей. Можно, конечно, объяснить все это прогрессирующим маразмом или паранойей отдельных персон. Но только ли в этом причина, что из русских сегодня хотят сделать «мировое зло»? Этот и другие вопросы «СП» адресовала генеральному директору Института региональных проблем, политологу Дмитрию Журавлеву: — Во-первых, хотя американская идеология никогда не исходила из генетики, до недавнего времени. Просто потому, что ее основы закладывались в восемнадцатом веке, когда генетики еще не было. Никакой. Даже менделевской. Но тезис «Бог с нами!», он же всегда был. То есть, идея богоизбранности американской нации была всегда. В этом смысле они от Гитлера отличаются только одним — они не использовали для доказательства этого тезиса генетическую теорию. Да, биологической основы они не искали. Но не искали не потому, что они были так принципиально лучше. А потому что были настолько уверены в своем превосходстве, что не считали необходимым его доказывать. Что касается Украины, то ребятам так хочется показать свою особость, что они готовы признать генетическую неполноценность всего человечества, кроме их и американцев. Это — беда. Для молодых стран это вообще очень сложная проблема: как выделить себя? А в условиях военного психоза, она принимает вот такие уродливые формы. Тем более что основой идеологии современной Украины является ОУН-УПА **, деятели которой от Гитлера, в общем-то, далеко не ушли. Почему объектом этого генетического маразма являются именно русские? На Украине — понятно. Самый «страшный враг». Крым — «отобрали». Донбасс — «завоевали». Только почему-то при этом кормим все время «великую украинскую нацию». Тут, кстати, один их обозреватель сказал, что «мы должны применять санкции к России, а Россия не имеет права применять санкции к Украине. Потому что Россия — агрессор, а Украине — нет». Причем это совершенно всерьез — человек не увидел никакой проблемы в своих словах. «СП»: — С Украиной давно все ясно. Но остальные страны, где вроде бы оснований для психоза нет, почему сходят с ума? — Потому что для них мы — другие. Мы белые, но другие. То есть, две причины. Во-первых, то, что мы при внешней похожести даем совершенно другие культурные коды. Это реально пугает всерьез. Вторая причина: мы единственная страна в мире, которая способна нанести Америке неприемлемый военный урон. Эта причина не связана ни с культурой, ни с нацией. Она чисто военная и политическая. И поэтому мы, в принципе, виноваты. Даже если как в «девяностые» будем на всех углах кричать, что «Америка — лучше всех!», «Надо жить, как в Америке!», «Мы сделаем все, чтобы жить как в Америке!». Только если бы мы вели себя как в 90-е годы, то нас боялись бы только генералы. А если мы ведем себя так, как сейчас, и не выдаем привычные для них коды, то нас уже боятся не только генералы. Но практически вся элита. А почему это происходит в форме психоза? Потому что существует явная деградация современных элит. В действительности, это гораздо более серьезный вопрос. Дело в том, что практически с 1945-го года мир для Запада был довольно стабилен. А элиты стабильного времени, это элиты, которые ничего не делали. Потому что элита — это «механизм» по обеспечению стабильности. Если эта стабильность и так существует, то элита перестает работать. И любая структура, которая перестает выполнять свою функцию, начинает деградировать. Потому что если есть функции, то вынуждены привлекать достойных, чтобы эту функцию реализовывать. Когда нет функции, привлекают не достойных, а наиболее удобных. Обычно самые удобные, это идиоты. Вторая сторона той же медали — сама либеральная идеология. «СП»: — В каком смысле? — В том смысле, что либеральная идеология сегодня очень отличается от либерализма девятнадцатого века, когда он был достаточно рациональной теорией. То есть либерализм девятнадцатого века говорит, что человек должен быть свободен от власти — государство не должно ограничивать свободу человека (ну, в каких-то пределах). Нынешний — что человек должен быть свободен от общества. Вот есть я — и больше ничего нет. Если «что-то» есть, это его проблемы, пусть ко мне не лезет. Это «что-то» — будь то вера, семья, общественные отношения, экономика — меня не касается. Есть только мой пупок, я на него сморю, и я — велик. Такая идеологическая основа ничего кроме психиатрических проблем создать не может. Потому что человек реально свободным от общества не бывает. Если он себя таковым считает, то уже врача надо вызывать. То есть нынешняя западная либеральная идеология порождает психоз сама по себе. И наша непохожесть состоит именно в нежелании ее принимать. А это вызывает просто злую истерику. Мы — неверные. Ведь либеральная идеология в нынешнем виде может существовать только как «религия». И если мы ее не принимаем, то и отношение к нам как к людям, верящим неправильно. «СП»: — Мы еретики для них? — Да. А отношение к еретикам, это всегда отношение эмоциональное. Вот они к нам так и относятся. В этом смысле все понятно. Вопрос, что с этим делать? По уму, что делать с больными? Их лечить надо. С этим же не поспоришь. Ведь что такое сумасшедший? Если бы его можно было бы остановить, сказать: «Нет, русские не идут»… Но отвернешься, он все равно что-нибудь с собой сотворит. «СП»: — Но если бы того же Гитлера вовремя остановили, эта зараза не распространилась бы потом на всю Европу… — Это другой вопрос. Сумасшедших надо ограничивать. Если сумасшествие является частным делом, лечат его — и хорошо. А если сумасшествие превращается в форму государственной политики, то получается как раз нацистский Рейх. Если бы Гитлер в частном порядке сидел у себя дома, рассуждал о величии германской нации, это было бы обидно. Но не более того. А вот если это превращается в основание для принятия политических решений, это очень опасно. К счастью, при том, что русофобия является массово распространенным в западном обществе явлением, все-таки и там есть довольно много людей здравомыслящих. Они нас, может быть, и не любят. Но для того, чтобы их нелюбовь к нам превратилась в основу для действия, должны быть все-таки какие-то основания. Ближайший пример, это господин Трамп. За что его так ненавидят? Он — человек со своими недостатками и очень серьезными. Но он, как бизнесмен, — человек реальности. И не поклонник либеральной «религии». Он — неверующий, в этом смысле. При этом он также как большинство американской элиты уверен в богоизбранности американского народа. Но он, как человек рациональный, не считает это основанием для того, чтобы делать откровенные глупости. Вот как раз люди рационального смысла сегодня наши самые большие союзники, как бы они к нам не относились. Недавно умер Бжезинский. Он был последовательным врагом России. Всегда. Он жил ради того, чтобы сокрушить Россию. Это была его мечта, его идея фикс. Но он был рациональным человеком. Поэтому с ним можно было вести переговоры. «СП»: — Под конец жизни он ведь, кажется, изменил свою позицию, касательно нашей страны? — Нет. Мечта осталась та же. Просто он, как рациональный человек, понял, что она недостижима. И ему хватило характера об этом сказать. Да, он все равно мечтал о том, чтобы все русские на Луну улетели. Но, как человек умный, посчитал и понял: не улетят. И об этом честно сказал: «Однополярный мир невозможен». А ведь он был «рыцарем однополярного мира». Сокрушение СССР и абсолютная гегемония США — вот, о чем он мечтал в 70-е гг. Но даже тогда с ним можно было разговаривать. И многие русские советские дипломаты и политики с ним общались. Несмотря на то, что он был последовательным антисоветчиком и русофобом. Бжезинский — это как раз доказательство того, что враг, если он здравомыслящий, в общем, гораздо менее вреден, чем вот эти, которые готовы сигать из окна. Поэтому сегодня задача для нас найти на Западе опору в лице таких, к примеру, как Генри Киссинджер, и противостоять именно психозу. Понимаете, когда вы управляете реальным делом, вы не можете быть психически больным. Потому что вам надо что-то производить, достигать каких-то результатов… Это не получится, если вы больны. А эти «трубадуры русофобии» вроде Маккейна, они же никакой конкретной деятельностью не занимаются. Поэтому им так легко говорить то, что они говорят. Им реальность не мешает. Но контакт с теми, кто опирается на здравый смысл, это, наверное, единственная тактика, которую мы сегодня можем себе позволить. Против веры аргументы бессильны. Мы не можем убедить этих людей в том, что они не правы. Потому что они не опираются ни на какие аргументы. Они просто верят, что «Россия — империя зла», что «все русские неполноценные, их надо уничтожить и жить счастливо». С этим невозможно логически бороться. Нужно просто найти тех, кто в это не верит. Их довольно много, это, в том числе, и люди высокопоставленные. Если бы таких людей не было, Трамп не стал бы президентом. А Меркель бы не приехала в Москву, а продолжала бы рассуждать на тему, «как нам обуздать Россию». * «Исламское государство» — террористическая группировка, запрещённая на территории России. ** В ноябре 2014 года Верховный суд РФ признал экстремистской деятельность «Украинской повстанческой армии», «Правого сектора», УНА-УНСО и «Тризуба им. Степана Бандеры». Их деятельность на территории России запрещена. Источник: http://svpressa.ru/society/article/173551/
  3. 10 апреля 201720:27 Мария Свешникова Надежда Глебова: пора признать, что в отношении Коптской Церкви осуществляется геноцид Наталья Тоскина 28 0 0 0 Flip Накануне, в Вербное воскресенье, в храмах Египта, принадлежащих Коптской православной церкви произошло несколько взрывов: за неделю до Пасхи террористы убили более 40 христиан. За взрывы в церквях Александрии и Танте ответственность на себя взяла ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ). О мотивах убийств, о том, почему мировое сообщество равнодушно смотрит на искоренение коптов. А также о том, являются ли копты — новомучениками, пострадавшими за веру, рассказала востоковед, исполнительный директор Центра исследований актуальных проблем современности Академии МНЭПУ Надежда Глебова. - В Египте есть не только Коптская православная церковь. Однако, убивают чаще всего именно коптов. Больше того, регулярно появляются сообщения о распространении листовок с призывом уничтожать христиан этой дономинации - Именно так. Копты были мишенью на протяжении всего ХХ века. И те погромы и взрывы, свидетелями которых мы сегодня являемся, являются продолжением печальной традиции в отношении этой Церкви. Причиной подобного "выделения" является то, что копты традиционно относились к более развитой на экономическом и образовательном уровне части общества. В коптской общине мусульмане видели одних из самых главных своих конкурентов. И продолжают видеть, несмотря на то, что коптская община заметно поредела, начав свой исход еще с начала 2000-х годов. То есть задолго до Арабской весны и последующих событий, на которые принято ссылаться сейчас. - Чаще всего эти убийства совершаются с особой жестокостью — христианам перерезают горло. Есть в этих убийствах некий ритуальный смысл? - Я бы не стала бы называть их "ритуальными", но совершенно очевидно демонстрационными актами. Осуществляется не только отрезание голов, но весь спектр действий по притеснению, а, по возможности, и уничтожению представителей коптской диаспоры. Вот и произошедшие взрывы являются частью подобной практики. Если ранее государство брало на себя обязательство по охране и "преодолению противостояния" (во многом искусственного противостояния), то сейчас, несмотря на все попытки нового руководства Египта делать показательные шаги в сторону коптов, ситуация более чем тревожная. - Убийства совершаются под самые известные христианские праздники. Это совпадение или продуманная акция? - Я склонна думать, что это является частью общей кампании по дестабилизации ситуации в Египте, а при таких обстоятельствах мало что бывает случайным. Использование праздников является еще одним демонстрационным шагом по "ниспровержению неверных", а тут уже все средства и поводы — хороши. - Почему каждый раз запрещенная в Росссии организация ИГИЛ с легкостью и нескрываемым удовольствием берет на себя ответственность за эти убийства? - Для ИГИЛ руками мелких экстремистских организаций, которые готовы присягнуть ему в верности, решается одна из главных задач: расширение арены действий, прежде всего, пропаганды и устрашения. Египет давно является костью в горле ИГИЛ. Как известно, основными территориями, где ведется наземная борьба с ИГИЛ, являются Сирия и Ирак. Это те государства, которые характеризуются разрозненностью. Будучи собранными и удержанными властными руками Саддама Хусейна и Хафеза Асада и их сторонников, они еще производили впечатление единых государств. С их уходом карточные домики разрушились. Египту в силу своего исторического развития и преодоления многих противоречий удалось сохраниться в качестве "единой родины для египтян". Все еще удается и сейчас. Раздробление подобного единства, превращение государства в страну, где будет действовать новый, "модернизированный" ислам — вот одна из задач ИГИЛ. По крайней мере, на данный момент. - Если в Турции после терактов, убийств мгновенно находятся десятки виновных в преступлении, мы никогда не слышим о том, чтобы преступников, убийц наказывали в Египте. - К сожалению, это является давней практикой для Египта. Уже неоднократно в случае конфликтов между коптами и мусульманами, последние отпускались едва ли не сразу же после совершения преступления. Я не думаю, что стоит и в данном случае ожидать поимки лиц, осуществивших эти теракты. К сожалению, серьезной помощи коптам ожидать тоже не приходится. Все обращения Коптской Церкви к мировому сообществу и ответная реакция последнего воспринимается руководством страны как попытка вторгнуться во внутренние дела Египта, со всеми вытекающими последствиями. - Несут ли убийства коптов угрозу для российских православных туристов? - Риск, безусловно, есть. Особенно, если православные туристы будут относиться к своей безопасности с прежним легкомыслием. Как говорится: "На Бога надейся, а сам не плошай!" Вопрос обеспечения личной безопасности каждого, кто едет в страну, должен быть предметом заботы не только российского государства, но и личной ответственности и здравомыслия. - Являются ли убитые копты новомучениками, пострадавшими за веру, или вы видите другие причины этой бойни? - Говорить о "бойне", как вы ее справедливо назвали, тяжело, но приходится. К сожалению, я не вижу возможностей для проявления оптимизма. Диаспора восточных христиан, ведущих свою родословную от древних египтян, принявших учение Христа в I веке нашей эры, стремительно редеет. Очевидно, что это — не единственный драматический этап в истории Коптской Церкви, но у нас нет другого времени жизни и пора признать, что в отношении этой Церкви осуществляется геноцид, который не прекратится в ближайшее время, потому что нет волевого желания одной из сторон прекратить это. А в ситуации, когда само существование государства ставится под угрозу, наличие в нем «какой-то христианской диаспоры» едва ли будет предметом особой значительной заботы со стороны государства. Будем реалистами. http://www.vesti.ru/doc.html?id=2876159&cid=520
  4. «Новой религиозности, в том числе нетрадиционной, найдётся место при любом миропорядке» – интервью с Артёмом Тюриным. Артём Игоревич Тюрин — религиовед, правозащитник, главный редактор портала о религии о религиоведении «Религиозная Жизнь» и правозащитного Интернет-ресурса Human Rights MEDIA; специалист по древнеегипетской религии, исследователь новых религиозных движений. Вильям Шмидт: Уважаемый Артём Игоревич, прежде всего – поздравляю Вас со Всемирным днем религии . В контексте этого дня хотел бы поговорить с Вами о религии и религиозном факторе – вызовах, которые окажутся уже в ближайшее время базовыми, а какие второстепенными и незначительными, что будет первостепенным для религиозной сферы и что для религиоведения. Артем Тюрин: Большое спасибо, уважаемый Вильям Владимирович, за поздравления и эту возможность поделиться своими мыслями. Если позволите, хотел бы сразу заметить, что общество, в основном, реагирует не столько на религию, сколько на социально-политические шаги, предпринимаемые последователями (в том числе и самопровозглашёнными) религиозных объединений и организаций. К сожалению, именно это, зачастую, оказывается основным фактором, формирующим отношение к религии. То же касается и религиоведения – думается, мы все имели возможность убедиться в этом на протяжении прошлого года. – Пусть в этом году всё будет иначе. В.Ш.: Согласен – пусть. Артём Игоревич, итак, в последнее время, с учетом особой черты в русском характере – его эсхатологических акцентуаций, можно услышать много различных обеспокоенностей и даже толков в связи со 100-летием Революции, хотя вот уже более 25 лет мы живем в новой формационной реальности и многое в умонастроениях должно было бы перемениться. В данном случае и в этом контексте видится уместной постановка вопросов с высоким уровнем категоричности – а мы имеем более-менее четкое представление о том, в каких условиях, в какой реальности мы – российское общество – находимся и каким понятийно-категориальным аппаратом оперируем, чтобы это адекватно понять, описать? А.Т.: Помимо черты характера, есть ещё и попытка отыскать закономерности в ходе истории. Скажем, уже не один век подряд в российской истории на вторые их десятилетия приходились потрясения и войны. Так случилось и в этот раз – к несчастью, идёт война. И я даже не столько Сирию имею в виду, сколько Украину. Ещё одно сходство с событиями вековой давности – массовая эмиграция. Уже ни в Европе, ни в Северной Америке не найти городка, где бы не было людей, для которых русский язык – родной. Следует ли нам исключить их из понятия российского общества? И если да, то придётся делать и обратный шаг – включить в него всех иммигрантов, которые в большинстве своём никакой прошлой советской формации при жизни не застали. Говорю об этом к тому, что едва ли, на мой взгляд, удастся что-то из прошлого всерьёз воспроизвести внутри России – нынче принципиально иные информационные реалии и совсем иной этнический состав. Так что у нас «строится» -получается что-то совершенно иное, да и влияние на общество религии и Церкви, которым сейчас уделяется большое внимание, носит отнюдь не «советский характер». Представляется, что и фактор различий в мировоззренческих, социально-политических установках поколений менее других учитывается в попытках обобщить и представить российское общество – вектор его движения. По сути, векторов много в силу серьёзной идеологической разобщённости. В такой ситуации всегда есть риск гражданской войны, прямо как сто лет назад, поэтому в объявлении вот этого, особого, с позволения сказать, «патриотизма» национальной идеей читается послание, мол, нам здесь нужны только те, кто готов чуть ли не последнюю рубашку с себя снять ради того, чтобы все нас боялись; остальным же – границы открыты… — пока что открыты. Однако, этот план не спешит сбываться – уезжают многие, да, но больше тех, кого и не хотелось бы отпускать, но приходится. А самые недовольные почему-то остались; к ним и применяются иные меры. Но я начал о поколениях. В условиях глобализации выросло уже не одно поколение в условиях единого культурно-информационного потока, охватившего большинство стран мира. Нельзя сказать, что этот поток заложил какие-то специфические ценности – это ещё только предстоит определить, что именно он сделал. Но очевидно, что вот этот российский курс направлен на суверенность — против общемировых тенденций и, на мой взгляд, ошибаются те, кто утверждает, что можно спрогнозировать его последствия в том числе за счет ограничений – фильтрации или полного отключения новых поколений, которые к нему привыкли. (Сейчас постоянно замеряют общественное мнение, но это вряд ли хоть чем-то поможет… — выросшие поколения уже стали другими, а скоро и реальность начнет трансформироваться под их потребности и способы видения). В.Ш.: Артём Игоревич, обеспечить давление и скорректировать социокультурные практики индивида и группы, да и общества в целом, можно не прибегая к насилию – элементарными политико-правовыми инструментами, но тот факт, что реальность начнет активно трансформировать с увеличением доли пока еще молодого поколения в процессы социально-политического воспроизводства – несомненен. Если позволите, частный – уточняющий вопрос: какой урок и/или вывод из истории нашего Отечества в ХХ в. для Вас может быть главным(м) и какой второстепенный, второго или третьего порядка? А.Т.: Для меня, прежде всего, представляется показательным, какое количество противников советская система умудрилась создать внутри себя при всей пропаганде и информационной изоляции. Нет, я не говорю, что ей следовало бы лучше их выискивать и нейтрализовать – ни в коем случае! Я вижу в этом не только то, что сама система не подходит стране – культурным, социальным укладам, но и то, что общество привыкло маскировать свои подлинные убеждения. Полагаю, что эта привычка никуда не делась и сейчас. Люди привыкли приспосабливаться и жить в ожидании, что завтра власти снова осложнят им жизнь и придётся приспосабливаться к новым условиям. И надо отдать должное – эти ожидания власти умудряются оправдывать. В.Ш.: Уважаемый Артём Игоревич, коллеги, следящие за интернет-публикациями, знают Вас как автора статей, посвящённых проблемам НРД. В этой связи хотелось бы поговорить вот о чём. Как известно, принцип, полагаемый в основание любой мировоззренческой доктрины (системы), включая и религиозную, предопределяет и модели организации – социальной и политэкономической, а также и формы, виды организаций низового, базового уровня. Выйдя на уровень тотальности – общества/государства, стабильность доктрины (ее укладные практики, культура) будет обеспечиваться системой права, а наиважнейшей задачей будет ее безопасность – подавление «конкурентов» – стремление к недопущению ситуации, чтобы иные доктрины стали системами – чтобы они вдруг не обзавелись собственной онтологией (метафизикой) и не наращивали культо-хозяйственные практики. В этой логике (тенденции), на наш взгляд, находятся поправки «пакета Озерова-Яровой», а вот избирательность правоприменительной практики говорит об обратном – о разбалансированности в понимании единства правового поля и пространства. Обращая внимание на совокупность событий в религиозной сфере страны, затронувшей по большей части её наиболее уязвимый сегмент – новые религиозные движения (НРД), как бы Вы определили происходящее – что это за явление? А.Т.: Есть такая иллюзия, что если иметь полный контроль над воспитанием и информацией, которую люди получают, то рано или поздно все получатся такими, какими нужно. Те, кто занимался полевыми исследованиями в религиоведении или читал их результаты, знают, что нередки случаи, когда люди часто ходят в церковь, ставят свечи, но в Бога не верят. Это как нельзя лучше иллюстрирует ограниченные возможности воспитания. Есть то, что человеку либо присуще, либо нет, и если нет, то ничего с этим не поделать. Мне представляется, что законодатели смотрят на НРД как на какую-то ошибку природы, которую, как сорняк, нужно выполоть и всё будет хорошо. В условиях религиозного многообразия пребывающий в духовном поиске человек выбирает ту систему взглядов, в которой ему наиболее комфортно. Лишённый этой возможности, он может и примет условную ортодоксию, но её трактовки не будут находить в нём отклика – будут его угнетать, заставлять чувствовать себя каким-то неправильным и, рано или поздно, приведут к классическому сектантству или еретичеству. Даже если законодательная и судебная системы прибегают за помощью к экспертам-религиоведам, что они могут с них спросить – лишить их поля исследования? Та же саентология, о которой так много говорят и пишут в последнее время, являет собой немаловажное для религиоведческих исследований явление, ведь это религиозно-философское учение пережило своего основателя и продолжает существовать без него уже довольно долгое время. Это – редкий случай, чем, на мой взгляд, он, в частности, и интересен. В.Ш.: В контексте означенных проблем обращает на себя внимание, если можно так сказать, «бездействие» Межрелигиозного Совета России, в состав которого, как известно, не входят НРД. Можно ли полагать, что представители традиционных религий не видят за этой столь вульгарной правоприменительной избирательностью угрозы в ограничении хозяйственных свобод и статуса своих религиозных объединений – ведь недалек тот час, когда Верховные или Конституционный Суды дадут рекомендации по итогам обобщения судебной практики? А.Т.: Вильям Владимирович, думается, что представителям традиционных религий не о чем беспокоиться, поскольку в современной России работает принцип quod licet Iovi, non licet bovi. Можно сколько угодно декларировать равенство всех перед законом, но, к несчастью, мы живём в иных реалиях. Очевидно же, что эти законы – «поправки Яровой-Озерова» – разрабатывались не для традиционных религий и конфессий – к ним и нет пока особых планов их применять. Может небольшие исключения и есть, но едва ли они грозят перерасти к нечто серьёзное. В.Ш.: Не менее деликатной и напрямую связанной с последним, частным, вопросом является проблема базовой дефиниции – что есть «религия», и это даже не в аспектах развития «модных» концептов секулярности-постсекулярности, постмодернизма и/или полионтологизма, «Бог умер» или «смерти автора» – нет. Очевидно, что религия, религиозное мировоззрение в широком смысле – это один из уровней мышления (сознания) наряду с мифологическим и сциентистским, а о ней, о религии как феномене, рассуждают как о субстанциональном… Но есть ли на деле то, что может лежать в основе того, что мы всё еще именуем религией, и даже институциализировали? Если допустить, что сегодня, как и 100 лет назад, Мир находится еще только у самого порога перед комнатой, где будет вестись дискуссия о принципах нового миропорядка, то в контексте этого разговора, как бы Вы определили, что такое Религия и, если не учитывать политическую спекулятивность (вечные/общечеловеческие ценности, «духовные скрепы»), благодаря чему или вопреки чему она сможет сохранить свое место в системе нового миропорядка? А.Т.: Я определяю религию как историческую связь человека с миром непознанного и многочисленные продукты этой связи. Историческая она потому, что концептуальное содержание представлений о священном переходили от религии более ранней к религии более поздней даже в тех случаях, когда такая связь отрицается. Многие недоумевают, мол, уже XXI век – почему же религия до сих пор существует? Всё просто: потому что до сих пор существует непознанное. Смерть – это непознанное. Содержание понятия Бог (которое именно с большой буквы) находится в сфере непознанного, поэтому, кстати, спор между теизмом и атеизмом, с моей точки зрения, не имеет смысла. Ну а священные предметы, писания и обряды – это как раз продукты, о которых говорится в определении. В плане соотношения познанного и непознанного меня очень вдохновляет ассоциация с айсбергом – его над и под водной частями; так что, каким бы ни был миропорядок, полагаю, религии всегда в нем найдётся место. А вот о мифологическом я бы говорить не стал. Считаю, что этот термин переэксплуатирован. При сегодняшнем уровне развития археологии, этот греческий шаблон ничем не помогает понять ни египетскую религию, ни шумерскую, ни неолитические верования – он только мешает. Зато он активно используется в мировоззренчески ангажированных дефинициях, намекающих на примитивизм и абсурдность религии. Прошу прощения, если это, может быть, звучит резко, но таково моё мнение. В.Ш.: Спасибо – очень интересные и, похоже, продуктивные идеи. Артём Игоревич, если позволите. хотел бы затронуть и еще одну узко-профессиональную тему – об экспертном уровне – знаний и статусов. Как Вы полагаете, не сыграет ли с нами в очередной раз злую шутку пресловутый человеческий фактор, когда в условиях крайне высокой политизации, какую мы наблюдаем в религиозной и этнополитической сферах, теологи начнут рядиться в религиоведов, а религиоведы в теологов, чтобы числится экспертами – для многих ведь грань между этими отраслями науки не очевидна, а многие её настойчиво стали игнорировать: академическая среда, как известно, это не какие-то «марсиане», а обычные наши сограждане, которые давно и хорошо умеют выставлять «нос по ветру» еще задолго до самого поветрия… А.Т.: Вполне допускаю, что Ваши опасения не напрасны. Однако, такая предприимчивость, связанная с переходом из теологии в религиоведение и обратно, представляется мне, прежде всего, следствием низкого уровня финансирования этих областей. Меня, признаться, заботит несколько иной вопрос, но тоже связанный с Вашим – это сферы применения религиоведческого знания, а особенно те, где оно, скорее всего, применяться не должно. Я долгое время пытался понять суть и специфику подходов такой неоднозначной дисциплины как религиозная конфликтология. Чем больше я рассматривал её предметную область, тем больше убеждаюсь, что причиной так называемых религиозных войн была борьба за территорию, ресурсы или влияние, а религия больше использовалась как предлог и средство для настраивания армий. Быть может, это – спорный тезис, но таких вопросов, касающихся различных сфер применения религиоведения много. В.Ш.: Да, Артём Игоревич, проблема так называемой «религиозной конфликтологии» есть; на мой взгляд, её суть как и у «культурной дипломатии» в смысле «народной/публичной дипломатии» или у «культурной политики» в смысле «политики в сфере культуры». Природа конфликта – неспособность сторон понять источники, причины и условия противоречий. Религиоведам в роли специалиста-конфликтолога, третьей стороны, без профессиональных знаний (консультаций) теологов, культурологов, этнологов не обойтись; могут ли последние обойтись без религиоведов – на мой взгляд, с трудом; об этом мы не раз детально говорили. Но такого типа конфликты – частный случай, а их урегулированием все же дожны заниматься специалисты иного уровня – регионоведы и этнополитики, обладающие хорошей религиоведческо (теологической) подготовкой, о чем в свое время мы также говорили. Если же размышлять над причинами больших, фундатентальных, конфликтов какими являются войны, то нет – религия в них не «как предлог», а самое что ни есть предельное основание, ибо основание метафизической системы есть одновременно принцип легитимации и социально-политической модели конкретных обществ, которые выйдут из конфликта приладив/сблизив свои модели для будущего мирного сосуществования как части, пусть и различающиеся, но все же целого… Артём Игоревич, спасибо, что обратили внимание на этот острый аспект проблемы – она действительно имеет высокую степень актуальности, и о ней еще долго и много придется говорить. Но, если позволите, всё же хочу просить Вас сделать уточнение: если обозреть год ушедший с учетом исторической значимости и потенциала, какие из его событий Вы определите как значимые и какие тенденции/противоречия было бы хорошо, если бы получили развитие и состоялись? А.Т.: Если можно, отвечу про религиоведение. К сожалению, событие с отрицательным знаком бросило тень на события, которые хотелось отметить как положительные. Я имею в виду эскалацию конфликта вокруг религиоведческой экспертизы д-ра филос. наук Л.С. Астаховой, подогретую СМИ. В связи с этим учрежденное в прошлом году «Русское религиоведческое общество», призванное интегрировать коллег в профессиональную ассоциацию, может и не справиться с этой функцией. Будет очень жаль, поскольку это начинание, с моей точки зрения, было исключительно позитивным. Хотел бы выразить надежду на возобновление конструктивного диалога между всеми коллегами. В.Ш.: Да, понимаю и разделяю эти Ваши переживания. Артём Игоревич, спасибо, что затронули еще одну чрезвычайно актуальную для современного этапа религиоведения тему – профессиональных компетенций и ответственности, а по сути – проблему формирующегося этоса в российском религиоведении, о которой активно рассуждает проф. К.М. Антонов, и которая не так давно дискутировалась на страницах двух авторитетных изданий – журнала РАНХиГС «Государство, религия Церковь в России и за рубежом» и журнала философского факультета МГУ «Религиоведческий альманах». Я, например, не склонен драматизировать ситуацию и говорить о каком-то кризисе в российском религиоведении или конфликте – их попросту нет, а вот возникшие в сообществе озабоченности по ряду проблем, соединяющихся в одно ядро и/или восходящие к одному центру – да, эти моменты есть, и их нужно детально анализировать. Во что они превратятся – покажет время; на сегодня, как мы знаем, РРО выпустило заявление. Уважаемый Артём Игоревич, напоследок хотел бы обратиться с уже традиционной просьбой от имени наших студентов, составивших по итогам Дня Философии в РАНХиГС 10 вопросов, ответить на них – провести своего рода блиц. Итак: Какова природа Вселенной? А.Т.: Слегка перефразируя некоторые концепции из восточных религий, я склонен рассматривать её как уровень сна или реальность внутри сна, от которого можно пробудиться. Есть ли какое-то Высшее Существо? А.Т.: Мысль о его существовании не доставляет мне никакого дискомфорта, поэтому я не против. Каково место человека во Вселенной? А.Т.: Человек – собиратель опыта, который даёт ему взаимодействие с окружающим миром. Что такое реальность? А.Т.: Для меня это субъективное понятие, которым можно назвать любой пространственно-временной континуум, даже виртуальный. Что определяет судьбу каждого человека? А.Т.: Причинно-следственная связь. 6. Что такое добро и зло? А.Т.: Тоже субъективные, оценочные понятия, определяемые морально-нравственными представлениями. Почему наша жизнь такая, какая она есть? А.Т.: С одной стороны, это следствие уже созданных нами причин, а с другой – это идеальные условия для получения того опыта, к которому у каждого из нас есть подлинный интерес. Каковы идеальные отношения между личностью и государством? А.Т.: Когда внутри государства возможна свободная и независимая личность, и она не нуждается в защите себя от государства. Что такое любовь? А.Т.: В отличии от понятия «Бог», значение понятия «любовь», возможно, и не находится в сфере непознанного, но я не претендую на то, что мне оно ведомо. 10. Что происходит после смерти? А.Т.: Верю в круг перерождений. В.Ш.: Уважаемый Артём Игоревич, еще раз благодарю Вас за этот увлекательный и много обещающий диалог – рад знакомству с Вами и очень надеюсь на дальнейшее конструктивное взаимодействие. А.Т.: Благодарствую и Вас, уважаемый Вильям Владимирович! Взаимно – надеюсь, что популяризация и празднование Дня религии также станет доброй традицией в нашем профессиональном сообществе и не только. http://igsu.ranepa.ru/news/p38655/ Трекбеки/Пинги Религия на авансцене истории: Всемирный день Религии в РАНХИГС • ИГСУ РАНХиГС (МИГСУ) - […] Интервью с Артёмом Тюриным: «Новой религиозности, в том числе нетрадиционной, найд… […]
  5. 29 февраля 2016 Анна Натитник — старший редактор «Harvard Business Review — Россия». В последнее время уровень агрессии в обществе постоянно растет: любое инакомыслие или непривычное поведение вызывает у людей в лучшем случае раздражение. С чем это связано, почему мы с готовностью находим себе новых врагов, с какими проявлениями агрессии сталкиваемся каждый день и как с этим бороться, рассказывает Сергей Николаевич Ениколопов — кандидат психологических наук, руководитель отдела медицинской психологии Научного центра психического здоровья, ведущий научный сотрудник кафедры психологии личности факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова. Давайте сразу определим основные понятия, которые будем использовать: агрессия и насилие. Какая между ними связь? Агрессия — это мотивированное нанесение вреда. Иногда к этому определению добавляют «…человеку, который не желал бы с собой подобного обращения». Но, по-моему, такое уточнение неверно, поскольку оно автоматически исключает аутоагрессию и суицид. Слово «мотивированное» очень важно: агрессивное действие всегда намеренное, а не случайное. Поэтому даже бездействие — ­например, когда человек, умеющий плавать, сидит и смотрит, как кто-то тонет, — проявление агрессии. Насилие — также мотивированное действие, однако это не нанесение вреда, а принуждение. Мы все в той или иной мере жертвы насилия: родители загнали нас в школу, научили завязывать шнурки, пользоваться ножом и вилкой. Все это было нам навязано, пусть и из лучших побуждений. Мы часто путаем агрессию и насилие, ведь эти явления тесно связаны и даже в языке иногда отражаются неверно. Скажем, обычно говорят «семейное насилие», хотя речь идет об агрессии. Ученые эти понятия разводят, однако в каждодневном общении в этом нет смысла: мы и так отлично понимаем, о чем идет речь. Правильно ли я понимаю, что на другом полюсе от агрессии находится толерантность? Да, или, иными словами, терпимое отноше­ние друг к другу. Чаще всего мы неосознанно ведем себя терпимо: с сослуживцами, со знакомыми, с прохожими. Даже если они нам не нравятся, мы на них не набрасываемся. Это бытовое проявление толерантности. В последнее время стали много говорить об этнотолерантности. Но не стоит забывать, что эта проблема не новая. Занимаясь ею, нужно учитывать опыт империй, ведь империя всегда полиэтнична, а имперское мышление — толерантное. Взять ту же Российскую империю: армией командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, шефом полиции, отвечавшим за национальную безопасность, был Александр ­Христофорович Бенкендорф. Люди понимали, что не в национальности дело. Как только имперское мышление дает сбой, наступает крах империи. Так что в этом отношении у нас идеальная страна для полевых исследований. Какова функция агрессии? Это один из эффективных способов защитить свое «я», свои границы. В сложной ситуации у нас три варианта защиты: бегство, атака и ступор. Ступор изучен хуже всего. Я знаю много жертв уголовного насилия, которые хотели бы убежать или закричать, но не могли. Два других варианта — активные: убежать или уничтожить источник угрозы. Когда у человека высокая температура, его все раздражает, но не потому, что все вокруг плохое, а потому что плохо ему самому. Агрессия в этом смысле как градусник: температура есть, а что за болезнь — непонятно. Если человек агрессивен, нужно выяснять, что с ним не в порядке. Агрессия — показатель неблагополучия. Собственного или среды? И того, и другого. Один из индикаторов уровня агрессии и благополучия страны в целом — количество корыстных убийств и самоубийств. Например, в 1967—1969 годах этот показатель у нас резко упал, в 1990-е вырос вдвое, а сейчас вновь снижается. Однако надо учитывать, что общество реагирует на меняющуюся ситуацию с некоторой задержкой. Так что спад убийств в конце 1960-х — это реакция на социальный оптимизм начала шестидесятых, а нынешняя ситуация — следствие стабильных 2000-х. Можно ли сказать, что агрессия — оружие слабого? Да, но только не физически слабого, а человека со слабой «я-концепцией», идентичностью. При этом она может быть оружием человека как с низкой самооценкой, так и с высокой. Само­влюбленные люди часто ведут себя агрессивно, поскольку видят в окружающих угрозу своему нарциссизму. Для женщины, считающей себя самой красивой, опасность представляют мужчины, не обращающие на них внимания, и хорошенькие девушки. Они — источник угрозы, и их нужно тем или иным способом уничтожить. Как показало одно из наших исследований, в межнациональном конфликте наиболее агрессивно ведут себя люди, низко ­оценивающие свою нацию. Эпиграфом к этому исследова­нию могут стать слова Гилберта Кита Честертона: «Все хорошие люди — интернационалисты, все плохие — космополиты, поэтому каждый должен быть националистом». Националист (без шовинизма!) — это патриот, он высоко оценивает свою нацию, уверен в себе, терпим, толерантен и, следовательно, может вступать с представителями других культур в хорошие отношения. Напротив, тот, кто не уверен в себе и невысоко ставит свою культуру, обычно агрессивен по отношению к сильнейшим. Скажем, те, кто не считает американцев лучше себя, относятся к ним спокойно, кто считает (пусть и не признается в этом), постоянно на них нападает, хотя бы на словах. С помощью агрессии люди и нации с заниженной самооценкой заявляют: «мы ничуть не хуже». Так ведет себя, например, ИГИЛ. Мы тоже с готовностью подхватываем спускаемый сверху образ Америки как врага, потому что не можем осознать, кто мы: у нас плохо с самооценкой. Мы подхватываем образы и других врагов. По ощущениям многих людей, уровень ­агрессии в России вырос в связи с событиями на Украине. Кажется, Камю сказал: люди, которые голосуют за коммунистов в Париже, не так любят жителей Москвы, как ненавидят жителей Парижа. В России многие ненавидят себя, соседей, страну. Удобно списывать на других собст­венные неудачи и никчемность. У нас много людей, не вписавшихся в новую действительность: Россия в каком-то смысле уникальна — за время жизни одного поколения она перешла из одной формации в другую. При этом до сих пор у нас нет ответа на вопрос, справедливо ли было поделено богатство — и одни озолотились, а другие обеднели. Это опять же приводит к недовольству и агрессии. Масла в огонь подливает телевидение, показывающее жизнь богатых, преуспевающих. Люди чувствуют себя неудачниками, озлобляются. И тут им дают возмож­ность выпустить пар, предлагая черно-белую картинку: вы за Украину или за Россию? Это простой выбор — никто не хочет думать о нюансах. Каков уровень агрессии в России по сравнению, скажем, с Европой? Опять же по ощущениям, он гораздо выше. Конечно, выше, хоть и не намного. Это важно понимать, например, тем, кто предлагает разрешить россиянам носить оружие. Не надо поощрять людей в агрессии, если они и так высоко агрессивны. С другой стороны, если бы не агрессивность, победили бы мы во Второй мировой войне? Думаю, нет. Мы бы недолго продержались — как французы, которые еще в XIX веке во время наполеоновских войн «выбили» у себя всех агрессивных. Как измеряется уровень агрессии? Чтобы проводить меж­страновые сравнения, нужна универсальная методика. За основу берется часто исполь­зуемый американский опросник ­Басса-Перри, в котором фигурируют четыре показателя: гнев, враждебность, физическая агрессия и вербальная агрессия. Разные страны используют его с поправкой на свои национальные особенности. Мы адаптировали эту методику, оставив всего три показателя: у нас, как и в ряде других европейских культур, физическая и вербальная агрессия не различаются. Американцы — нация вербальная: США создавали люди с разным менталитетом и темпераментом, и, чтобы они могли правильно понимать друг друга, ­появилась традиция все проговаривать. Американцы спокойно рассуждают о том, о чем у нас не принято даже заикаться. Так что если американец обещает оторвать вам руки-ноги, едва ли он воплотит свою угрозу в жизнь — он лишь сообщает о своем к вам отношении. А у нас «пацан сказал — пацан сделал»: если вас грозятся покалечить, стоит быть начеку. Как в России в целом отно­­­сятся к проявлениям агрессии и ­насилия? Чтобы исследовать легитимизацию насилия (как человек или группа людей принимает насилие и агрессию), мы создали собственный опросник. Мы исследовали три сферы: семью, политику и спорт. Выяснилось, что жители России не передают государству право на насилие. Они не верят власти и предпочитают разбираться со всем самостоятельно. Об этом говорит хотя бы тот факт, что люди не сообщают об огромном количестве ­насильственных преступлений, ­полагая, что ­государство не найдет или не накажет преступника. Обычно право на насилие властям дают граждане правовых стран, у нас же государство само забирает себе это право. В отличие от политики, мы вполне приемлем агрессию и насилие в спорте и в еще большей степени — в семье. В России допустимо наказывать ребенка, бить жену, мужа. В семейной жизни насилие у нас применяется очень широко. Мы также выяснили, что люди, которые легитимизируют насилие во всех трех сферах, с ­большей вероятностью совершают насильственные преступления. Обусловлена ли агрессивность генетикой? Степень агрессивности определяется разными факторами, в том числе генетическими. Их можно условно распределить по уровням: нижний — наследственность, далее — гормональный фон (количество серотонина, тестостерона), затем — воздействие внешних факторов, скажем стресса или алкоголя. Верхний уровень — воспитание, обучение, культура. Высокоагрессивные люди, научившиеся контролировать себя, могут найти мирный способ выпускать пар — скажем, с помощью спорта. Они выкладываются на тренировках, на соревнованиях, а в жизни ведут себя кротко и тихо, и никто даже не догадывается, что они могут быть агрессивными. Могли бы вы привести примеры того, как культура влияет на проявление агрессии? Исследователь проблем мира и насилия Йохан Галтунг выделил три формы насилия: прямое (убийство, репрессии и т. д.), структурное (всевозможные формы геноцидов, эксплуатации) и культурное (все, что оправдывает насилие). Мы удивляемся, почему фашисты вдруг стали уничтожать евреев и немецкая нация легко пошла у них на поводу. Так вот за этим стояла немецкая наука, которая все это обосновывала, и люди ей верили. Любые дефекты культуры отража­ются на нашем поведении. Один из них, свойственный России, — снисхождение к пьяному: мы прощаем ему неправомерные действия, в том числе семейное насилие. Другой дефект, также сказывающийся на семейном насилии, есть в культурах многих стран. Это отсутствие иерархических отношений между людьми, которое провоцирует борьбу за первенство. Ошибочно полагать, что только мужчина бьет женщину, — наоборот бывает даже чаще. В странах, сохранивших иерархию (например, восточных и южных), семейного насилия почти нет. Представители традиционных культур понимают, у кого какая роль в обществе, и это ­сдерживает ­агрессию: зачем ­кому-то что-то доказывать, если все и так знают свое место? Когда этой структуры нет, растет, например, количество изнасилований, потому что основной мотив насильников — власть, подкрепление собственной самооценки. Рост количества изнасилований и негативное отношение к женщине в целом вызваны еще одной культурной особенностью многих стран — использованием женского образа в неожиданных целях, например, рекламных. Изображение красивой женской ноги может служить рекламой пылесосу и даже шагающему экскаватору. Человек из субъекта превращается в объект, и обыватель привыкает к тому, что между металлическим предметом и женщиной нет никакой разницы. Как религия связана с уровнем агрессии в обществе? Обычно считается, что религия снижает общий уровень агрессии. В то же время — и эта точка зрения вызывает озабоченность — она способствует росту ксенофобии, интолерантности, потому что агрессия к «своим» ниже, чем к «чужим»: чужак всегда опасен. Я видел одну работу, показывающую, что, как это ни парадоксально, из всех христиан наименее агрессивные по отношению к другим — православные. Но исследование проводилось не у нас, так что речь идет о греках, сербах. Исследование агрессии двух категорий мусульман и православных (неофитов, то есть недавно обратившихся к религии, и тех, кто всю жизнь был религиозным), которое я проводил, показало интересную вещь. Выяснилось, что неофиты — авторитарные, высокоагрессивные, враждебные и радикальные, а «воцерковленные», наоборот, толерантные. Чем это объясняется? Все изменения в «я-концепции» ведут к агрессии. Когда человек переходит в новую конфессию или ипостась, он становится святее Папы ­Римского и всем это доказывает. ­Вспомните ранних большевиков и нацистов, упивающихся чувством собственного превосходства. Не случайно и мулл, и православных священников убивают не представители другой религии, а свои, считающие себя истинно веру­ющими. Неофит опасен. А человек, для которого религия или идеологема всегда были частью его «я», уверен в себе и никому ничего не доказывает. Говоря об агрессии, вы приводили в пример убийства, само­убийства, изнасилования. А какие есть скрытые, неочевидные формы агрессии? Одна из латентных форм агрессии — буллинг, то есть травля одного из членов коллектива. О буллинге часто говорят применительно к школе, но он распространен и в армии, и на рабочем месте. Еще одна форма, которую у нас мало изучают, — моббинг, или групповая агрессия, цель которой — выжить человека из коллектива. Орудия косвенной агрессии — злые шутки, доносы, сплетни, намеки. Из-за смены полоролевых отношений и исчезновения иерархии, о котором я говорил, косвенная агрессия часто направлена на женщин: существует множество незаметных (и поддерживаемых начальством) способов «поставить сотрудницу на место». Руководству и работодателю наверняка может быть выгодна неявная агрессия в коллективе. Иногда — да: она позволяет начальнику манипулировать людьми, держать их в тонусе, стимулировать конкуренцию («не зажиреете у меня», «побегаете», «вы с Ивановой никогда не подружитесь, я буду то одну поощрять, то другую, и вы будете как две пришпоренных лошади»). Некоторым руководителям агрессия в коллективе позволяет почувствовать собственную значимость: люди приходят к ним как к третейскому судье, плачутся в жилетку. Даже школьные учителя «играют» на детской агрессии. Исследование буллинга в школе показало, что многие из них делают вид, что не замечают этого явления, а на деле активно его используют: у них тишина в классе, все работают, потому что знают, что на задней парте сидит Иванов, который, если что, врежет по лбу. Однако по большому счету ­агрессия, особенно направленная против талантливых сотрудников, мешает работе. Если речь идет не о конвейерном производстве, работодателю выгодно иметь в коллективе ярких, творческих людей. Японцы, например, специально устраивают своего рода бюро рационализаторов и изобретателей и убеждают сотрудников, что «высовываться» полезно, что нужно проявлять себя, быть индивидуальностью. Так что руководителям, вместо того чтобы проводить тренинги по сплоченности, стоило бы разобраться, почему их подчиненные не сплочены. Можно ли сказать, что от скрытой агрессии страдает определенный тип людей? С одной стороны, это неагрессивные люди, которые не могут за себя постоять. Они часто оказываются козлами отпущения: те, кто их унижает, чувствуют единение друг с другом. С другой стороны, жертвами могут стать люди с высокой самооценкой, сильные, успешные — объекты зависти. Иногда они переоценивают собственные силы и ведут себя, с точки зрения менее удачливых товарищей, нагло и вызывающе. Противостоять агрессии они не могут, потому что нападают на них большой группой. То есть бороться с такими проявлениями агрессии, особенно в трудовом коллективе, бесполезно? Зачастую да. Можно, конечно, сделать вид, что ничего не происходит, но долго так не протянешь. В некоторых случаях проще уйти. Но, прежде чем уходить, нужно разобраться, почему на вас нападают. Может, ваши обидчики спелись и любой чужеродный элемент вызывает у них отторжение? Может, вы талантливее и они понимают это? Может, вы сами сплетник и нехороший человек? А может, вы всем навязываете свою дружбу или, наоборот, держитесь особняком? Нужно ответить для себя на этот вопрос, ведь жизнь показывает, что мы склонны вновь наступать на те же грабли. Как, по-вашему, можно снизить агрессию в обществе? Все начинается с воспитания, в первую очередь культурного. Человек должен понимать, что Федор Михайлович Достоевский, когда писал о Раскольникове, не призывал убивать старушек. В школах нужно учить коммуникации, чтобы дети умели слушать, понимать собеседника, чувствовать его настроение. Чтобы они научились ценить разнообразие культур и уважать чужие традиции, чтобы поняли, что никому нельзя навязывать свои принципы и идеалы, — иначе произойдет катастрофа. Необходимо также правильное патриотическое воспитание, исключающее шовинизм и допускающее ироническое отношение к себе и своей культуре. Самоирония и юмор очень важны для снятия агрессии. Человек, не обладающий чувством юмора, опасен для окружающих. Большую роль в становлении личности играет социализация. Раньше она проходила во дворе: дети общались с друзьями разного возраста, наблюдали за ними, учились у них. Сейчас мы по большому счету ­потеряли двор, и социализация проходит только в школе, с одноклассниками. Из-за этого дети не усваивают важных программ поведения и не знают, как поступать во многих жизненных ситуациях. Если говорить об агрессии, то это особенно опасно для девочек: у них нет социализации агрессии. Грубо говоря, их не учат драться. А ведь когда учишься драться, узнаешь ограничения, правила: до первой крови, лежачего не бить, двое в драку — третий отходит и т. д. Поэтому современные девочки часто оказываются агрессивнее мальчиков, они не понимают, что такое жестокость и насилие. Так что для них нужны специальные обучающие программы. Снизить уровень агрессии в обществе могут также СМИ, в частности телевидение. Известно, что просмотр фильмов, демонстрирующих насилие, «убивает» эмпатию и задает сценарность поведения. Поэтому необходимо понизить градус жестокости на телеканалах. В этом смысле показателен опыт США. В 1960—1970-е годы там больше 70 процентов экранного времени было отдано показу насилия. И только в 1980-е насилие было выдавлено на кабельные каналы. Этому способствовали раскрученные властью слушания в Конгрессе. Но поскольку в Америке работает механизм обратной связи, на кабельных каналах процент насилия также сокращается: зрители жалуются на засилье жестокости, и рекламодатели уходят с этих каналов. Очень важно, чтобы нечто подобное произошло и у нас. http://hbr-russia.ru/karera/lichnye-kachestva-i-navyki/a17243/
  6. 8 апреля 2016, 14:17 Терроризм также далек от истинной религии, как Бог от сатаны. Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». Сегодня Zakon.kz завершает с ним серию интервью на тему: информационная война и терроризм. - Как вы думаете, Руслан Самарханович, являются ли СМИ четвертой властью и каков их потенциал в борьбе и профилактике с терроризмом и религиозным экстремизмом? - На мой взгляд, СМИ не четвертая власть, а первая. СМИ - это инструмент бесструктурного управления обществом, власть без официальной вывески. Не случайно главный пропагандист третьего рейха доктор Геббельс утверждал, что одно толковое журналистское перо может быть эффективнее корпуса дипломатов и бронетанковых дивизий. По данным Министерства по инвестициям и развитию в Казахстане на начало 2015 года действовали 2695 СМИ. Безусловно, это мощная сила, способная серьезно влиять на массовое сознание, в том числе в вопросах религии, поэтому журналистам при освещении данных вопросов следует соблюдать профессиональную этику и политкорректность. К сожалению, во время ряда терактов, имевших место в Казахстане в 2011-2012 годах некоторые журналисты в погоне за сенсацией вольно или невольно способствовали нагнетанию атмосферы страха и паники в обществе. Достаточно вспомнить заголовки «Кровавая бойня в Шубарши...», «Рэмбо из Тараза» и другие. Нам нельзя забывать, что информационные провокации могут стать катализатором протестных настроений вплоть до проявлений терроризма. Помните, несколько лет назад были марши протеста мусульман в разных странах, в том числе в Европе и Америке. Эти события широко освещались мировыми новостными агентствами. Поводом к протестным шествиям послужил показ по телевидению фильма режиссера Накула Басили «Невинность мусульман», где Пророк Мухаммед был представлен как человек жестокий, алчный, бездуховный. То есть были оскорблены религиозные чувства мусульман. Это привело не только к маршам протеста, но, к сожалению, и к погромам в некоторых странах посольств США и Израиля, повлекшим гибель дипломатов. Не исключено, что в толпе были провокаторы. Или вспомним заочный смертный приговор, вынесенный лидером иранской революции Айтоллой Хомейни 14 февраля 1989 года автору так называемых сатанинских стихов Салману Рушди. В его сборнике также было усмотрено оскорбление образа Пророка и дискредитация ислама в целом. Салман Рушди до сих пор вынужден скрываться в изгнании, опасаясь возмездия. Долгие годы его безопасность обеспечивала английская разведка. Или трагедия в Париже, когда карикатуры на Пророка в журнале «Шарли Эбдо» спровоцировали теракт. Недавно была озвучена информация, что незадолго до этих событий у журнала сменились хозяева, его выкупили представители семьи Ротшильдов, владельцы многих мировых масс-медиа. Очевидно, определенным глобальным управленческим центрам выгодно провоцировать людей, считающих себя последователями ислама, на крайние формы поведения, которые, согласно определению, и являются экстремизмом, а в насильственной форме – терроризмом. - В западных СМИ все чаще муссируется термин «исламский терроризм». Значит, исламофобия – тоже продукт информационной войны? - Термин «исламский терроризм» - своеобразный информационный фантом, модный информационный тренд, который появился в информационном поле сравнительно недавно, лет через тридцать после военных действий СССР в Афганистане, когда США стали демонстрировать свою активность в борьбе с Аль-Каидой. Например, газета «Кристиан сайнс монитор», принадлежащая религиозной организации «Первая церковь Христа», пишет: «Довольно странно, что никто иной, как западные спецслужбы первые ввели в обиход такие термины, как «Аль-Каида», «джихадизм». Целью исламофобии является демонизация мусульман в глазах мирового сообщества, профанация ислама как религии мира, и, соответственно, дискредитация Корана как доктрины. Давайте задумаемся: сегодня в мире насчитывается 1570 миллионов мусульман, из них лишь мизерный процент, примерно 0,001% вовлечены в структуры международного терроризма. Однако мировые СМИ различными информационными приемами пытаются создать впечатление о причастности всех мусульман к насилию и терроризму. Проще говоря, раздувают из мухи слона. Как заметил турецкий мыслитель Гюлен, «мусульманин не может быть террористом, а террорист не может быть мусульманином». В разнообразном арсенале приемов информационной войны часто используется прием умалчивания. Это когда активно распространяется один аспект информации, но в то же время другой аспект умалчивается. Именно этот прием умело применяется ведущими мировыми СМИ. - Какую информацию, по-вашему, умалчивают западные СМИ? - К примеру, пытаются внушить, что терроризм – это порождение ислама и при этом умалчивают, что терроризм существовал задолго до возникновения религии ислам, а с его появлением далеко не всегда терроризм имел отношение к мусульманам. Вот смотрите. Первыми в истории человечества террористами, еще за несколько веков до возникновения ислама, были зилоты в Иудее (1 век от Рождества Христова) - борцы за чистоту веры. Они осуществляли террор против римлян – язычников и их пособников. И лишь спустя шесть веков, с возникновением ислама, появились другие борцы за чистоту веры - хариджиты, которые во времена правления Али убивали его сторонников, объявляя их вероотступниками. Также задолго до появления ислама, с 1 по V век н.э. на территории, занимаемой современным Израилем, террор практиковали викарии. Они боролись против римлян за автономии своих провинций. Древняя Спарта контролировала территорию Греции за счет регулярного террора против илотов – древнегреческих крестьян. В истории Древнего Рима одно из первых упоминаний о государственном терроре связывают с именем диктатора Луция Корнелия Суллы, который утвердил «проскрипции» - списки лиц, объявленных вне закона на территории Римской империи. Любой гражданин Рима, убивший указанного в «черном списке» человека, получал половину имущества убитого. В 12-13 веках возникла, по сути, террористическая концепция «монархомахия»: на фоне борьбы Рима с королевскими династиями Европы религиозные авторитеты католической церкви обосновали правомочность убивать монархов подданными. Робеспьер (настоящее имя Рабат) - лидер Великой Французской революции санкционировал массовый террор. Якобинцы первыми ввели в оборот термин «террор» и сами с гордостью называли себя террористами. В ответ последовал террор жирондистов. Так, в июле 1793 года французская аристократка Шарлотта Корде заколола кинжалом члена Конвента, председателя Якобинского клуба Жана Поля Марата. В 1820 году в Италии на Сицилии зародилась мафия для борьбы с монархией Бурбонов. Одновременно на юге страны возникло тайное братство карбонариев. В России члены террористической организация анархистов «Народная воля», сторонники Михаила Бакунина и Сергея Нечаева 1 марта 1881 года убили царя Александра II. Революционерка Вера Засулич также объявила террор в качестве основного метода политической борьбы. Продолжить? Если говорить о современном терроризме, где так же не было участия мусульман, то это баски в Испании, это Ирландия – Ольстер, противостояние католиков и протестантов, террористическая ирландская организация (ИРА). Это «красные бригады» в Европе, взрывы в метро в Италии в 70-е годы, похищение и убийство премьер-министра Альдо Моро. За этим стояла подпольная группа «Гладиус» в составе масонской организации Ложа Пи-2. Это лишь некоторые исторические факты терроризма, о которых «забывают» и умалчивают ведущие западные СМИ. Однако при этом ими активно муссируется тема «исламского терроризма», в общественное сознание внедряется исламофобия. Между тем, ислам - это интегральная форма монотеизма, то есть доктрина, вобравшая в себя и синтезировавшая все передовое из других религиозных концепций и традиций. Но при этом ислам – это религия, а не политическая идеология, и необходимо различать эти понятия. Итак, Cui prodest? Кому выгодно дискредитировать Коран и ислам? Выгодно ли это мусульманам? Нет! Ведь терроризм, с которым хотят связать ислам и мусульман, ничего не дает ни исламу, ни мусульманам. - Кому тогда мешает ислам? - А давайте посмотрим, в каких регионах активно проявляется терроризм? Ответ очевиден - в регионах, богатых углеводородными и иными ресурсами. Это Латинская Америка, Персидский залив, Ближний и Средний Восток, Центральная Азия. В чем тогда вина мусульман, о которой постоянно твердят зарубежные СМИ, спросите вы. А в том, что они преимущественно расселены в зонах, богатых углеводородными и другими стратегическими ресурсами. Как в басне Крылова, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Цель глобальных управленческих центров очевидна - ограничить доступ конкурентам к богатым ресурсами регионам через создание «управляемого хаоса» чужими руками. Доктрина «управляемого хаоса» - это разработка «Ренд Корпорейшн» – мозгового центра разведки ВС США. Что касается Ближнего Востока и Центральной Азии, то здесь реализуется доктрина адмирала Альфреда Мэхэна. Ее суть – в доминировании морской цивилизации над сухопутными цивилизациями, а стратегия заключается в обеспечении контроля над регионами, обладающими большими запасами стратегических ресурсов и отсечении от них главных конкурентов путем создания, так называемого, пояса нестабильности через организацию «управляемого хаоса» чужими руками. Например, сегодня руками многочисленных враждующих между собой мусульманских группировок на Ближнем Востоке лишен доступа к нефти Китай, который получал здесь 60 процентов нефти от своих экспортных контрактов. - А какие сценарии разрабатываются непосредственно в нашем регионе - Центральной Азии? - В Центральной Азии, так называемый, пояс нестабильности предполагается организовать по оси: Афганистан – Таджикистан – Туркмения – Кыргызстан – Казахстан - Синьцзян. Не случайно у границ Туркменистана и Таджикистана дислоцируются боевики «исламского интернационала», прибывшие из зоны Вазиристана и Афганистана. Известно, что некоторые из них присягнули лидерам ДАИШ. Порядка 30 процентов нефти, получаемой Китаем, составляет каспийская нефть, то есть иранская и наша казахстанская нефть. К тому же Казахстан, наряду с нефтью и газом, обладает целой палитрой полезных ископаемых. И кому-то это не дает покоя. Соответственно, следуя той же логике, не нужно исключать возможности попыток реализовать аналогичные сценарии чужими руками, а именно руками «спящих террористических ячеек» и в нашем регионе. При этом геополитические интересы по вытеснению конкурента - Китая из нефтеносной зоны в целях их маскировки, как и в других регионах прикрываются псевдоисламской фразеологией. - С какими источниками и партнерами работают в основном казахстанские информационно-разъяснительные группы для профилактики религиозного экстремизма и терроризма? - В своей деятельности они главным образом опираются на Комитет по делам религий Министерства культуры и спорта, который постоянно проводит различные конференции, семинары-тренинги, выпускает разнообразную методическую литературу, видеопродукцию и так далее. Также сотрудничают с республиканским общественным объединением «Ветераны органов КНБ РК», с председателем которого Бекназаровым Кенжебулатом нас связывает давний творческий союз по созданию цикла документальных фильмов «Незримый фронт». За плечами каждого из ветеранов - богатейший практический опыт в вопросах противодействия угрозам, о которых мы сегодня говорим, и это для нас большая помощь. - Итак, резюмируя сказанное: что должна знать наша молодежь о религиозно-мотивированном терроризме? - Геополитическую подоплеку данного процесса. Сегодня международный терроризм превратился в удобную дезинформационную вывеску для реализации определенными силами своих бизнес интересов. За каждым актом террора стоит банковский чек. Терроризм также далек от истинной религии, как Бог от сатаны. Говоря словами турецкого философа Харуна Яхья (Аднан Октар), «терроризм не что иное, как сатанинский ритуал кровопролития». Торгын Нурсеитова Публикация в "Закон KZ" № 3 от 2016 г.
  7. Руслан Иржанов: Кому выгодно растлевать, развращать молодежь... 6 апреля 2016, 17:03 Сегодня мы все автоматически становимся участниками глобальной информационной войны. Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». Сегодня мы с ним начинаем на портале Zakon.kz серию интервью на тему: информационная война и терроризм, профилактика угроз. - Руслан Самарханович, учитывая вашу деятельность, вы тоже в каком-то роде являетесь участником информационного процесса, который многие эксперты называют сегодня информационно-психологической войной. Как вы думаете, действительно ли современный глобальный информационный процесс приобретает признаки и характеристики войны или здесь краски несколько сгущены? - Вы знаете, в голливудском фильме «Последний самурай» есть эпизод, в котором враги самурайского сословия – представители нарождающегося класса японской буржуазии взяли в плен молодого самурая. Его ставят на колени и обрезают ему косичку. При этом у юноши по щекам потекли слезы. Выражаясь на лексиконе самураев, он «потерял лицо», то есть проявил недопустимую для воина реакцию. Но для понимания всей драматичности этой ситуации необходимо знать, что косички издревле считались у самураев одним из символов их воинской доблести - как часть боевого костюма или, например, как самурайский меч. Поэтому обрезать самураю косичку означало нанести ему смертельное оскорбление. Думаю, уместно рассказать и о случае, который произошел в средневековой Японии. Однажды в среде самурайского сословия распространилась информация о том, что готовится к подписанию указ императора, согласно которому самураев обяжут обрезать свои косички. Новость вызвала возмущение в воинском сословии и самураи решили выразить свой протест против намерения императора. При этом соблюдая принципы кодекса чести «Бусидо», главным из которых была преданность правителю, самураи не могли позволить своему возмущению вылиться, например, в акцию неповиновения или организацию восстания. Поэтому форму протеста выбрали в чисто самурайской традиции: три тысячи отборных воинов из древних прославленных родов вышли на площадь перед дворцом императора и совершили... массовый обряд «сеппуку», то есть сделали себе харакири. Позже выяснилось, что никакой указ об обрезании самурайских косичек с императором вообще не обсуждался. Мало того, во дворце впервые об этом слышали! - К чему вы это? - Эта история - яркое свидетельство эффективности внедрения дезинформации в определенную среду в форме слухов и целенаправленного информационного воздействия на конкретную социальную группу. Мы видим, что с помощью грамотно проведенной информационной операции, без применения дорогостоящих военных действий и средств, была осуществлена своеобразная террористическая акция - физическое уничтожение (а в данном случае – самоуничтожение) цвета самурайского войска. Организаторами этой дезинформации достигнута важная военно-политическая цель – ослабление политического влияния в стране самурайского сословия. В качестве другого исторического примера информационной манипуляции сознанием и поведением социальных групп можно вспомнить события 1825 года в Петербурге. Тогда офицеры – «декабристы» вывели вооруженных солдат из казарм на Сенатскую площадь, призывая их бороться за Конституцию, которая обеспечит лучшую жизнь. После подавления восстания, выяснилось, что среди солдат, в основной массе вчерашних неграмотных крестьян, распространился слух, что «Конституция» - это жена брата царя Константина. И они взяли в руки оружие, чтобы свергнуть царя, а вместо него посадить на престол «Конституцию», которая, по их ожиданиям, была бы справедливой правительницей и удовлетворила бы чаяния солдат и крестьян. - То есть методы и приемы деструктивного информационного воздействия на массовое сознание в прошлом широко применялись? - Это однозначно. Нам необходимо донести до наших граждан, особенно молодежи, знания о том, что информационная война велась с древнейших времен, и сегодня важно иметь представление о методах и приемах информационных агрессий, опыт которых накоплен на протяжении столетий. Это позволит выработать определенные защитные алгоритмы. Не зря же говорят, новое - хорошо забытое старое. Военным историкам, например, известны наставления древнекитайского полководца Сунь-цзы, жившего еще 2,5 тысячи лет назад, в V1 веке до нашей эры. В своем трактате «Искусство войны» он посвятил специальный раздел приемам и методам информационно-психологического воздействия на армию и население противника. Подобные же инструкции по разложению чиновничьего аппарата противника содержатся и в трактате «Шесть секретных учений» средневекового китайского военного стратега Тай-Гуна, слывшего непобедимым полководцем. В древнем трактате японских шпионов «Ниндзюцу» («Искусство быть невидимым») наряду с методиками индивидуальной боевой подготовки лазутчиков существовал целый раздел, посвященный проведению тайных информационно-психологических операций, в том числе по дезинформации противника. Эти акции эффективно проводились ими в условиях вражды княжеств в раздробленной феодальной Японии. Есть и другие исторические свидетельства использования информации в качестве инструмента политического влияния. Допустим, в трудах античных историков Плутарха и Геродота сообщается, что правители древних государств, таких как Аккад, Шумер, Вавилон, Ассирия, Древний Египет, Древний Рим, античная Греция обладали тайными знаниями о методах воздействия на массовое сознание. Еще древнегреческий историк Фукидид говорил: «Если хотите кого-то сокрушить, то сначала сокрушите его разум». - Что вы можете сказать о слухах и политических мифах, умело внедряемых в ту или иную среду? - Это является одним из серьезных инструментов информационно-психологического воздействия на армию и население противника. Если коснуться истории нашего региона, то есть свидетельства китайских и европейских летописцев о том, что Чингизхан активно использовал технологию формирования и распространения слухов. Он использовал их как секретное оружие по воздействию на массовое сознание в тех странах, которые он намеревался покорить. Задолго до военного вторжения монголов, ими через торговцев, дервишей и лазутчиков распространялись среди населения противника упорные слухи о непобедимости войск Чингизхана, о жестокости и кровожадности его воинов, о бессмысленности сопротивления их натиску, о наличии у монголов нового секретного оружия и т.д. Эта информационная обработка противника имела своей целью внедрить страх и даже панику в ряды противника, деморализовать армию и население, ослабить боевой дух и волю к сопротивлению. И во многих случаях это срабатывало безотказно. Можно привести пример из современной истории - в фашистской Германии в пропагандистском ведомстве доктора Геббельса работали особые организации, известные под названием «Контора Шварц ван Берка» и «Контора Бёмера», которые занимались разработкой слухов - «пропаганды шепотом». После второй мировой войны многие разработки фашистских специалистов по воздействию на массовое сознание попали в руки американцев и получили свое дальнейшее развитие. Если говорить о таком инструменте политического влияния как слухи и политические мифы, то в американской политической разведке сформировалась даже специальная дисциплина под названием «кудетология» - наука о распространении слухов. - Чем отличаются цели и методы традиционных войн от информационно-психологических? - Хороший вопрос. Я вам скажу, военные историки подсчитали, что за пять тысяч лет описанной истории человечества на нашей планете произошло около 15 000 войн, в которых погибли 3,5 млрд. человек. При этом абсолютный мир был всего 292 года. С усовершенствованием вооружения наблюдалась следующая динамика гибели людей в войнах: в 18 веке - 4,4 млн., в 19 - 8,3 млн, в 20 - 98,8 млн. человек. Так вот, если в традиционных войнах были периоды перемирия, то в информационных войнах перерыва не было никогда. Если в традиционных войнах количество жертв поддается статистике, то в информационно-психологических это сделать невозможно, так как эти войны ведутся скрытыми, латентными методами и основной удар направлен на духовную сферу человека, его разум, психику, мировоззрение, менталитет. Неслучайно американские эксперты Экклиз, Сомерз считают информационно-психологическое воздействие оружием, не уступающим по силе ядерному вооружению и предлагают называть инструменты информационного воздействия оружием массового разрушения. Если в традиционных войнах враг очевиден, то при информационно-психологических войнах как минимум нужно, чтобы народ осознал сам факт ведения против него войны. То есть сегодня, в ХХI веке, необходимо в корне изменить представление о войне и перестать думать, что война – это когда воюют, а мир – это когда не воюют. Современная информационно-психологическая война как система ведется скрытыми методами так называемого культурного сотрудничества, имеющего своей целью нивелировать традиционные культурные ценности и незаметно подменить их чужими. Показательна в этом отношении стратегия, озвученная еще в 1945 году будущим директором ЦРУ Алленом Даллесом. На секретном совещании он озвучил программу по организации информационно-психологической войны, направленной на развал СССР. Вот фрагмент его речи: «Война скоро закончится. Все успокоится, уляжется. Но сознание людей способно к изменению. И мы бросим все силы, все ресурсы, все имеющееся у нас золото на эту работу. Посеяв там (в Советском Союзе) хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем единомышленников… Найдем союзников – помощников в самой России. …Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности… В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху… Мы будем незаметно, но активно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель… Честность и порядочность будут осмеиваться и превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов…, - все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. Будем искажать и уничтожать основы морали. Всегда будем делать главную ставку на молодежь. Станем растлевать, развращать ее…». - Это та самая программа, которая получила название «План Даллеса»? - Верно. И эта программа легла в основу «Директивы 18/1» специальных служб США по организации информационной агрессии против СССР в форме «культурного сотрудничества». Неслучайно Махатма Ганди говорил: «Я хочу, чтобы в моем доме были открытые окна и дули ветры всех культур, но я не хочу, чтоб этот ветер сбивал меня с пути». Советский разведчик Леонов в книге «Лихолетье – секретные миссии» вспоминает, что из окружения президента США Никсона поступила информация о его мнении на секретном совещании в Белом доме: «Лучше 1 доллар вложить в пропаганду, чем 10 долларов – в ядерное оружие». С тех пор бюджет информационных структур США вырос до астрономических размеров. Информационная война – не спонтанный процесс, она проводится на основе четких планов и программ. Сегодня уже можно назвать и другие секретные проекты Запада, направленные на организацию информационно-психологического воздействия на население стран СНГ. - Например? - Например, операция ЦРУ «Дропшот» - план широкомасшатбной информационно-психологической войны против СССР и стран социалистического блока. Гарвардский проект 1948 года – расчленение СССР и контроль мелких государственных образований по принципу «разделяй и властвуй». План директора ЦРУ Уильяма Кейси - 6 пунктов по развалу СССР. Хьюстонский проект, предполагающий, в том числе, геноцид славянских народов путем втягивания братских народов в военный конфликт и «управляемый экономический хаос». Есть и другие геополитические проекты информационного влияния. Но все эти программы объединяет одно: фокус группой информационно-психологических агрессий в них определена молодежь. Цель - ее морально-психологическое разложение. Один из авторов Хьюстонского проекта Збигнев Бжезинский, апологет «холодной войны», автор книги «Великая шахматная доска» наставляет: «Разложите молодежь – и вы завоюете любую нацию». Хочу особо сказать, что современная информационно-психологическая война имеет несколько аспектов: идеологический, организационно-правовой, технический и другие. Имея сегодня доступ к телевидению, интернету, мобильной связи, мы автоматически становимся субъектами и объектами глобальной информационной войны. Поэтому нам необходимо знать ее исторические традиции и современные алгоритмы. Важно учиться мыслить глобально, чтобы действовать локально. Идею может победить только другая идея. Безусловно, это очень сложная задача – эффективно противостоять хорошо организованным и скрытым информационным агрессиям, но, как говорил Чегевара, давайте будем реалистами и совершим невозможное.. Торгын Нурсеитова (продолжение следует) http://www.zakon.kz/4785209-ruslan-irzhanov-komu-i-dlja-chego.html
  8. РУСЛАН ИРЖАНОВ: ТЕРРОРИСТ ОПАСЕН. НО ЕЩЕ БОЛЬШЕ ОПАСЕН ТОТ, КТО СУМЕЛ УБЕДИТЬ ЕГО ВЗЯТЬ В РУКИ ОРУЖИЕ Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». (Интервью из серии "Информационная война и терроризм") - Используются ли политические мифы и слухи для воздействия на массовое сознание и поведение социальных групп в наше время? - Как я уже сказал в предыдущем интервью, существует специальная дисциплина политической разведки – кудетология – прикладная наука формирования и распространения слухов и в ней имеются три основных параметра: скорость распространения слухов, коэффициент искажения слухов и ареал охвата населения слухами, так называемая вселенная слухов. И конечно, подобная технология внедрения и распространения деструктивных и агрессивных слухов, способных взбудоражить общественное мнение, вызвать панику среди населения, применяются деструктивными силами и сегодня. Более того, их воздействие неизмеримо возросло благодаря телевидению, интернету и мобильной связи. Если говорить о Казахстане, то достаточно вспомнить, как в 2011 году в Шымкенте накануне религиозного праздника Курбан айт были распространены слухи, что детей будут похищать и принесить в жертву. Если помните, эти слухи сильно взбудоражили местное население и вызвали панический страх. Родители даже боялись отпускать детей в школу, а некоторые телеканалы растиражировали эту негативную информацию в своих новостях. Подобные слухи – приемы информационного воздействия, они целенаправлено применяются тайными информационными агрессорами, заинтересованными в дестабилизации обстановки в нашей стране. - Это называется информационный терроризм? - Совершенно верно, и он имеет своей целью разжигание межэтнической и межконфессиональной розни, внедрение социального нигилизма и подрыв авторитета власти. Или другой пример. В Алматы в феврале 2014 года - через неделю после девальвации - в WhatsApp распространилась информация, что якобы обанкротились три казахстанских банка - Банк Центр Кредит, Альянс Банк и Kaspi Bank. Это вызвало бурную реакцию со стороны вкладчиков, они начали спешно снимать свои сбережения со счетов этих банков. В считанные дни этот ажиотаж перекинулся на другие наши города. В какой-то степени этому способствовали и новостные телесюжеты о возмущении граждан, которые стояли в очередях в банках, чтобы снять свои вклады. В итоге, всего за несколько дней со счетов Kaspi bank вкладчики вывели 70 млрд. тенге, Альянс Банка - 50 млрд., а Банк Центр Кредит потерял 49 млрд. тенге. Как видим, масштабы нанесенного ущерба равносильны эффекту экономической диверсии. - Но это же было сделано не преднамеренно, просто одна из сотрудниц одного из этих банков распространила эту информацию среди своих знакомых по смс-сообщению, и пошло-поехало... - Это понятно, но здесь важно обратить внимание на то, что данная диверсия была осуществлена методом информационного воздействия. Но не нужно исключать, что подобные акции с применением современных средств коммуникаций могут быть специально подготовлены опытными информационными агрессорами. Есть вероятность целенаправленного распространения информаций деструктивного характера, например, экстремистского толка, способных спровоцировать непредсказуемые реакции населения. Поэтому пользователям гаджетов, особенно молодежи, нужно знать, что ложная информация может оказаться серьезным оружием в умелых руках и не поддаваться подобным провокациям. Неслучайно в нашем новом Уголовном кодексе усилена ответственность за распространение заведомо-ложных сведений и слухов. К примеру, за ложный терроризм, когда в полицию поступают ложные сообщения о заложенных взрывных устройствах в местах массового скопления людей, можно получить до 6 лет заключения. Таким образом, работа по обеспечению контрмер, пресечению вредных слухов и нейтрализации различных информационных агрессий, в том числе информационного терроризма – задача не только спецслужб и правоохранительных органов, но и всех государственных и общественных организаций, каждого гражданина. - Как это сделать, что должно быть главным в профилактике этих угроз? - В Казахстане принята государственная программа по противодействию терроризму и религиозному экстремизму на 2013-2017 годы. Так вот, существует три основных вида профилактики в зависимости от объекта и методов воздействия. Первый - общая профилактика. Ее объектом является население, не подверженное деструктивной псевдорелигиозной идеологии. Здесь главной задачей является предупреждение. Второй - специальная (адресная профилактика). Она направлена на переубеждение групп риска, находящихся на идейном распутье или лиц, уже попавших под влияние религиозно-экстремистских организаций и радикальных групп. Третий - пенитенциарная профилактика. Это предупреждение лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях, а также переубеждение тех осужденных, которые совершили преступления, подпадающие под классификацию «экстремизм и терроризм». Давайте сейчас поговорим об общей профилактике, это в принципе основа профилактики и здесь огромная роль отводится работе информационно-разъяснительных групп (ИРГ), которые сформированы под эгидой Комитета по делам религий Министерства культуры и информации, а также местными исполнительными органами. - Кто входит в эти группы? - Представители научно-педагогической общественности, СМИ, активисты гражданского сектора, служители религиозных объединений. Работа разъяснительных групп должна носить информационно-познавательный и просветительский характер, ведь иммунитет против вируса радикальной идеологии основан в первую очередь на прочных знаниях, как в светских дисциплинах, так и теологии. Но одних лишь знаний недостаточно, среди террористов встречаются и очень образованные люди, имеющие даже два высших образования. Поэтому вторая, наиболее важная составляющая иммунитета против радикализации личности – это твердые гуманистические убеждения, основанные на уважении традиционных культурных ценностей, а также принципы этнопедагогики. Мы ведь гордимся, что в Казахстане дружно живут представители более ста этносов. В составе информационно-разъяснительных групп мы должны подготовить харизматичных, наделенных знаниями ораторов - «звезд» контрпропаганды. Они должны обладать способностью «глаголом жечь сердца людей». Как замечательно сказал поэт Шефнер, «словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести!» Не зря, к примеру, военнослужащие специальных информационных подразделений США, объединенных в так называемый «Информационный эскадрон», на военной форме носят шеврон с девизом «Слово побеждает!». Мы не должны забывать, что находимся на поле битвы глобальной информационной войны. А на войне как на войне. Если мы допустим слабинку, и позволим радикалам всех мастей беспрепятственно влиять на умы и сердца нашей молодежи, то можем потерять ее, получить ремарковское «потерянное поколение», для которого характерны утрата смыслов, размытые мировоззренческие ориентиры, социальный нигилизм. А это самая благодатная почва для проникновения в общество радикальной идеологии. Допустить этого мы не вправе, ведь духовная безопасность, по единодушному мнению экспертов, - смысловое ядро нашей национальной безопасности. - Вы как-то говорили, что деструктивную идею может победить только другая, более привлекательная и жизнеутверждающая идея. У нас есть такие идеи? - Конечно, есть. К примеру, председатель Комитета по делам религий господин Шойкин, говоря о государственно-конфессиональных отношениях и разъяснительной деятельности, рекомендовал прививать обществу такие ценности, как светское государство и высокая духовность; единство и согласие – основа развития Казахстана; патриотизм, национальные традиции и культура – духовный фундамент нации; борьба с экстремизмом – задача всего общества и я с этим полностью согласен, это базовые ценности. - Слишком пафосно звучит. - Может быть. Но если мы этого добьемся, результат не заставит себя ждать. Вспомните опыт Южной Кореи в области информационной политики, где еще более 30 лет назад на государственном уровне была поддержана инициатива одного из муниципалитетов по внедрению в общественное сознание девиза - слогана:«Моя квартира – самая лучшая и образцовая в нашем доме, мой дом - самый образцовый в нашем микрорайоне, мой микрорайон – самый лучший в районе, мой район – самый лучший и образцовый в нашем городе, мой город – самый лучший в стране, а моя страна – самая лучшая и успешная в мире!». Этот лозунг-девиз в качестве одной из составляющих национальной идеи был грамотно внедрен в сознание каждого гражданина, особенно молодого поколения. И нельзя исключать, что мотивационная технология по воспитанию патриотизма и гордости за свой дом, свой народ, свою страну, послужила одним из побудителей социально-экономического развития Южной Кореи, совершившей в числе других государств тихоокеанского бассейна настоящий прорыв в этой сфере. В прессе эти достижения получили аллегорическое определение «прыжок молодых азиатских тигров». Но давайте не забывать, что одним из первых узнаваемых символов независимого Казахстана тоже является «барс, летящий в прыжке». И этот прорыв предстоит совершить нашему молодому поколению. Молодежь у нас талантливая, вопрос только в формировании устойчивой мотивации и твердого мировоззренческого «стержня» каждого молодого человека. - Какова связь между информационной войной и терроризмом? - Само слово «террор» в переводе с латыни означает страх, ужас. Это есть основная цель террористов – сеять страх в обществе, поэтому любой акт террора это, прежде всего, информационная акция по устрашению населения. Есть и другая сторона вопроса, касающаяся терроризма и информационного воздействия. Человек, взявший в руки автомат или взрывное устройство для совершения теракта, безусловно, опасен. Но еще более опасен тот, кто сумел убедить его взять в руки оружие и пойти на крайний шаг. Под этим «кто» подразумевается не только отдельно взятая личность профессионального вербовщика, но и весь арсенал средств и методов влияния на сознание людей. Одним из главных инструментов информационного воздействия является телевидение. Специалисты подсчитали, что в среднем современный человек смотрит телевизор 68 дней в году. К сожалению, сегодня телевизионный контент изобилует негативной информацией. К примеру, выявлено, что человек от 3 до 18 лет видит на телеэкране 22 000 сцен насилия и убийства. Так, в одном из популярных голливудских боевиков «Рэмбо», герой актера Сильвестра Сталлоне за три минуты экранного времени лишил жизни более сорока человек, стреляя из пулемета. Зададимся вопросом, а многие ли из нас были в повседневной жизни свидетелями убийства, совершенного на наших глазах? Думаю, нет. Зато на экранах телевизоров дети видят в среднем четыре сцены убийства и насилия в день. Подобным образом обстоит дело и с компьютерными играми, культивирующими жестокость и насилие. Психологи утверждают, что неокрепшее сознание подростка не справляется с избытком негативной визуальной информации и перестает работать как фильтр. В результате в подсознательные уровни психики проникает установка, что насилие и агрессия это норма. При этом внушается, что человеческая жизнь не имеет особой ценности. В результате вырабатывается скрытая готовность к насилию, что выливается в агрессивную модель поведения. Такому юноше уже легче вручить оружие и подтолкнуть на преступление. Это лишь одна сторона влияния экрана на радикализацию сознания. Торгын Нурсеитова zakon.kz http://niac.gov.kz/ru/niackz/item/540-ruslan-irzhanov-terrorist-opasen-no-eshche-bolshe-opasen-tot-kto-sumel-ubedit-ego-vzyat-v-ruki-oruzhie
  9. [media=Flash][/media] <iframe allowfullscreen frameborder="0" style="width: 512px; height: 288px;" src="//player.vgtrk.com/iframe/video/id/1600183/start_zoom/true/showZoomBtn/false/sid/vera/?acc_video_id=video/show/video_id/1437365/"></iframe> ВРЕМЯ, В КОТОРОЕ МЫ ЖИВЕМ, ВЕСЬМА БЛАГОПРИЯТНО ДЛЯ ВЫСТРАИВАНИЯ СБАЛАНСИРОВАННЫХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ РЕЛИГИОЗНЫМИ ТРАДИЦИЯМИ И ГОСУДАРСТВОМ Митрополит Волоколамский Иларион (Алфеев) Источник: Патриархия.ru 26 ноября 2016 года гостем передачи «Церковь и мир», которую на телеканале «Россия-24» ведет председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата митрополит Волоколамский Иларион, стала заведующая кафедрой сравнительной политологии Российского университета дружбы народов, главный научный сотрудник Центра «Религия в современном обществе» Института социологии РАН, доктор политических наук, профессор Мария Мчедлова. Митрополит Иларион: Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Вы смотрите передачу «Церковь и мир». Религию часто считают чем-то статичным и устаревшим, в то время как мир меняется: развиваются технологии, наука и другие сферы жизни. Остается ли религия актуальной, и если да, то почему? Об этом мы сегодня беседуем с заведующей кафедрой сравнительной политологии Российского университета дружбы народов, главным научным сотрудником Центра «Религия в современном обществе» Института социологии РАН, доктором политических наук, профессором Марией Мчедловой. Здравствуйте, Мария Мирановна! М. Мчедлова: Здравствуйте, владыка! Мне очень приятно говорить на тему религии в современном мире, в современном обществе. Мне кажется, что религия вновь становится актуальной, причем в совершенно различных смыслах и контекстах. И эти смыслы настолько разнообразны, что порой не сразу начинаешь понимать, где те сферы, куда все более явственно возвращается религия: то ли это общественная жизнь, а то ли это горизонты персональной ответственности и личной свободы. Митрополит Иларион: Мы с Вами участвовали в конференции «Религия против терроризма» в Российском университете дружбы народов. В этой конференции принимали участие представители ислама, христианства, других религиозных традиций, светские религиоведы. Думаю, это как раз одна из тем, где значение религиозного фактора очень велико. Ведь мы с Вами помним время, когда религию практически списали со счетов, когда политологи считали, что религию можно вообще никак не учитывать. Это было и у нас в Советском Союзе, это происходило и в западной политологии. Но, как оказывается, во-первых, история продолжается, а во-вторых, религия продолжает играть огромную роль в жизни людей. Возрождение религии в нашей стране произошло на наших глазах. Кроме того, сегодня есть проблемы, которые являются общими для всей человеческой цивилизации, как, в частности, терроризм. Мы понимаем, что в борьбе с терроризмом религия призвана играть очень важную роль. М. Мчедлова: Терроризм — одна из самых страшных угроз современности. Зачастую он приобретает религиозные абрисы, что позволяет ряду общественных деятелей или мыслителей придавать религии негативные коннотации. Это самая большая проблема и именно для ее решения должны быть консолидированы усилия и представителей всех религиозных течений, и представителей науки, и общественных, и политических деятелей, ибо ни одна религия не будет проповедовать насилие, убийство, человеческие страдания как самоцель. Ситуация, которую мы сегодня наблюдаем в мире, нагружает огромной ответственностью и делает еще более тяжелой ношу, наверное, священнослужителей, потому что во многом от священнослужителя сегодня зависит, как человеку будет объяснено, в чем его смысл жизни, чтобы он не встал на тот путь, к которому его призывают террористы. Хочу подчеркнуть, что конференция «Религия против терроризма», которая проходила в Российском университете дружбы народов, при участии Посольства Казахстана, проходила и в рамках инициатив Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина и Президента Республики Казахстан Нурсултана Абишевича Назарбаева. И Президент России, и Президент Казахстана не устают говорить о том, что необходимо глобальное противопоставление этой угрозе, то есть консолидированные усилия всех государств, всех обществ, всех религиозных течений и каждого конкретного человека. Митрополит Иларион: На мой взгляд, Вы употребили правильное словосочетание «терроризм под религиозными лозунгами». На конференции «Религия против терроризма» я говорил о том, что сейчас в средствах массовой информации зачастую используются такие словосочетания, как «религиозный терроризм», «исламский терроризм». Например, про убийство Немцова писали, что оно было совершено на религиозной почве. Убийства на религиозной почве быть не может. И терроризм не может быть религиозным, потому что люди, которые совершают преступления такого рода, будь то убийство конкретного человека или массовые убийства, какие происходят сегодня на Ближнем Востоке и в странах Африки, геноцид христиан — все это никак нельзя назвать религиозным терроризмом. Люди, совершающие эти преступления, действуют не во имя религии, не во имя Бога, не во имя Аллаха, а исполняют волю сатаны. Они прикрывают свои преступные действия религиозной риторикой, и эти действия не имеют ничего общего с религией, и от них с омерзением отворачиваются и религиозные лидеры ислама, и религиозные лидеры других традиций. Надо сказать о том колоссальном эффекте, которое имело религиозное возрождение последних 25-27 лет. Точкой отсчета в истории нашей Церкви, конечно, стал 1988 год, когда праздновалось 1000-летие Крещения Руси. Эта дата стала в каком-то смысле переломной, ибо именно с нее мы отсчитываем «второе крещение Руси» — колоссальное, беспрецедентное по своим масштабам возрождение нашей Церкви, не имеющее, по-моему, никаких аналогов в истории. Я говорю только о нашей Церкви, ибо знаю эту историю изнутри, но, конечно, это возрождение коснулось и других религиозных традиций. Не так давно мы были с Патриархом в Великобритании. И нас спрашивали о нашей церковной жизни, мол, мы слышали, что религия в России сейчас возрождается. Отвечая на эти вопросы, мы просто приводили статистику: за 28 лет либо заново построено, либо восстановлено из руин 28 тысяч храмов. Это означает, что мы открывали по тысяче храмов в год или по три храма в день. Это абсолютно нереальная статистика. Такого никогда не было, даже в IV веке, когда христианство было легализовано императором Константином. У нас, конечно, нет точной статистики, но с такой скоростью храмы открываются только в наше время. М. Мчедлова: За последние почти 30 лет действительно можно констатировать, что религия не только вернулась в жизнь российского общества, но и была весьма благосклонно им встречена. Если обратиться к данным социологических исследований, у нас все больше и больше людей, верующих в Бога. Вера в Бога воспринимается, вероятно, как одно из самых положительных человеческих качеств. Очень многие начинают воспринимать свою жизнь в соответствии с религиозными предписаниями, с теми нормами, которые транслируются Православной Церковью. Например, из всех форм досуга, который люди могут выбрать, многие выбирают посещение церкви. Таковых практически 14 процентов — это же огромная цифра для светского и секулярного российского общества, которое 25 лет как переживает возвращение религиозности. Кто-то скажет, что 14 процентов мало. Нет, это очень большая цифра. Митрополит Иларион: Вы занимаетесь религиоведением, и хорошо знаете, что присутствие религии в обществе совсем не ограничивается только храмами, где совершается богослужение, и куда приходят люди. Религия присутствует во многих сферах жизни общества, например, в средствах массовой информации. Я уже восьмой год веду передачу «Церковь и мир», и по количеству вопросов, которые присылают в передачу, вижу, что интерес к передаче не снижается, а наоборот, увеличивается, ибо вопросов становится все больше и больше. Когда я приезжаю в зарубежные страны, встречаюсь с послами, с нашими простыми верующими, мне говорят: мы смотрим Вашу передачу, мы Вас видим, мы Вас слышим. И это только один из примеров. Ведь передач сейчас много. С 1994 года ведет свою передачу «Слово пастыря» Святейший Патриарх Кирилл. Это огромный массив информации, который лично, так сказать, от первого лица, передается нашей пастве. И эта передача пользуется огромной популярностью. Не говоря уже о присутствии Церкви в других средствах массовой информации, в Интернете, в печатных изданиях. Сегодня Церковь высказывается по самым разным вопросам. Например, в 2000 году мы приняли документ «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», где попытались ответить на самые сложные и болезненные вопросы современной жизни, причем мы охватили большой спектр тем. Инициатором создания этого документа, руководителем рабочей группы по его подготовке был Святейший Патриарх Кирилл, тогда еще митрополит и председатель Отдела внешних церковных связей. Я помню с каким трудом мы искали формулировки, я участвовал в этой рабочей группе, в составе которой были представители разных направлений мысли, симпатизировавшие разным сегментам нашего политического и социального спектра, были и консерваторы, и либералы. И надо было найти такие формулировки, которые устроили бы всех. И мы их нашли. Социальная концепция действует уже 16 лет, и за эти годы в этом солидном документе не обнаружено ни одного пункта, который бы следовало переписать или модифицировать. М. Мчедлова: Этот документ — один из основополагающих институциональных факторов, согласно которым происходит взаимодействие между Православной Церковью и российским обществом, политикой, иными сферами. Действительно, документ четко отражает реалии жизни и правильно определяет, как должно происходить это взаимодействие, что должна и что может сделать Церковь в обществе за своей церковной оградой, что она может сделать для каждого конкретного человека. Вероятно, во многом, следуя этому документу, своей деятельностью Церковь и обеспечивает к себе такой колоссальный уровень доверия, который ей являют наши сограждане. У нас только три политических института набирают такой высокий уровень поддержки — более 60 процентов: институт Президента Российской Федерации, институт армии и Русская Православная Церковь. Митрополит Иларион: Только я бы, наверное, сказал, что не институт Президента, а лично Президент. М. Мчедлова: Конечно. У нас это неотделимо, именно лично фигура Президента. Мне кажется, что еще и этим обеспечивается высокий нравственный авторитет, которым обладает Церковь. Этот авторитет внеположен всем противоречиям, всем частным интересам, которые существуют в обществе: политическим, экономическим, еще каким-то. Благодаря этому и находясь вне пересечения конкурирующих между собою взглядов, дискурсов, позиций, Церковь во многом и выполняет ту консолидирующую, амортизирующую роль, которая не может быть переоценена. Принятие документа «Основы социальной концепции Церкви» послужило большим толчком для того, чтобы иные конфессии, религиозные течения тоже приняли подобные документы. Это относится и к иудейской общине, и к протестантским церквам, это относится и к исламу, который принял социальную доктрину в расширенном варианте. Мне кажется, что если бы Русская Православная Церковь не стала локомотивом, не взяла на себя основную ношу, то, наверное, им бы пришлось еще достаточно долго искать пути и формы сотрудничества с обществом. Митрополит Иларион: Если говорить об институтах и личностях, я бы хотел обратить особое внимание на то, как личность Святейшего Патриарха Кирилла сказывается на всем многообразии нашей религиозной жизни. Это касается и жизни Церкви, которая от Патриарха лично получает все новые и новые импульсы для своего развития, но в целом это касается и межрелигиозной ситуации как в нашей стране, так и за ее пределами. Патриарх оказывает огромное личное влияние, пользуется огромным личным авторитетом, в том числе среди инославных христиан и среди представителей других религиозных конфессий. Время, в которое мы живем, весьма благоприятно для выстраивания сбалансированных межрелигиозных отношений, сбалансированных отношений между религиозными традициями и государством. И в этом, безусловно, нам могут помочь и религиоведы, и представители академического сообщества. Митрополит Волоколамский Иларион (Алфеев) Источник: Патриархия.ru 1 декабря 2016 г. http://www.pravoslavie.ru/99066.html
  10. Тонкий интеллектуал – и автор популярнейшего романа. Едкий критик – и созерцающий философ. Умберто Эко рассказывает о переменах своей судьбы, снах, психоаналитиках и президентах. Интервью Элен Френель (Hélène Fresnel) и Изабель Тоб (Isabelle Taubes) Подготовила Ксения Киселева ФОТО Getty Images Так могло бы выглядеть классическое определение из кроссворда. «Александрийский маяк, три буквы». Ответ: «Эко», который родился в Александрии (Алессандрии), рядом с Турином, в Италии. Почему? Потому что, подобно маяку, Умберто Эко освещает современную интеллектуальную жизнь. Выдающийся ум и гигант эрудиции, библиофил, полемист, он обладает редким талантом никогда не быть скучным, даже в своих теоретических эссе. Его любовь к знаниям заразительна. Но прославил его не научный труд, а роман «Имя розы»1. Разменяв пятый десяток, этот высоколобый интеллектуал стал успешным молодым романистом. Шесть лет спустя, в 1986 году, кинопостановка Жан-Жака Анно (Jean-Jacques Annaud) сделала роман еще более популярным (возможно, благодаря Шону Коннери, который сыграл главную роль Вильгельма Баскервильского, монаха-полицейского). Но Эко – еще и социально активный философ, который регулярно выражает свою позицию. Во время итальянских выборов 2006 года Эко, озабоченный распространением расизма, повсеместной коррупцией, бедностью политического дискурса, призвал спасти демократию и «отстранить от власти тех, кто привел страну к гибели». Мы встретились с этим загадочным персонажем, холодным и радушным, отстраненным и страстным. Psychologies: Вы успешный романист, критик, эссеист, аналитик современного общества – как вы живете с таким множеством личностей? Умберто Эко: Какую бы личность я ни примерил, у меня всегда впечатление, что я занимаюсь одним и тем же. Но на самом деле в моей жизни произошел поворот, который соответствует рисунку линий на моей ладони. Посмотрите (показывает руку): моя линия жизни останавливается и продолжается дальше, как будто после разрыва. До 50 лет я был теоретиком. Затем я стал романистом. Почему произошел этот разрыв? Потому что я был слишком доволен тем, что у меня было! Я получил кафедру в университете; мои книги по семиотике были переведены на десяток языков... Мне хотелось попробовать что-то другое. В порядке провокации я иногда рассказываю об этом так: «Обычно в 50 лет мужчина бросает семью и уезжает на Карибы с танцовщицей. Я счел это решение слишком сложным, и танцовщица стоила слишком дорого. Я выбрал простое решение: написал роман». В «Имя розы» я включил то, что касалось моей души и о чем я никогда не говорил. Я рассказал о вещах, которые меня тронули, приписывая их моим персонажам; разумеется, когда мы начинаем рассказывать историю, мы пользуемся своей собственной памятью, своими страстями. Это уже не теория. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕМарк Оже: «Старости не существует» Чувствуете ли вы некую близость к психоанализу в вашей деятельности в области семиотики? У. Э.: Нет, мои исследования по семиотике (общая теория знаков и их объединения при мышлении. – Прим. ред.) состоят в работе над текстами и языками, а не над психологией. Но я интересовался психоанализом с самого лицея, благодаря преподавателю, который говорил нам о Фрейде. Затем я прочел все его труды, а также работы Юнга и Лакана, с которым я, кстати, познакомился. В Лакане было что-то от шута, актера, и его, как Малларме, привлекала тьма, с которой он играл всю жизнь. Он интересовал меня скорее как литератор, чем как ученый. При этом у него, бесспорно, были яркие озарения, и он понял важнейшие особенности психики. Жаль, что он не изложил это более понятно. Я сделал из него персонажа романа «Маятник Фуко»2 – доктора Вагнера. Вы прошли психоанализ? У. Э.: Я никогда не думал об этом. Возможно, это некая люциферова гордость: я чувствую себя более компетентным, чем психоаналитики. Я мог бы обхитрить их и способен анализировать сам себя. Кстати, в моих книгах есть некая психоаналитическая сторона, в том смысле, что я говорю в них о том, что меня действительно волнует, использую мои собственные воспоминания. Но работу по анализу моих произведений я оставляю психоаналитикам. «Увы, я родился в семье, начисто лишенной секретов и всего таинственного» Помните ли вы о вашем детстве? Чувствуете ли вы близость к нему? У. Э.: С тех пор как я начал стареть, моя кратковременная память слабеет. Если я выхожу из спальни, чтобы взять книгу, то, дойдя до гостиной, я иногда задумываюсь, за чем пошел. Но зато воспоминания молодости поднимаются на поверхность. И моя долговременная память работает замечательно. Я никогда не утрачивал связи со своим детством. Но по-настоящему вернулся к нему в 48 лет, когда учился рассказывать истории. В 12 лет я писал сказки и сочинял рассказы. Затем, будучи слишком самокритичным, решил, что эта работа не для меня. В то время я смотрел на жизнь в духе Платона и считал поэтов и романистов людьми странными, второго сорта. Но это пристрастие на самом деле никогда меня не покидало. И я заметил, когда начал мой первый роман, что все мои эссе построены по нарративному принципу: я всегда рассказываю о моих изысканиях, прежде чем прийти к выводам. Когда я защищал диссертацию, один из моих преподавателей отметил, что я не пошел классическим путем: ученый, сказал он мне, публикует только результаты, а ты рассказываешь обо всех этапах работы, упоминая также и неправильные гипотезы, как в детективе. Я сделал вид, что согласился, но на самом деле я думал и до сих пор думаю, что писать следует именно так! И все мои книги написаны как дневник исследования. Именно так я удовлетворяю свое желание быть рассказчиком – а еще рассказываю истории моим детям! ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕВячеслав Иванов: «Мы развиваемся рывками – и не всегда это рывки вперед» Значит, вы рассказчик? У. Э.: Да. В итоге теория, возможно, была всего лишь окольным путем. И как только мои дети слишком выросли, чтобы слушать мои рассказы, я начал писать романы! Это было мое удовольствие, мое призвание. У каждого есть свое призвание. Есть увлеченные альпинисты, которые все свободное время карабкаются по горам, страстные лыжники, бесстрашные мореходы, в одиночку переплывающие Тихий океан. Это разнообразие принципиально важно. Я начал интересоваться историями очень рано. Мама много читала мне вслух: текст, который она прочла, когда мне было 4 года, я помню так ясно, словно это было вчера. Он был в детском журнале. На меня также повлияли рассказы о Сюзетте из другого французского детского журнала, «Неделя Сюзетты». Там было о замках, в которых персонажи находили тайное подземелье, о сокровище. Все это всегда меня завораживало. Откуда ваш интерес к оккультизму, который ясно проступает в вашем втором романе, «Маятник Фуко»? У. Э.: Я начал интересоваться заговорами только в 50 лет, примерно в 1982 году. Не раньше. Меня привлекают оккультные науки, как все ложные теории. Первая глава моей теории семиотики гласит: «Мы опознаем знак как нечто, позволяющее нам лгать». Таким образом, семиотика – это теория лжи. Если бы это была теория истины, она бы не заинтересовала меня до такой степени. Ложные теории намного более захватывающие, чем истинные, такие как дарвинизм, который меня вовсе не привлекает. Как из ложной теории может родиться правда? Вот вопрос, который продолжает меня интересовать, так же как и наша уникальная способность ко лжи. В моей коллекции книг нет трудов Галилея, потому что он сказал правду. Зато я включил в нее Птолемея, потому что в своих астрологических теориях он ошибся. Оккультисты также интересуются скрытым смыслом вещей, как и семиологи, не правда ли? У. Э.: И археологи, и психоаналитики тоже! Но ни одному алхимику не удалось найти рецепт превращения свинца в золото. Оккультисты так ничего и не открыли, несмотря на все их исследования. Если только не заинтересоваться их деятельностью с психоаналитической точки зрения, как это делал Юнг. В этом случае вы действительно можете разглядеть прячущееся под маской философского камня коллективное бессознательное. У меня теперь есть целая коллекция древних книг по оккультным наукам, которую я начал собирать в 60 лет. Раньше у меня не было средств на их покупку, но после публикации «Имени розы» я стал получать большие гонорары и задумался, что мне с ними делать. Самым естественным ответом было – покупать другие книги. Если бы я покупал казначейские боны, я бы их не увидел, а книги я могу листать. И, так как глупость меня всегда завораживала, меня также привлекают люди, которые интересуются оккультными науками. Любопытно, что 90% из них верующие или становятся верующими. Но я остался атеистом. В вашей новой книге вы пишете: «Что меня интересует сегодня, так это несчастная любовь к острову, который мы никак не можем найти»3. Что это за остров? У. Э.: Я расскажу вам два повторяющихся сна, которые интригуют меня. В одном я оказываюсь в городе, который очень хорошо знаю и где я преподавал, – в Болонье. Там я сворачиваю с дороги, выхожу из центра города и оказываюсь в сельской местности. И оттуда я уже не могу вернуться. Во втором сне мне надо встретиться с кем-то, с женщиной, в квартире, которую я снял, но я забыл, где эта квартира, и у меня нет при себе ключей. Остров, который нельзя найти, – это метафора, чтобы обозначить все то, о чем мы мечтаем, но чего никак не можем обрести. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕМарина Егорова о трудных людях, пользе интеллекта и влиянии среды Эти сны с загадкой, которую требуется разрешить, это пристальное внимание к ложным знаниям, к заговорам – не связано ли это с семейной тайной? У. Э.: Увы, я родился в семье, начисто лишенной секретов и всего таинственного. Единственной мистификацией были попытки убедить меня в существовании Деда Мороза. В 6 лет я выяснил правду. Так что моя единственная семейная тайна была раскрыта довольно рано. Ведя хронику в итальянском еженедельнике «Эспрессо», вы всегда бросали критический взгляд на человечество. По вашему мнению, не идет ли оно по пути регресса? У. Э.: Я интересуюсь человечеством тогда, когда оно регрессирует. Не когда оно прогрессирует. Интеллектуал обличает человеческие нравы. Он не тот, кто их прославляет. Он здесь, чтобы смотреть непредвзятым взглядом, а не для того, чтобы говорить, что все хорошо. Его функция – критика общества. Прославлять настоящее – это всем доступно. Нет никакой необходимости в том, чтобы подчеркивать положительные аспекты прогресса, например писать, что сегодня благодаря лекарствам и профилактической медицине средняя продолжительность жизни растет. Измерять имеющиеся достижения прогресса – это интересное упражнение. Но это не моя цель. Я стараюсь коснуться слабых мест, которые мы сначала не замечаем, и назвать их. Основные даты1932 Родился в Александрии, Итальянский Пьемонт. 1954 Защитил докторскую диссертацию по философии, на тему эстетики святого Фомы Аквинского. 1956–1964 Работает редактором на итальянском телевидении, преподает в Туринском университете. 1971 Преподает на кафедре семиотики в Университете Болоньи. 1980 Написал «Имя розы». 1992–1993 Преподает в Коллеж де Франс. 2003 Назначен в консультативный совет Новой Александрийской библиотеки в Египте (Bibliotheca Alexandrina). «Коснуться слабых мест и назвать их» – не от этого ли мы все страдаем в настоящее время? Психологическое движение во Франции пропагандирует оптимизм, «позитивный взгляд на жизнь». Что вы об этом думаете? У. Э.: Пессимистический дискурс очень распространен в Италии, и итальянцы жалуются все время. Я нахожу, что вы, французы, напротив, недостаточно критикуете ваше общество. Единственный способ побудить вас к этому – настаивать на том, что итальянцы или венгры, например, находятся в самом ужасном положении. В этом случае вы, возможно, отреагируете, желая занять первое место, потому что вы всегда хотите быть первыми во всем, даже если дело касается пальмы первенства по упадку нации (смеется). Во Франции, по сравнению с Италией, нет ничего трагического. Вы только начинаете интересоваться записями телефонных разговоров политических деятелей (намек на записи Патрика Бюиссона (Patrick Buisson). – Прим. ред.), которые распространяют в прессе, тогда как в Италии мы уже двадцать лет ежедневно публикуем материалы, полученные от такого типа подслушивания. Это то, что называют гласностью. Вы расстраиваетесь из-за того, что ваш президент проводит ночи с актрисой. Тогда как бывший председатель нашего совета переспал с пятьюдесятью актрисами. Мы в Италии уже получили прививку. Если надо было бы запомнить единственную мысль из всего, что вы написали, что это за мысль? У. Э.: Мой наставник в университете сказал мне однажды: «Мы всю жизнь продолжаем преследовать одну идею под разными личинами, и мы не делаем ничего другого». Я подумал: «Какой реакционер!» Тридцать лет спустя я понял, что он прав. Единственная проблема – я еще не нашел ту мысль, которую преследую! Мне очень нравится фраза моего друга и коллеги: «В момент смерти все станет ясно». Я жду этого момента с некоторым нетерпением, чтобы наконец понять, какой была основная идея моей жизни. 1 У. Эко «Имя розы» (Астрель, Corpus, 2011). 2 У. Эко «Маятник Фуко» (Астрель, Corpus, 2014). 3 У. Эко «Сотвори себе врага. И другие тексты по случаю» (АСТ, Corpus, 2014). http://www.psychologies.ru/people/razgovor-s-ekspertom/umberto-eko-moya-jizn-prervalas-v-50-let-i-nachalas-zanovo/
  11. Появление вероучительных дисциплин в расписании российской школы постсоветского образца напоминает остросюжетный и всё более захватывающий авантюрный роман. Действие его разворачивается уже без малого три десятилетия, этакая «Сага о Форсайтах» на российский лад. Сравнение уместно, хотя бы уже потому, что школьные уроки православия, включая ОПК, так или иначе, обсуждаются едва ли не в каждой российской семье не одно десятилетие. Об истории вопроса, самых последних новациях и перспективах учебного курса размышляет социолог и религиовед, эксперт Международного института гуманитарно-политических исследований, кандидат философских наук, религиовед Михаил ЖЕРЕБЯТЬЕВ RP: Новый учебный год, похоже, начинается с девиза, «Здравствуй, школа вместе с её новым главным мировоззренческим предметом ОПК!». На это указывают спешно готовящиеся программы, которые ставят новый предмет вровень со сквозными дисциплинами российской школы - русским языком и математикой. Что, вообще, это может значить? Михаил ЖЕРЕБЯТЬЕВ: Конечно, первое, на что обращаешь внимание – неожиданность и спешка. В разгаре беззаботное отпускное лето (в нашем тяжёлом климате – реальная передышка от повседневных забот и даже кризисов), а тут прямо-таки стахановскими темпами - всего за месяц, прямо к началу учебного года - должны уже появиться программы. Заказчик неопределённый, - образовательная вертикаль, - вроде (фактически) да, но, формально, как бы и нет, отчего-то засвечивается лишь Российская Академия образования? Патриархия, - конечно, да. Но, опять же, что называется, «бежит в пристяжных», - всего лишь заявляет о загрузке содержанием остающейся незаполненной «предметной области» - ДНВ (аббревиатура расшифровывается как «духовно-нравственное воспитание») аж на все 11 лет обучения. С чего вдруг – тоже непонятно, ведь ещё совсем недавно было принято устроившее всех компромиссное решение – в 4 и/или 5 классах при условии выбора модулей? Сегодняшний SturmundDrang всеобщей ОПеКизации страны напоминает совсем недавние, также сокрытые от посторонних глаз, маневры, которые предшествовавали появлению «пакета Яровой». А, значит, и это начинание совершенно точно вызовет неоднозначную реакцию в обществе. Другое дело, что в нынешних условиях, когда власть научилась купировать массовые протесты, недовольство, неприятие, отторжение, независимо от своих размеров, не несут угрозы потрясения всех существующих основ. И всё же, опасности разрыва социальной ткани сохраняются. От желаний до вызовов В чём они видятся Вам? Ещё раз повторюсь, - на практике, продавить можно не только любое не пользующееся поддержкой населения решение, - в чём мы все не раз убеждались за последнее время, - но и с успехом отчитаться о проделанной «важной работе». По формальным признакам начинание будет работающим, вместе с тем, оно создаст дополнительное напряжение. А опасности имеют свойство не только накапливаться, как и вступать в различные комбинации с другими вызовами. Давайте хотя бы посмотрим на проблему, исходя из оценок её масштаба. Одно дело, когда сейчас ОРКСЭ впрямую затрагивает педагогов и родителей учащихся 4-5 классов (примерно 10-ю-12-ю или 15-ю часть от общего числа школьников – год от года она меняется в силу неровной демографии), совсем другое, когда эти проблемы коснутся каждой семьи, где есть школьники. Существует одна оч. важная деталь, характеризующая отношения внутри российской семьи, на которую я бы хотел обратить внимание. Взрослые поколения россиян всячески стремятся избежать дополнительных нагрузок в межпоколенческих отношениях. Религия, при общем положительном отношении к ней и конкретно к РПЦ МП, уже в связке с поголовной систематической индоктринацией детей и подростков воспринимается родителями в качестве потенциально конфликтной зоны, заход на территорию которой крайне нежелателен. На это прямо указывают опросы общественного мнения. Россияне в массе своей, - а) не хотят конфликтов в семье на вероисповедной почве, в т.ч. поэтому так негативно оценивают сознательный конфессиональный выбор свои близких (нередко воспринимают его как собственную трагедию, на чём откровенно паразитируют антикультисты, и даже повышенная религиозность в «традиционных» рамках – практикующих приверженцев МП - может легко сойти за увлечение «сектантством»); б) категорически не одобряют выбор своими чадами духовной карьеры. Т.е. как только начнёт работать закон больших чисел, проблемы и нестыковки, которые в невзбаломученом состоянии пребывают где-то под спудом, мгновенно выплеснутся наружу, т.е. перестанут быть уделом совсем уж небольшой группы населения. Конструирование жаждущего ОПК большинства Появлению компромиссной дисциплины ОРКСЭ в школьной программе в период тандемократии (президентства технического преемника) предшествовала широкая общественная дискуссия, длившаяся, как минимум, полтора десятилетия. Какие проблемы выявило преподавание нового предмета в статусе обязательного за последние 6 лет (с учётом 2-х-летнего периода апробации)? Сейчас, как мне представляется, ответственные за проталкивание инициативы решили, если не исключить обсуждение вообще, то уж, по крайней мере, минимизировать дискуссионный формат. Ничем иным спешку с подготовкой учебных программ не объяснишь. Для всесторонней оценки ситуации последних 6-и лет необходимо понимать, что проблемы сложносоставного (шестимодульного) ОРКСЭ каждая из сторон, вовлечённых в процесс его подготовки/преподавания/изучения, - а это, напомню, - уполномоченные религиозными организациями представители четвёрки т.н. «традиционных религий» на разных уровнях, официальная вертикаль минобра, медиаструктуры, педагогическое сообщество, родители - предпочитает трактовать и решать по-своему, что бы ни говорили лоббисты начинания. Лоббисты - патриархия и властные структуры, конечно, между ними нельзя ставить знак равенства. При всех имеющихся у общества разночтениях в оценках нового предмета, опыт изучения ОРКСЭ на государственном уровне признан положительным и такой промежуточный итог определённо является крупным успехом РПЦ МП, поскольку она, единственная из российских деноминаций, вынашивала с конца 80-х намерение прочно обосноваться внутри существующей государственной системы общего образования и запустила сразу после краха СССР с согласия властей разных уровней процесс встраивания в неё. Уже одного простого перечисления акторов процесса достаточно для понимания степени участия и пределов возможностей каждой из вовлечённых в процесс подготовки/преподавания/изучения ОРКСЭ групп. Они имеют не только разные интересы и демонстрируют неодинаковый уровень внутренней консолидации, но и обладают разной степенью влияния на происходящее. Как следствие, перечисленные группы различаются по возможностям воздействия на персоны и центры принятия решений, инстанции, поддерживающие рабочее состояние образовательной системы, медиаструктуры, на социум в целом и его отдельные сегменты. Так, вопреки желаниям и заявлениям представителей титульной церкви, на ОПК не существует реального масштабного запроса «снизу». Зато этот модуль ОРКСЭ активно лоббирует влиятельная религиозная корпорация, - собственно, родоначальник инициативы, с чьей позицией власти обычно считаются. РПЦ МП ссылается не только на историю и культуру, но и предпочитает педалировать совсем уж непредусмотренную конституцией собственную «государствообразующую роль». Однако, во взаимоотношениях с властью по вопросу ОПеКизации патриархия избрала другой оказавшийся беспроигрышным аргумент со ссылкой на поддержку православия неопределённым продекларировашим свою религиозную принадлежность большинством россиян. Получается, на правах законного представителя вероисповедания, поименованного большинством граждан вполне определённым образом, РПЦ МП стремится выражать интересы российских граждан. На само деле, одна корпорация – церковь - таким образом договорилась с другой, - властью, - придав собственному начинанию форму общественного запроса, пускай даже и столь опосредованного. Ещё есть мотив приоритетности воспитания над обучением, который разделяется властями, но он, представляется мне, всё же второстепенным. Принцип «с опорой на большинство» напоминает электоральные схемы, слишком хорошо знакомые и понятные властям с эпохи Перестройки по личному опыту. Поэтому школьный порыв РПЦ стал восприниматься властными структурами с пониманием уже в самом начале 90-х. В нём власти увидели недоступные им ранее инструменты управления, формирования лояльного электората, т.е. управления большинством, необходимым для сохранения собственных позиций. Интересно вот ещё что. Согласно принятым в постсоветской России «нулевых» (хотя тенденция проявилась ещё в 90-х) неформальным правилам и общественной, и политической деятельности, если какая-то структура заявляет, что она представляет условное «большинство», выражает его интересы, то её поддержка уже не может быть иной, кроме поддержкой большинства, поэтому такая структура/организация будет демонстрировать превосходящую силу и мощь во что бы то ни стало. При одном, конечно, условии, если она приходится «ко двору», оказывается, выражаясь современным российским политическим языком, «системной» во властном реестре. С «системностью» у РПЦ МП, как Вы сами понимаете, давно всё в порядке. Да, проводимая властями в союзе с МП религиозная политика не слишком стыкуется с базовыми положениями конституции, профильным федеральным законом об образовании (действующий с 1997 г закон «О свободе совести» – особая статья), но для обхода и конституции и закона об образовании РПЦ стала использовать принцип запасного ключа. Гражданский кодекс предусматривает возможность взаимодействия юридических лиц на основе двусторонних соглашений (договоров) о сотрудничестве. Это совсем не конкордат, поскольку конструкция договорных отношений государства с религиозными организациями не предусмотрена действующим отечественным правом. Вместе с тем, стороны могут договориться хоть высаживать яблони на Марсе, хоть бурить скважины на противоположную сторону нашей планеты, - российское нематериальное право содержит минимум ограничений. Такой вот конфликт права! Поэтому соглашения епархий с органами образования часто содержат положения, откровенно направленные против таких же равных с МП по закону деноминаций. Как правило, на практике власти принимали и продолжают принимать условия РПЦ МП после определённого согласования деталей, хотя имеется немало примеров безоговорочного следования церковным рекомендациям, но такое всё же случается реже. Почему я сделал такую оговорку - с РПЦ МП власти «обычно считаются» (?), - да п.ч. есть очень яркий пример принятия решений, что называется, в обход влиятельной религиозной корпорации. Давайте посмотрим, как выбор модулей ОРКСЭ регулируют власти Татарстана. Там предпочли руководствоваться принципом «ни нашим, ни вашим». Народная мудрость максимально точно выражает существо избранного властями региона курса, который не допускает изменение светского формата общеобразовательной школы и разделения учащихся и обучающих по этно-конфессиональному признаку, даже его акцентирования. Коротко о существе татарстанского начинания: республиканский минобраз рекомендовал школам выбирать предмет из двух светских модулей ОРКСЭ – истории мировых религий и светской этики. Надо сказать, подобные директивные рекомендации по выбору модуля «с ограничениями» со стороны органов управления образования субъектов Федерации - явление отнюдь не уникально татарстанское. В Белгородской области, где ОПК уже продолжительное время изучается со 2 по 11 классы по инициативе тамошнего губернатора в обязательном порядке (на правах предмета регионального компонента), после появления в общероссийской школьной программе ОРКСЭ, особо не мудрствуя, решили: все будут изучать светскую этику. Сбой в программе: прагматическая установка на светскость А существует ли у православных Татарстана (понятно, что не только русских, но и кряшенов, чувашей, др.), так сказать, повышенный запрос на ОПК? Просто, по логике вещей, в регионах со смешанным населением связка этнического и конфессионального должна быть крепче. Более крепкая связка отождествления этничности с определённой конфессией на уровне этногрупповой идентификации, вероятно, существует, но, вот, массового запроса на ОПК нет, как его нет и по стране в целом. Потом не стоит забывать о бытовых, по преимуществу, проявлениях, - что индивидуальной, что коллективной - религиозности в любом стабильном этно-культурном пограничье. Поэтому большой нужды в формализованном постижении доктринальных основ религии, с которой связывают себя люди, обычно нет; по крайней мере, те жители Татарстана, которые считают себя православными, такой необходимости в большинстве своём не ощущают. О культурологическом характере ОПК говорить не приходится, - хотя, когда требуется отводить упрёки ОПК в «законобожии» или в силу инерции, о культурологичности курса ещё периодически заявляется. Какая уж тут культурология, если в ряде епархий то и дело заходит речь о фактическом переводе светских педагогов ОПК в категорию законоучителей. Вот, скажите мне, как иначе можно истолковать претензии епархий на участие их структур в отборе персоналий на должность учителей ОПК? И конечно, не стоит сбрасывать со счетов состоявшееся мягкое выдавливание с патриахийного Олимпа «диакона всея Руси» Андрея Кураева - автора учебника ОПК именно с культурологическим уклоном. Мне представляется, в своё время о. Андрей спас этот курс и своим учебником, и своим умением убеждать самую разную аудиторию. Казус Татарстана очень показателен сразу в нескольких отношениях. Русские националисты в самой республике, как и критики «этнократического режима» из числа представителей титульной национальности адресуют властям Татарстана немало упрёков. Главный, - доминирование в постсоветское время татар на ведущих должностях в республиканских административно-управленческих структурах при приблизительно равной пропорции в Татарстане основных этнических групп – татар и русских. При этом, я ещё ни разу не встречал в списке претензий ограничение на изучение ОПК в школах. И это симптоматично, - упрекнуть в разном отношении к православным и мусульманам при всём желании не получится: ведь точно такого же подхода тамошняя власть в вопросах изучения религии в светской школе придерживается и в отношении ислама. Нынешняя татарская административно-управленческая элита РТ, исходя из прагматических соображений (и опасений тоже), не стремится приближать к себе конкурентов из числа местных мусульман, которые практикуют ислам, выходящий за рамки бытовых обычаев и традиций, более того, видит в «новых» молодых мусульманах нарождающуюся контрэлиту. Татарские националисты, громко заявившие о себе на рубеже 80-90-х, за последние 20 лет утратили общественную поддержку, власти предпочитают не иметь с ними никаких дел. Надо сказать, пока республиканским властям удаётся держать ситуацию под контролем. Конечно, при таком курсе сознательная исламизация массовой общеобразовательной школы в Татарстане невозможна, как неуместна здесь будет любая иная форма клерикализации, под какими бы соусами она ни преподносилась. Трудно сказать, усвоил ли эту местную особенность новый Казанский митрополит РПЦ МП Феофан (Ашурков)? На Кавказе он изо всех сил продавливал школьное изучение ислама, параллельно, разумеется, с ОПК, всячески подталкивал тамошние власти и муфтиев к лоббизму конфессиональных модулей ОРКСЭ. Вы рассказали много интересного об опыте Татарстана, а как обстоят дела с изучением ислама в формате ОРКСЭ в др. регионах с преобладанием мусульманского населения? Опыт Татарстана оказался востребованным. Власти республик Северного Кавказа (за исключением полудоминиона-полупротектората Чечни) по прошествии времени тоже гораздо критичней стали относиться к изучению ислама в общеобразовательных школах. Выгоды оказались не совсем теми, какими они представлялись первоначально: четверо-пятиклассники пред-переходного возраста ещё не доставляют хлопот, да и стремительно исламизирующееся окружение смотрит на новоявленных законоучителей из общеобразовательных школ, мягко говоря, скептически. Местная власть, в свою очередь, испытывает недоверие ко всему, имеющему исламскую маркировку, тогда как пространство влияния т.наз. «традиционного», регулирующего сельскую жизнь, ислама, тесно связанного с суфийскими практиками, стремительно сокращается. Муфтияты кое-где ещё, вроде как, питают надежды на прививку правильного (именуемого традиционным) ислама молодёжи через общеобразовательные школы, в реальности, в такие заявления нередко облекается стремление получить статусный ярлык: понятно же, что наставлять молодёжь абы кого не допустят, а к тем мусульманским лидерам, кто проходит через сито признания их «официальным исламом», претензий, обычно, предъявляют меньше. Т.е. намерение северокавказских муфтиятов опекать школу можно истолковать как стремление укрепить собственные позиции в глазах власти. Впрочем, следует помнить, что мусульманские, иудейские и буддийские юрисдикции России, т.е. те, кто получил возможность преподавать учащимся свои вероучительные традиции, в отличие от титульной церкви РФ, никогда не делали ставку на расширение паствы или её индоктинацию через существующую общеобразовательную школу. Да и в Чечне такая мера оказалась, в общем-то, вынужденной. Собственно, такой же позиции тройка т.наз. «традиционных религий» России придерживается по сей день, их функционеры даже узнали о сегодняшних планах всеобщей ОПеКизации от обращающихся к ним за комментариями журналистов. Для сравнения: в отклике РПЦ МП, напротив, упоминается поддержка начинания (ОПК с 1-го по 11-й) со стороны «традиционных» и даже неких имевших место совместных консультациях… Теперь о позиции других групп, вовлечённых в процесс подготовки/преподавания/изучения ОРКСЭ. Напомню, это - образовательная управленческая вертикаль, медиа-ресурсы, педагогическое сообщество, родители. Легче всего в двух словах охарактеризовать позицию российских светских медиа по отношению к ОПК: это смесь скепсиса и негатива при одновременном соблюдении общепринятого журналистского стандарта: факты, документы и комментарии к ним. Этот стандарт, к слову, при освещении других сюжетов российскими сми вовсе не обязательно соблюдается. Стандарт задаёт формат подачи, который предполагает возможность высказаться и конфессиям из числа т.наз. «традиционных», и властным структурам, и даже экспертам (мнение последних спрашивают, надо сказать, нечасто), быть может, в меньшей степени педагогам и родителям, но и их голоса тоже слышны. Даже в белгородских медиаресурсах, при том, что введение ОПК патронировал лично губернатор, не было единодушного «под козырёк» (возможно, лишь за исключением случая, когда протестанты-переселенцы из Средней Азии в одном из сёл выказали категорическое неприятие предмета и привлекли к себе внимание федеральных изданий и каналов). Правда, это происходило уже в прошедшую эпоху - 10 лет назад, хотя и сейчас тема в местных медиа подаётся в нейтрально-информационном режиме (уже как данность), – без особых восторгов или искусственных «накачек», поскольку «накачивать» больше некого и незачем. Знаете, у меня возникло сравнение позиции белгородских СМИ с восприятием светскими израильтянами шаббата, который одинаков для всех – и для практикующих иудеев, и неверующих, и инаковерующих, - когда не работают большинство магазинов, не ходят крупногабаритные автобусы, пригородные поезда; шаббат считается неотъемлемой частью местного образа жизни, если хотите, - экзотическим брендом Израиля. Повторяю, я сейчас даю оценку белгородской ситуации с ОПК так, как она подаётся в региональных медиаресурсах. С позиции белгородчан, придерживающихся других вероисповеданий, она выглядит совсем иначе, в чём я имел возможность убедиться на месте в 2009 г. В здешнем педагогическом сообществе тоже было не всё просто, у родителей, как я понимаю, также были и остаются собственные вопросы. Федеральные СМИ продолжают периодически поднимать тему ОПК вслед за возникающими информационными поводами. Вот как раз сейчас появился очередной. Предыдущий – довольно показательный и поучительный - имел место в начале прошлого года. Катехизаторы в роли репетиторов В чём его «показательность»? Современные учебные программы российской школы подразделяются на «основные» и «дополнительные», епархии РПЦ МП, как минимум, последние 5-7 лет пытаются активно посадить на бюджетное финансирование собственные предметы «духовно-нравственного» цикла. «Духовное краеведение» – самый распространённый из них. Довольно популярна «духовная безопасность» – этакое поднимающее бдительность сектоведческое руководство в духе рекомендаций антикультиста Дворкина для родителей «как детям не попасть в «страшные» секты». В этом же наборе гораздо реже представлен церковно-славянский язык, что тоже объяснимо. Здесь просто нужен человек, разбирающийся в «матчасти», - почему, скажем, читается твёрдое «д» в слове седмица, но остаётся «глас восьмый» или что означает «непщевати», тогда как для «духовной безопасности» требуется лишь убеждённость вещающего в правоте изрекаемого и априорное неприятие оппонентов. Кое-где власти идут навстречу пожеланиям епархий о факультативах. Лично мне встречалась информация, относящаяся к Тамбовской и Саратовской областям. Пока тамошних учащихся массово охватить факультативами примыкающими к ОПК в формате дополнительного образования не получается, имеется лишь ч-т локальное, «точечное». Что из этого вырастет тоже не оч. понятно? Что любопытно, предложения титульной церкви по расширению возможностей изучения ОПК за счёт дополнительного школьного образования совпадает с идеальным образом школы, каким его видит нынешний министр образования Ливанов. Главный пункт «идеальной школы» по версии министра - это полнодневная занятость учащихся. Родители видятся в этом проекте потенциальным союзником министерства, – как-никак дети будут находиться большую часть дня под контролем. Но преимущество предложений Ливанова одновременно является и самым уязвимым его местом, поскольку объективно эффективность образования выносится при таком подходе за скобки. Можно не сомневаться, что продвигая идею полнодневки, и без того самый непопулярный из российских министров вызовет на себя ещё больший огонь критики профессионального педагогического сообщества и, самое главное, родителей, на которых он пытается опереться. Задача, надо сказать, трудновыполнимая. Конечно, в качестве аргументов за проект Ливанова будут приводиться возможность углублённого изучения предметов, занятий спортом высоких достижений, да даже обычной физподготовкой на уровне нормативов ГТО, но что в реальности получится «на выходе» не знает никто. Введение полнодневки ломает всю существующую конструкцию приготовление школьников к высшему образованию: далеко не в каждой школе имеются высоквалифицированные педагоги, чтобы вести весь набор факультативов с углублённым освоением предметов. Снова понадобятся квалифицированные репетиторы, а как, на каких правах они войдут в школу, - если другого свободного времени, кроме субботы и воскресенья, на домашней площадке у учеников не остаётся? Далее, какое количество учащихся будет считаться необходимым для приглашения репетитора со стороны и за чей счёт будут оплачиваться факультативы, дающие знания, необходимые для выбора вуза? Поэтому худшие опасения, связанные, в первую очередь, со снижением качества обучения, превращения и так вызывающего нарекания образования постсоветского образца в огромные по масштабам гетто для социальных аутсайдеров, будут только расти. По моим представлениям, проект полнодневки пока не смог стартовать из-за банального отсутствия средств. Чтобы его реализовать, нужно, как минимум, все городские школы страны перевести на занятия в одну смену, а значит, построить ещё к-т какое-то количество школьных зданий, плюс иметь средства для финансирования новых педагогических ставок. И то, и другое относится к компетенции даже не дотационных в большинстве своём субъектов Федерации, а просто еле сводящих концы с концами муниципалитетов. Чтобы было совсем уж понятно, в 2016-м бюджеты наших миллионников – Омска и Воронежа - это 14 млрд р. у каждого городского муниципалитета, у 700-тысячной Махачкалы существенно меньше - всего 6 млрд.р. … Правда, подготовительная работа в приближении к полнодневке систематически ведётся: нынешний министр образования рано или поздно покинет свой пост, тогда как сделанные под его менеджерским руководством наработки лягут в основу дальнейшей трансформации российской системы образования. Короче, вектор её изменений уже задан и понятен. А тут ещё предложения вице-премьера Холодец, - мол, надо делать ставку не на массовое высшее, давайте лучше выстраивать для большинства детей систему профессиональной подготовки. Я так понимаю, речь идёт об аналоговой системе немецких Fachschule. Просто советские ПТУ, - несколько подкрашенные ФЗУ, «ремеслухи», - не возрождаемы в принципе. Завязанная на технологии второй промышленной революции советская система профтехобразования уже в годы своего рассвета безнадёжно отставала от требований времени. Но в учебных заведениях типа Fachschule тоже будут требоваться какие-то исходные знания и навыки, которые вряд ли заменят школьный курс ОПК или умение двигаться в ритме танца хоки-поки. Так вот, полтора года назад директора московских школ категорически воспротивились появлению ОПК среди предметов дополнительного образования. Чтобы было совсем понятно, - полнодневка ещё не введена, но уже существует формат дополнительных факультативов и он развивается. Надо сказать, в Москве, как и в больших городах России у ОПК среди модулей ОРКСЭ позиции не самые прочные: родители всё же отдают предпочтение светской этике. Потом, в Москве нет того, что есть, допустим, в Тамбовской области, где епископ вышел на губернатора, они договорились между собой - «будет в основном ОПК». После чего областное управление образование, региональный центр переподготовки учителей совместно с епархиальным духовенством принялись формировать «правильный выбор» родителей, разумеется, в пользу ОПК. 6 лет назад я имел возможность лично слышать откровения о технологиях достижения высоких результатов православного модуля от представителя управления образования. Поэтому-то Тамбовская область оказалась среди самых ОПеКизированных территорий. Есть епархии, в которых все общеобразовательные школы, включая, прежде всего, городские, закреплены за кураторами-священниками: у каких-то школ такие отношения совершенно формальны, а где-то и очень даже содержательны. Да, секрет успеха прост, - достаточно применить административный ресурс! Такие вещи в плане формирования родительского волеизъявления происходят практически повсеместно. Население больших городов, региональных столиц, как я уже отметил, всё же умеет выбирать модули без настоятельных авторитетных рекомендаций, - типа, «ОМР – не годится, поскольку сначала надо знать своё, чтобы потом разобраться с остальным», «светская этика – курс, формирующий релятивистские представления, а, значит, без руководящего воздействия религиозного мировоззрения он тоже ничему хорошему не научит». В Москве, по моим сведениям, система таких рекомендаций не запускалась, отсюда и стремление епархиальных структур освоить дополнительные часы, отводимые на факультативы. Так вот, московских директоров школ больше всего возмутила экономическая составляющая вопроса. Получается, управленческие образовательные ведомства среднего звена подталкивают их к зарабатыванию средств на нужды самих учебных заведений путём сдачи школьных помещений в аренду, а есть, оказывается (!), такие структуры, которые стремятся получить доступ к школьным помещениям бесплатно… То, что мне удалось выяснить из источников, знакомых с конфликтом, правовая коллизия возникла из-за того, что ОПК представлен далеко не во всех московских школах, соответственно, свои штатные педагоги, которые могли бы предложить вести такой факультатив, есть не везде. Я, правда, не уверен, что он оказался бы таким уж востребованным, но и конфликта именно с этим набором составляющих, определённо бы не случилось, - в массе своей педагоги, которым ОПК достался «в нагрузку», вряд ли бы стали проявлять настойчивость. Претендовали на факультатив присланные епархией штатные катехизаторы, получающие церковную зарплату. С недавних пор такие должности появилось повсеместно в епархиях МП, понятно, новых сотрудников надо загружать работой, тем более, в столице в среде православной субкультуры имеется немало образованных людей. После скандала вопрос быстро утонул в дебрях городских образовательно-управленческих структур, однако, уже осенью появилась информация о неких 3-х десятках московских школ, в которых вводится изучение ОПК в формате апробации расширенного изучения уже по годам обучения, иными словами дальше и больше, а не только в рамках годового курса в 4 или 5 классах. Какие это школы – никакой доступной интересующимся проблемой информации по прошествии года не появилось, по крайней мере, я систематически мониторю тему, но ничего конкретного не встречал. Допускаю, апробация, скорее всего, могла затронуть столичные православные гимназии и классы общеобразовательных школ с этно-культурным (русским) компонентом. Пожалуй, это был первый серьёзный сигнал приближающегося долговременного православного всеобуча, - заявления делались и раньше, - а здесь уже пошло практическое воплощение планов, пускай даже в ограниченных масштабах. Обратите внимание, и сейчас тоже говорится о методическом и содержательном наполнении этно-культурной образовательной компоненты. (Окончание следует) Беседовал Антон СВИРИДОВ http://religiopolis.org/publications/10634-zherebyatev-chto-podrazumevaem-1.html
  12. О чувствах верующих: интервью с психологом Психолог: «Закон о чувствах верующих удобен для борьбы с инакомыслящими» Вопросы набожности и безверия – очень тонкая нравственная материя. Личный духовный выбор человека часто не совпадает с доминирующей в стране религией, а скандально известный закон о защите чувств верующих смущает не только юристов. О судах над атеистами, запретах всего и вся и «православных активистах» мы поговорили с семейным психологом Татьяной Зайцевой. -Татьяна, скажите, если это не секрет, вы - верующая? -Наверное, меня правильнее назвать агностиком. Я не знаю, есть ли «там» что-то или нет, и вряд ли узнаю это при жизни. Человеку свойственно сомневаться. Я признаю свое право на сомнение и вместе с этим – право другого человека верить или не верить во что-либо или кого-либо. В конце концов, это право нам дает статья Конституции о свободе совести и вероисповедания. -Вот только на практике часто бывает иначе. Ставропольского атеиста Виктора Краснова который месяц судят за фразу «бога - нет», а в Бердске парня решили отправить в колонию за репост яко бы «богохульной» картинки… Как в обстановке возрастающего клерикализма отстоять свою позицию, но при этом не сесть в тюрьму? -Важно осознавать и контролировать свои эмоции. К примеру, атеист может испытывать чувство гнева, видя, как отдельно взятые верующие нарушают закон. Но это не повод называть всех верующих инквизиторами или мракобесами. Критику религии или атеизма надо переводить в конструктивное русло – к примеру, организовывать митинги, писать петиции, статьи... Но уж точно не бегать за оппонентами с матом, оскорблениями или кулаками, как делают некоторые религиозные и не очень фанатики. Понятно, что молодым людям сложно сдержаться, когда в новостях пишут, что «православные активисты» что-то сломали, кого-то избили… Но вместо того, чтобы уподобляться им и переходить на язык ненависти, лучше уж обращаться в Прокуратуру или МВД. И здесь речь идет не о цензуре, а о саморегуляции, которой должен обладать любой здравомыслящий гражданин – хоть верующий, хоть не очень. -Кстати, о цензуре «во имя спасения детишек». Недавно в Санкт-Петербурге на заседании Общественного совета по рекламе на полном серьезе заявили, что 12-летний подросток испугался нарисованного в мультипликационном стиле плаката группы «Ария», причем испугался буквально до мокрых штанишек. Как такое вообще возможно? Современные дети с колыбели смотрят фильмы ужасов, играют в достаточно жестокие компьютерные игры – и ничего, в обморок не падают. А главное, они пользуются интернетом, где можно найти картинки гораздо страшнее. Проще говоря, дети к 12 годам видели уже и не такое, т.к. живут в реальном мире и успешно к нему адаптируются. Поэтому складывается впечатление, что кто-то просто хочет склонить рекламщиков или самих музыкантов к банальной взятке, прикрывшись обмочившимся от ужаса школьником. Понятно, что нервная система у всех детей разная, но вряд ли найдется здоровый подросток, который не умеет контролировать свои физиологические реакции организма при виде гротескной картинки. Так что у меня две версии произошедшего: либо этот мальчик серьезно болен, либо этого мальчика не существует в природе. Его могли просто выдумать чиновники, чтобы получить дополнительную порцию денег и власти или создать прецедент. Но, к счастью, к оценке плаката хотят подключить моих коллег-психологов, так что, думаю, все будет нормально. -А если эксперт от психологии окажется слишком уж верующим? Как вы относитесь к «православным психологам»? Хочется пошутить: мол, я-то к ним никак не отношусь. Но, увы, часто встречаю таких вот «коллег» на просторах интернета. Увы – потому что психологией там и не пахнет. У них на все один рецепт: «Несчастлива замужем? Это потому, что не венчались! Проблемы в общении? А это тебе за то, что в бога не веришь». Это же банальная манипуляция сознанием! Как правило, личных приемов они не ведут, общаются по скайпу или электронной почте, но при этом за такие вот онлайн-консультации берут вполне реальные деньги. В наш семейный консультационный центр однажды пришла женщина, которой такая вот «православная психологиня» месяцами снимала «венец безбрачия» свечами, голодным постом и молитвами. Мой коллега тут же отправил посетительницу к терапевту, а потом и к психиатру, т.к. она была сильно истощена и жаловалась на голоса «бесов» в голове. При этом я знаю и нескольких психологов-атеистов, но они свое вероисповедание (а точнее, его отсутствие) почему-то на флаг не вешают. Подозреваю, что дело тут не только некой непредвзятости, но и в боязни отбить верующих клиентов, что вполне резонно. -Обращались ли к Вам лично люди, оказавшиеся в конфликтной ситуации из-за своей веры или безверия? Был буквально один случай. Ко мне пришла мама 15-летнего подростка- «сатаниста». Как потом выяснилось, никакой он не дьяволопоклонник, а самый обычный неформал. Женщина на полном серьезе была уверена, что тяжелая музыка в наушниках и футболка с черепом – признак кровавой тоталитарной секты. На первый взгляд смешно, но парню было совершенно не до смеха. От него-то я и знала, что, оказывается, недавно религиозные фанатики сорвали несколько рок-концертов. Правда, на мой взгляд, там больше политики, чем религии. От этих самых «активистов» женщина и узнала, что ее сын «слушает песни ада». Она хотела в приступе моральной паники все плакаты со стен в комнате сына посрывать, но вовремя одумалась. Мне даже пришлось привлекать к нашей беседе музыковеда. Зато теперь мама вместе с сыном ходит на выступления разных групп, у них появились общие темы для общения. -Кстати, о неформалах. Упомянутый в начале нашего разговора атеист из Ставрополя Виктор Краснов, которого судят за оскорбление чувств верующих, является металлистом. Я и сама знаю очень много металлистов-атеистов. Как Вы думаете, есть ли связь между тяжелой музыкой и неверием в высший разум? -Думаю, есть, но она весьма опосредованная, т.к. все очень индивидуально. Тут и протест, и стремление к правде, и просто злость на тех, кто записывает и атеистов, и рокеров в сатанисты. Думаю, некоторые представители государства и церкви могут до сих пор видеть угрозу и в тяжелом металле, и в безбожии. Отсюда все эти истеричные крики: запрещать, не пускать! Понятно, что металлисты и атеисты хотят сплотиться, чтобы противостоять этому давлению вместе. Я в интернете нашла несколько пабликов, где неформалы и просто неверующие люди борются с отменами концертов, подключая адвокатов и юристов, собирая деньги на независимые экспертизы и т.д. На мой взгляд, это и есть гражданская зрелость. Надо отдать должное и верующим людям, которые все это время поддерживают того же Краснова пикетами, петициями и открытыми письмами. Среди них наверняка есть не только рокеры, но и любители поп-музыки или джаза. Но они нашли то, что их объединяет, а не ссорит. В данном случае - это конституционные права и свободы. Люди разных взглядов одновременно поняли, что закон о чувствах верующих удобен для борьбы со всеми инакомыслящими, вот и помогают друг другу. Беседовала Елена Большакова, журналист, культуролог Источник: http://zdravomyslie.info/5-news/486-o-chuvstvakh-veruyushchikh-intervyu-s-psikhologom
  13. Свое мнение о «Законе Яровой» выразил доктор исторических наук, профессор, начальник Центра документальных публикаций Российского государственного архива социально-политической истории (РГАПСИ), президент Общероссийской общественной организации «Объединение исследователей религии», государственный советник Российской Федерации 1 класса Михаил Одинцов. С ним беседовал Первый заместитель Начальствующего епископа – Управляющий делами Российского объединенного Союза христиан веры евангельской (пятидесятников), епископ Константин Бендас. К.В. Бендас: Михаил Иванович, что Вы думаете о новом антитеррористическом законе, который ограничивает миссионерскую деятельность? М.И. Одинцов: У меня возникает один вопрос, на который я не могу найти ответ, – для чего это делается? Какие цели преследуются? Насколько хорошо знают люди, предложившие эти новации, историю нашего законодательства, положение религиозных организаций в различных политических обстоятельствах? На мой взгляд, люди, которые все это предлагают, не ведают, что творят. К.В. Бендас: Разве этот закон не решает вопросы противодействия экстремизму и терроризму? М.И. Одинцов: Я считаю, в настоящее время есть достаточное количество законов, подзаконных актов, норм, положений, которые обеспечивают борьбу с экстремизмом и его проявлениями в разных формах. Тот, кто писал этот закон, не вполне отдает себе отчет в том, что такое миссионерская деятельность. Можно поставить перед собой задачу – упорядочить миссионерскую деятельность как таковую. Но эта деятельность должна быть четко определена. Это не деятельность отдельных граждан, верующих, это деятельность конкретных структур, организаций, церквей. Если эти церкви имеют миссионерские органы, структуры, в отношении к ним могут быть продуманы какие-то меры, а когда речь идет о конкретном гражданине, который рассказывает о своих религиозных убеждениях, и это называют миссионерством, – это неверно. К.В. Бендас: В последнюю редакцию закона были внесены существенные поправки: «миссионерская деятельность – это деятельность религиозного объединения, направленная на распространение информации о своем вероучении среди лиц, не являющихся участниками данного религиозного объединения с целями вовлечения в состав участников религиозного объединения, осуществляемая непосредственно религиозным объединением либо уполномоченными им гражданами публично, в том числе при помощи СМИ, интернет, другими законными способами». М.И. Одинцов: Это резиновый текст, в который на местах могут вписать все, что угодно, ставя перед собой задачу, - ограничение всего и вся. К.В. Бендас: Некоторые люди, имеющие отношение как к законотворческой деятельности, так и к исполнительной практике, полагают, что основная задача, которую данный закон должен решить, – это противодействие полулегальным, а иногда и действующим под прикрытием легально зарегистрированных в реестре минюста, ваххабитским образованиям, вероятно, более распространенным на Северном Кавказе. Может ли данный закон улучшить ситуацию в данной сфере? М.И. Одинцов: Нет. Недавно представитель Совета Федерации, обосновывая этот законопроект, говорил, что он должен предохранить Россию от вторжения на ее территорию различных нетрадиционных религиозных организаций. Я не мог понять, что такое «нетрадиционные религиозные организации»? «Не нужные нам» – кому? А как быть с правами человека – искать, менять религиозные убеждения? Как быть с Конституцией, где написано, что каждому гарантируется выбор любой религии. Опять мы встаем на позиции, что государство может определять: хорошие – плохие, свои – чужие, традиционные – новые религиозные объединения. Это неверный подход, путающий правовую сферу и историко-культурологическую. Применительно к правовой сфере, не может быть «наших – не наших», «традиционных – нетрадиционных». Есть только одно понятие «гражданин» и второе – «государство». Это личное право – и оно не регулируется государством. В историко-культурологическом подходе мы можем говорить о том, что были религии более распространенные и менее распространенные, одни связаны больше с образованием, культурой, историей, другие - меньше. Это историко-культурологический подход. А закон о свободе совести и все, что вокруг него, – это регулирование правовой сферы, где есть понятия – гражданин, государство, религиозное объединение. Это намеренное смешение разных сфер применения закона. И тогда, кто как понимает историко-культурную ситуацию в прошлом и настоящем, тот так и будет действовать. Сейчас предлагают опять вернуться к идее об обязательной регистрации религиозных групп. Мы возвращаемся в прошлое, в те времена, когда в Советском Союзе религиозное объединение не могло действовать без регистрации. К.В. Бендас: Можете ли Вы, как историк религии и знаток сферы развития законодательной мысли, дать сравнительную оценку закона от 1929 года о религиозных культах и новую редакцию закона о свободе совести с предлагающимися к нему поправками? М.И. Одинцов: Мы совершили определенный круг в религиозной политике государства. С начала 90-х годов была попытка прорваться вперед, уйти от всего советского. Мы много сделали на этом пути, приближаясь к тому, что называется демократией, демократические законы в религиозной сфере. С 2004 года начался откатный процесс. Мы постепенно убираем достижения начала 90-х гг. в разрешении, раскрытии религиозных убеждений, чувств, желаний наших граждан. Мы все больше возвращаемся к тому, что стремимся ограничить, сократить возможности, поставить какие-то препоны, цензурировать все и вся, то есть идет откатный процесс. Мы постепенно приближаемся к тому, что когда-то было для нас нормой в Советском Союзе – положение о религиозных объединениях 1929 года, которое ставило задачу – максимально регулировать и управлять религиозной сферой. К.В. Бендас: А разве в то время не было цели – ликвидировать религию? М.И. Одинцов: Такой цели не ставили. Люди в партии и государстве здравомыслящие, и такой задачи никогда не было. Задача была – максимально сузить пространство для религиозной жизни. К.В. Бендас: Но ведь на съездах РСДРП и последующих ЦК и т.д. такие слова как «искоренить религию» звучали. М.И. Одинцов: Имелось в виду не в физическом смысле искоренить, речь шла не об уничтожении людей, а о том, чтобы максимально сократить религиозную жизнь – особенно в публичном пространстве. Вытеснить религию на узкую периферию личных интересов, маргинализировать, – это и была задача. К.В. Бендас: Как человек, в том числе длительное время проработавший главой одного из отделов Аппарата уполномоченного по правам человека, какие рекомендации Вы могли бы дать религиозным организациям, которых коснутся нововведения, по какому пути идти? М.И. Одинцов: Как мне представляется, сегодня не хватает диалога между государством и религиозными организациями на уровне их представительств. Нет той площадки, где они могли бы поговорить, обсудить, представить, что и как. Нет религиозных научных центров, где бы эти проблемы обсуждались, разворачивались, анализировались. Нет государственных органов, перед которыми бы стояли эти задачи - продумать, как вести политику в этой сфере. В сфере здравоохранения, физкультуры, обороны – есть, а подумать, как вести политику в такой важной общественной структуре как религия, в этой части нашего бытия – нет. В этой части есть недопонимание. На мой взгляд, первое, что требуется, - найти эту площадку, возможность понять друг друга и услышать. А второе – используя все законодательством предусмотренные возможности, отстаивать свою точку зрения, писать, звонить, приходить во все инстанции. У нас есть и Государственная Дума, и Совет Федерации, и Министерство юстиции, и так далее. Я думаю, что с начала 90-х гг. утрачен момент желания понять друг друга, и сегодня нужно это восстановить. Пресс-служба РОСХВЕ http://www.cef.ru/infoblock/publications/newsitem/article/1394699
  14. (29 минут) «Опытный, квалифицированный человек, который ценит слово, никогда не позволит себе судить о вещах, в которых он не разбирается. А вот пустышка, который в «своем болоте» хотел бы первенствовать, политиканствуя прежде всего, он судит обо всем. Уже давно стало расхожим анекдотом, что о религиозном (духовном) судят все без разбору, собственно, как о футболе, об экономике, о политике. Всем дай поговорить. Но это дурное говорение, очень опасное. И если общество заботится о своей устойчивости, о своей стабильности, оно, безусловно, будет крайне внимательно относиться к тем, кто выдает себя за специалиста, который себя представляет в качестве эксперта». — В.В. Шмидт в интервью газете «Нераскрытые преступления», 10 июня 2016 г.
  15. Интервью с религиоведом К.М. Товбиным об А.Л. Дворкине и современных сектоборцах, передача "Нераскрытые преступления" - .
  16. Ма́ссимо Интровинье — итальянский социолог религии, юрист и директор-основатель Центра изучения новых религий (CESNUR) — даёт интервью про термин «деструктивный культ» и говорит о сектоведе Александре Дворкине. (3 минуты) «Деструктивный культ — это группа лиц, которые являются религиозной организацией и при этом совершают уголовные преступления, такие как убийства, изнасилования, финансовые махинации. Это не имеет никакого отношения к промыванию мозгов, так как этого явления просто не существует в природе. Действительно, существуют примеры ярлыков и манипулиции с понятием "культ". Например, в России есть Александр Дворкин — он очень странный чловек, и в его теориях очень много экстремизма. Его деятельность в принципе очень странная, а его идеи крайне далеки от действительности. <...> Очевидно, что сейчас слово "культ" (в России это слово "секта" – прим. наше) используется в качестве оружия. И это оружие применяется в отношении группы лиц, которая кому-то просто не нравится. Если вы хотите кого-то выкинуть из бизнеса или убрать с арены, вы начинаете использовать слово "культ"». — Массимо Интровинье. Из интервью газете «Нераскрытые преступления», 8 апреля 2016 г.
  17. Иван Курилла 16 May 2016 День Победы никуда и никогда не денется из истории. Останется в ней навсегда. Но меняется восприятие прошлого. Меняются граждане. Меняется общество. Об этом разговор с Иваном Куриллой, доктором исторических наук, профессором Европейского университета в Санкт-Петербурге Черника: Иван Иванович, в ряде своих недавних публицистических работ Вы говорите, что сейчас в стране есть общенародный праздник, в котором люди участвуют не по принуждению, а ритуалы появляются снизу, а не сверху. Давайте уточним: какой это праздник? Что празднуется? Иван Курилла: Праздник – День Победы, и тут нет двойного дна. Великая отечественная война была тяжелейшим испытанием, трагедией для народа, и ее окончание и победа стали праздником, который россияне в наибольшей степени (другого такого праздника нет) считают важным. Черника: Как праздновать? Как скорбеть в этот день? Иван Курилла: Это вопросы, которые, как мы видим в последние годы, стали разделять людей, хотя мне представляется, что они менее важны, чем объединяющая людей память о войне. Дело в том, что за несколько десятилетий сформировались ритуалы 9 мая. Неформальная, непарадная (в прямом смысле слова, т.е. та, что была кроме военного парада) часть этого дня была сфокусирована на ветеранах. Это был день их встреч, день, в который фронтовики надевали ордена и выходили на улицу, и это было, ощущалось как правильное дело. Но вот поколение ветеранов стало уходить; их все меньше, здоровье уже не то, и некоторое время назад в этой ритуальной стороне праздника обнажилась пустота: не может этот день был просто Днем парада. В Дне Победы всегда были «слезы на глазах», но где они теперь? Несколько лет мы видели попытку «заместить» ветеранов «реконструкторами», переодетыми в военную форму, но стало очевидно, что это не то. И вот новая инициатива – акция «Бессмертный полк» – очень точно попала в эту потребность, заполнив то, чего лишился день Победы с уходом ветеранов. Знаю, что не всем нравится «Бессмертный полк» (и по совсем разным причинам), но тут я бы сказал, что празднуют и скорбят люди по-разному, и я бы не навязывал другим своих правил в этом очень личном выборе. Важно то, что людей по-прежнему объединяет потребность в этот день актуализировать память – личную и общую. Черника: Георгиевские ленты, «Бессмертный полк», телесмотрение военного парада на Красной площади, песенные концерты, приемы у губернаторов и президента, залпы салюта – однопорядковые вещи? Иван Курилла: Нет, конечно. Можно по-разному их разделить, но главное, по-моему, это отличие «бюрократического» праздника, организованного государством, в котором люди – зрители и «потребители» – это то, что касается парада, салюта, торжественных приемов, и вот как раз того, что люди сделали сами, где связали что-то личное с этим праздником. Конечно, я говорю о «Бессмертном полке». «Проблема» георгиевских лент, раз Вы их упомянули, заключается в том, что им придают разное значение люди, следящие за политикой, за использованием символов, и те, кто специально за ними не следит (а таких подавляющее большинство). Для первых георгиевская лента – символ лоялизма, поддержки, например, аннексии/воссоединения Крыма и сепаратистов/ополченцев Донбасса, для вторых ничего подобного в ленточке нет, это украшение на день Победы, не более того. Черника: Когда Вы говорите, что «Бессмертный полк» – шествие не ветеранов, а их потомков, которые таким образом восстанавливают личную связь с историей и со страной, то сразу возникает вопрос: значит ли это, что Вы не хотите замечать официальную сторону происходящего, милитаризацию общественного сознания? Иван Курилла: Конечно, я замечаю и официальную сторону, и милитаризацию общественного сознания, Вижу, что память о войне государство использует очень активно для укрепления своей легитимности. Но сам «Бессмертный полк» как раз не милитаризация, и хорошо, что он появился … Черника: Иван Иванович, Вы бы встали в один ряд «Бессмертного полка» с внуком Вячеслава Молотова? Иван Курилла: Начну с того, что в этом году я наблюдал за «Бессмертным полком» на Невском проспекте в Петербурге. В какой-то момент в нем обнаружились транспарант КПРФ, знамя с изображением Сталина и его портрет, а также человек, кричащий ему «славу». Однако эта группа промелькнула за пару минут, а шествие шло и шло по Невскому еще пару часов. В этом людском море политическая провокация просто утонула. Полагаю, что уже метрах в тридцати никто и не видел транспаранта со Сталиным, и уж точно уверен, что никто (опять же, кроме этой небольшой группы) не считал, что он идет под «сталинским знаменем». Это значит, что я не могу повлиять на то, что кто-то вынес портрет Молотова, а кто-то икону Николая II, но это не значит, что остальные участники «идут с ними в общем строю» или как-то присоединяются. Каждый участвует лично, несет что-то свое. Это оказывается важным именно для каждого участника как индивида, а не для представителя «массы». Гораздо более странно отказываться поддержать хорошую инициативу только потому, что к ней примазался кто-то, нам неприятный или кому, по нашему мнению, там не место. Черника: Однако если есть что-то, что разделяет граждан, то почему это общенародный день? Где объединение на основе общей потребности? Иван Курилла: Снова начну с того, что память о войне объединяет россиян. Есть множество исследований, которые показывают, что нет ни одного другого исторического события, символа или ценности, к которой россияне относились бы настолько близким образом, все остальное раскалывает общество гораздо глубже. Разделять людей стало излишнее рвение нынешнего политрежима идентифицировать себя с этой памятью, переопределить единство в отношении войны в единую поддержку себя. Именно этим объясняется стремление «перехватить» популярную инициативу и бюрократизировать ее (мы помним историю акции «Бессмертный полк»: как она из региональной инициативы распространилась по городам и весям, а в этом году увидели попытку ее присвоения какими-то бюрократическими структурами), пройти в первых рядах так, чтобы идентифицировать себя с народным шествием. На это часть людей, критически относящихся к нынешней власти, отреагировала бурным отрицанием самой инициативы, что мне представляется эмоциональной ошибкой. Ответственность за такой раскол, считаю, лежит, прежде всего, на власти, которая политизировала этот праздник, но она – и на тех оппозиционерах, которые поддались этой политизации, подхватили её, и готовы зачислить миллионы прошедших в «Бессмертном полку» в лоялисты. И те, и другие в данном случае несут свою долю вины. Черника: Через год или два «Бессмертный полк» полностью перейдет в социальные сети и в Instagram? Вы обратили внимание, что уже сейчас фотосохранение «семейного дела» и «слезы на глазах» надежно дигитализируются и архивируются? Иван Курилла: Не берусь предсказывать. Я бы так прочертил «генеалогию» «Бессмертного полка» (не как конкретного проекта, а как популярного массового движения): уже не раз замечено, что в последние годы резко вырос интерес людей к своей родословной и к истории своей малой родины; мы видим просто огромный всплеск генеалогических и краеведческих проектов по всей стране; люди проводят конкурсы, ходят на самодеятельные экскурсии, читают и слушают открытые лекции. Мне представляется, что есть потребность связать свою собственную историю, семейную память с «большой историей», найти свое место в этой картине, детализировать ее. И проект «Бессмертный полк» оказался очень созвучным этому интересу. Люди увидели, как их семейные истории вписываются в большое полотно. Если это мода, которая должна пройти, то, может быть, и «Бессмертный полк» превратится в небольшой флеш-моб. Но я не уверен, что это можно назвать модой; и если я прав, то какие-то детали общенациональной акции будут, конечно, меняться (возможно, частично она и уйдет в цифровую форму), и количество участников может оказаться меньше (не исключаю, что в этом году мы видели пик численности), но найденный формат продержится долго. Читать статью | © Черника http://www.ponarseurasia.org/ru/article_20160516_Kurilla
  18. Религиовед, доктор философских наук Сергей Игоревич Иваненко дал интервью на тему антикультовых движений в России и за рубежом. Интересное и содержательное интервью, основанное на личном опыте общения с А. Дворкиным, встреч с чиновниками, исследованиях сектоведческого движения. (26 минут) «Так что я думаю, что термин «тоталитарная секта» — это, действительно, удачная находка. Но, как сейчас говорят, находка от слишком частого употребления может всё-таки обветшать. Тем более, если это не находит опоры в реальных каких-то фактах. Думаю, что реально ничего такого в нашей жизни нет. Вот если задать себе вопрос, а что же такое «тоталитарная секта»? Показать её никому ещё не удалось». — С.И. Иваненко в интервью газете «Нераскрытые преступления», 6 мая 2016 г. Полная расшифровка интервью: Журналист: Сергей Игоревич, первый вопрос к Вам такой: что такое антикультизм или антикультовое движение? С.И. Иваненко: Вы знаете, это довольно интересное явление, очень активное. Оно связано с тем, что в какой-то момент, начиная с середины или даже с 60-х годов XX века стали быстро развиваться новые религиозные движения и появилось довольно много недовольных этим фактом. Это были и родители, чьи дети ушли в эти новые религиозные движения, не спросив старшее поколение; это были священнослужители традиционных религий; это были какие-то политики. И, вот, некоторые из них, наиболее, может быть, активные, озабоченные, они создали такое движение, которое негативно воспринимало новые религии. Наверное, по своему опыту, что когда какая-то структура, какое-то движение возникает, уже есть люди, которые связывают с ним свои интересы: карьерные, финансовые и так далее. И они заинтересованы в том, чтобы доказывать необходимость, актуальность этого движения. Поэтому, в данном случае, антикультистское движение оно сохраняется на плаву. Я бы сказал, оно пытается привлечь к себе дополнительное внимание. Хотя уже, по сути дела, мне кажется, что его ресурсы исчерпаны. Журналист: А как Вы считаете, кому изначально были нужны эти антикультовые движения? Кто мог их создать? Для чего они были нужны? С.И. Иваненко: Вы знаете, это известно. В Америке они появились за счет обеспокоенных родителей. Им не нравилось, что кто-то, например, становился членом Церкви Объединения из их детей, резко менял свою жизнь, начинал почитать не своих родителей, а, так называемых, «истинных» родителей, то есть преподобного Муна и его супругу и так далее. Аналогичные были случаи, когда, скажем, кто-то становился кришнаитом и тоже это воспринималось родителями негативно, если они были людьми, воспитанными в католической или протестантской традиции, они воспринимали это почти как сумасшествие своего рода. Кроме того, в тех европейских странах, где традиционные религии получали и получают даже и сейчас налог от членов церкви, так же там была крайняя незаинтересованность многих представителей духовенства, религиозного актива в том, чтобы развивались новые движения. Скажем, в Германии, где лютеранская и католическая церковь получают церковный налог, там всегда было достаточно сильное антикультовое движение. Я беседовал там с некоторыми лютеранскими, в частности, пасторами – активистами антикультового движения – они прямо это увязывали с проблемой церковного налога, который утрачивается, если кто-то уходит в новые религии. Ну, я не знаю, насколько это серьезный стимул до сих пор. Скорее всего – нет, потому что в Америке антикультовое движение фактически обанкротилось. Там, действовали, так называемые, «депрограмматоры», которые силой похищали молодых людей, девушек, заставляли отречься от их религиозных взглядов. В свою очередь это вызывало иски, вмешательство правоохранительных органов. И вот эти антикультистские организации, они там разорились. Что касается европейских стран, то там эта активность еще в определенной мере продолжается, и центром её стала Франция. Там наиболее сильные антикультистские движения до сих пор есть, организации, в том числе международные антикультовые организации, такие как FECRIS (ФЕКРИС) финансируются на 95% французским правительством. Хотя сейчас тоже появляются какие-то симптомы того, что власти недовольны этими антикультовыми организациями, им сокращают финансирование. Некоторые активисты или руководители из структуры этого антикультового движения в ответ хлопают дверью, выражают тоже свой протест против того, что финансирование стало меньше. Журналист: Сергей Игоревич, Вы в своей книге написали, что когда лично познакомились с Александром Дворкиным, то сделали такой вывод, что антисектантское движение отдела катехизации, ведущим специалистом которого тогда был Александр Дворкин, представляет большую опасность для свободы совести в Российской Федерации. Почему Вы так считаете, и что за такое сильное первое впечатление на Вас произвел Александр Дворкин после знакомства, о котором Вы писали? С.И. Иваненко: Вы знаете, наше знакомство было, отчасти, случайным, отчасти оно было и закономерным. Дело в том, что я работал тогда в здании, которое сейчас уже снесено — это был парламентский центр при Верховном совете России. А отдел катехизации находился неподалеку в Высокопетровском монастыре. Вот оттуда мне позвонила дама, которая работала в обществе «Знание» в советское время, сказала, что вот они собирают людей, которые умеют читать лекции, хоть что-то знают о религии, и мне было бы полезно пообщаться со специалистом, который занимается новыми религиями, сектами, недавно приехал из Америки и так далее. Я пришел, значит, поговорить. Оказалось, что, действительно, такой человек активный, глаза горят у него. До сих пор они у него горят, хотя прошло уже, наверное, лет 30, я думаю (смех), но мы уже мало общались в последние годы… Он мне стал говорить, что вообще никакие эти справочники не нужны и вообще изучать ничего тут не нужно, все уже написано на английском языке, в основном, и нужно согнуть эти все секты в бараний рог — кого запретить, кого сильно ограничить и прочее и прочее. Но опасность здесь мне почудилась в чем: действительно у людей возник какой-то запал не изучать и не вести диалог с какими-то религиями, не обязательно с новыми, а действовать с позиции силы, привлекать правоохранительные органы, органы власти. Ну, это я сейчас уже рассказываю впечатление от нескольких, может быть, контактов с разными людьми, не только с ним. Поэтому здесь я так и представил себе, что будут проблемы с этими людьми, стоящими на такого рода позиции. Как раз сотрудники отдела катехизации духовного просвещения, они мне показались более здравыми в этом смысле, которые настроены на то, чтобы проповедовать православие, выпускать литературу, налаживать какие-то учебные заведения, воскресные школы, православные гимназии, университеты создавать. То есть, у них не было… с теми, с кем я тогда пообщался, у них не было такого, может быть, негатива по отношению к другим религиям. Они думали больше о том, как им именно православие возрождать, как его культивировать, усиливать его влияние. То есть, они понимали, как люди, может быть, более трезвые, чем Александр Леонидович, что их враг – это не какие-то там секты, не какие-то иноверцы, а их враг это, в основном, инертность людей, может быть их невежество, какие-то привычки греховные и так далее. Так что, я думаю, что здесь, действительно, есть разные подходы к взаимодействию с иными религиями, с людьми, которые думают по другому, верят несколько иначе или совсем иначе. Есть те же православные миссионеры, здесь я вспоминаю обычно протоиерея Олега Стеняева, которые готовы к контактам, диалогу, полемике. То есть, они исходят из того, что им нужно людей убедить в превосходстве православия, его большей истинности и таким образом привлечь именно к истинной религии. А есть люди, которые настроены на конфронтацию. Их задача не столько показать преимущества православия, сколько разоблачить преступный, какой-то отрицательный характер тех религий, которые исповедуют те, с кем они борются. И поэтому они вываливают какой-то негатив, стараются вымазать оппонентов в грязи. Но это, скорее, ставка на то, чтобы устроить какую-то полемику в духе конфронтационном, которая не сулит, может быть, ничего хорошего тем, с кем эту полемику ведут. Журналист: Насколько мне известно, Центр Иринея Лионского и Александр Дворкин, в частности, развешивают, бывает, ярлыки не только на новые религиозные движения, но и на организации, которые даже к религии не имеют никакого отношения. И на бизнес-структуры, такие как сетевой маркетинг, и так далее, и на общественные какие-то организации. Откуда это, как вы считаете? С.И. Иваненко: Вы знаете, человек, видимо отдается своему служению, своей миссии без остатка (смех). В любом встречном-поперечном он видит сектанта, тоталитарную секту в каких-то проявлениях. То есть, это такой особый взгляд на мир. Можно сказать, что это говорит о его высокой увлеченности любимым делом. Но, действительно, иногда это вызывает удивление. Потому что сетевой маркетинг, конечно, не имеет отношения к религии. Ну, если не считать поклонение золотому тельцу тоже своеобразной религией (смех). Слишком расширил для нас круг явлений религиозных, я думаю. Это вот, да, особенности его личных… не знаю, как уж тут сказать, но, видимо, это проблема какая-то психологическая, субъективная. Журналист: Почему, по Вашему мнению, под удар нападок и клеветы попадают, очень часто, и религиоведы и те эксперты, которые объективно разбираются в новых религиозных движениях? И в итоге их обвиняют чуть ли не в том, что они являются адвокатами дьяволов и продаются сектам. С.И. Иваненко: Ну, я думаю, что это – полемический прием. Он естественен для антикультистов. Потому, что они, как правило, не контактируют с новыми религиями, или контактируют только где-нибудь в зале суда, допустим. То есть, у них есть убеждение, что вот эти культы или секты – это крайне опасное явление, крайне такие вот отрицательные персонажи. И те, кто начинает о них писать объективно и, тем более, поддерживать с ними какие-то контакты для того, чтобы собрать информацию, он, по их мнению, переходит на сторону врага. И его необходимо заклеймить, разоблачить и так далее. Поскольку им трудно доказать, что там что-то ошибочно утверждается, потому что они сами часто не разбираются, что же реально происходит в новых религиях, то они переходят на личности. «Вот эти вот продались профессора», что «они уже выражают не какую-то научную точку зрения, а отрабатывают те 30 серебрянников, которые они получили». Журналист: Вы сказали о том, что антисектантские движения, антикультовые движения использовали термин «тоталитарная секта» как некий козырный туз воздействия и на органы власти и на СМИ, и аудиторию СМИ. Что Вы имели в виду? То есть это некая черная метка? С.И. Иваненко: Вы знаете, да. Это очень удобный ярлык для того, чтобы кого-то заклеймить, не особенно даже входя в какие-то детали, потому что список отличительных особенностей «тоталитарных сект» — он обычно конкретно ни к кому не подходит, никаких выводов относительно того, чем плоха та или иная организация, сделать невозможно из тех материалов, которые приводятся. Но сам ярлык очень такой хлесткий. Он возник в начале 90-х годов, когда обличался всячески тоталитарный политический строй, который у нас был прежде. И, насколько я знаю, как раз вот Александр Владимирович Щипков первым использовал этот термин «тоталитарная секта», он взял его из французской литературы. Затем этот же ярлык стал использовать Александр Леонидович Дворкин. Но здесь важно то, что, действительно, Дворкин очень успешно активно эксплуатирует возможности эмоциональные, которые открывает этот термин. Потому что он сразу настраивает читателя, слушателя, телезрителя на то, что есть какие-то опасности, есть какие-то угрозы и надо им противостоять. И дальше уже даже не так важно, о ком конкретно идет речь. Потому, что мне приходилось писать, например, об обвинениях в адрес адвентистах седьмого дня, которые были в каких-то средствах массовой информации. Там эти обвинения сопровождались фотографиями кришнаитов. То есть, понятно, что это, ну, даже не столько специалист… Ну, я думаю, любому грамотному человеку понятно, что адвентисты седьмого дня это – христиане, а кришнаиты – это последователи индуизма. И между ними ничего общего нет: ни во внешнем виде, ни в деятельности, ни в чем. Но сам вот этот ярлык «тоталитарной секты», он, видимо, во многом ослеплял журналистов, которые старались кого-то разоблачить. Им важно было привести фотографии, не важно, кого, но лишь бы они тоже были из этой плеяды тоталитарных сектантов, негативно окрашенных и так далее. Так что я думаю, что это, действительно, удачная находка. Ну, как сейчас говорят, находка она, все-таки, от слишком частого употребления может обветшать. Тем более, если это не находит опоры в реальных каких-то фактах. Думаю, что реально ничего такого в нашей жизни нет. Вот если задать себе вопрос, а что же такое «тоталитарная секта»? Показать её никому ещё не удалось. Журналист: Сергей Игоревич, а скажите, что Вам известно о такой организации, вы её уже слегка затронули, как FECRIS, французская организация. Насколько мне известно, Александр Дворкин является её вице-президентом. Что это за организация? Для чего она была создана? Насколько я понимаю, она не является научной. И религии, с которыми она взаимодействует – разнообразны. То есть, получается, что остается госполитика и бизнес? С.И. Иваненко: Вы знаете, это ассоциация центров, которые борются с сектами, с новыми религиями, но они также утверждают, что они их изучают. Во Франции это достаточно разветвленная деятельность, она пользуется поддержкой государства. У истоков стоял один из писателей, я там его упоминаю, у него была личная трагедия — его сын увлекся тоже какими-то, может быть не вполне религиозными идеями. Скорее, он был каким-то фанатиком экологического движения. Но кончилось тем, что он покончил с собой, а этот писатель решил, что во всем виноваты сектанты, а его другом и однокашником был президент Франции Жорж Помпиду. И Помпиду поддержал его идею, что надо с этими сектами бороться. Сказано, что называется, сделано. Ну, наверное, были соответствующие настроения во французском обществе, потому что там достаточно сложные взаимоотношения были с религией, и с католической, и с протестантской. В итоге там возникли довольно влиятельные антикультистские организации, и сейчас они есть, их несколько десятков, они финансируются из госбюджета. То есть, сейчас есть такая практика, она узаконена в Европейском Союзе, когда и FECRIS и вот эти национальные антикультистские организации, они должны в интернете выставлять свою финансовую отчетность. И видно, что пожертвований там очень немного, а в основном деньги идут от французского правительства. И тем и другим и пятым и десятым вот на это дело. Это, конечно, не миллиарды евро, но, все-таки это – довольно заметные затраты. И, не случайно, поэтому в FECRIS есть, допустим, президент — какой-нибудь английский лорд, вице-президент — Дворкин, английский лорд тоже не француз... Но, тем не менее, все финансовые вопросы и большинство других решаются именно французскими официальными лицами. Есть структуры и в других странах, безусловно. В самых разных государствах они разбросаны, то есть всюду есть какие-то свои энтузиасты борьбы с сектами, с новыми религиями. Но тоже какое-то свойство человеческого ума, фантазии, что-то такое себе найти. Так случилось, что я беседовал с некоторыми чиновниками французскими, которые курируют какую-то деятельность. Но они, насколько я понял, относятся к этому достаточно утилитарно. Они считают, что да, Франция должна быть светской республикой, а все эти религии надо держать на коротком поводке, что называется, то есть, они не должны особенно поднимать голову. И если они какие-то еще необычные, эти культы там какие-то американские по происхождению, не понятно, что они хотят, то лучше их, на всякий случай, прихлопнуть, не спускать с них глаз, что называется, напустить на них какие-то критические стрелы. Есть и другие, конечно, подходы. То есть, в каждой стране есть какая-то своя специфика, но поскольку людям свойственно конфликтовать друг с другом, этот фактор противодействия новым каким-то религиям, необычным, он, конечно, дает о себе знать, и такого рода борьба идет. Были какие-то, конечно, неприятные крайние случаи, связанные с антисектантской деятельностью, в том числе во Франции, потому что часто жертвами нападок становились люди, которые ничего плохого не делали и к сектам, по сути, никаким отношения не имели. Но они попадали в эти жернова, и вот их начинали критиковать со всех сторон. Кто-то даже самоубийством в итоге заканчивал, хотя таких случаев довольно мало. То есть, мне это кажется какой-то формой возбуждения ненависти, дискомфорта в обществе. Ну, может быть, потому что мое образование это подсказывает, я сторонник того, чтобы изучать какие-то религии, и, если можно, договориться с последователями, с лидерами, то договариваться и в итоге жить с ними мирно. Потому что, обычно, в любой религии есть какой-то позитивный потенциал и можно его направить на благие дела, если этим разумно заниматься. Религия, она, все-таки, смягчает, как правило, нравы даже самых таких буйных людей. Сформулировал осторожно свою точку зрения. Журналист: Сергей Игоревич, а как Вы считаете, как на сегодняшний день можно эффективно противодействовать нападкам и развешиваниям вот таких ярлыков со стороны антикультовых движений? С.И. Иваненко: Вы знаете, мне кажется, что главное здесь это – во-первых, развитие законодательства и просвещение, религиоведческие исследования. То есть, это лучшая альтернатива всякого рода демагогии, таким вот пустопорожним каким-то... То есть, я считаю, что, если я, допустим… Ну, если говорить лично обо мне, выпустил книгу, уже я могу на неё и ссылаться. То есть, мне не надо где-то с пеной у рта доказывать, что я хороший, что я что-то знаю, что я что-то изучал. Кому интересно, они эту книгу полистают, прочитают. А, соответственно, что касается антикультистов, у них тоже выходят книги, или брошюры какие-то, можно посмотреть, насколько это серьезно все. Потому что, конечно, когда с экрана телевизора или откуда-то почти с небес раздается голос, что: «вот они сектанты всё погубят!». Это одно. Когда есть какие-то доказательства, документы, уже тут можно все это принимать во внимание. Так что мне кажется, что развитие правовой грамотности, научного, в том числе, и религиоведческого просвещения — в чем-то наше спасение. источник: about-dvorkin.ru
  19. (23 минуты) Расшифровку интервью можно прочесть по ссылке: http://about-dvorkin.ru/news.php?id=93256
  20. Русский — необязательно православный 10 февраля 2016 в 20:09, просмотров: 3680 В большие праздники в храмах и мечетях не протолкнуться. Все помнят, как более полумиллиона человек сутками стояли в очереди, чтобы поклониться Поясу Пресвятой Богородицы в Москве. Активно строятся новые церкви по программе шаговой доступности. В УК РФ появилась статья «Об оскорблении чувств верующих». На первый взгляд градус религиозности в нашем обществе неуклонно растет. Но не все так просто, считает Елена Александровна КУБЛИЦКАЯ, кандидат философских наук, ведущий научный сотрудник Института социально-политических исследований Российской академии наук (ИСПИ РАН). фото: Елена Светлова — Елена Александровна, вы ведь занимаетесь мониторинговыми социологическими исследованиями религиозной жизни уже 40 лет, то есть с советских времен. Как удавалось получить достоверные результаты опросов, когда вера в Бога могла стоить человеку карьеры? И детей крестили, и покойников отпевали тайно... — Да, это было время, когда многие люди скрывали свои религиозные убеждения. У нас официально считалось: большинство населения — атеисты. Это было не совсем так. Фактический уровень религиозности был на порядок выше, чем по официальной статистике, которая оценивала его на 15–20 процентов. На самом деле верующих было 45–50%, если брать в среднем по стране. В Москве — порядка 35%, а в Средней Азии примерно 70–80 процентов. Многое зависело от специфики региона. Анкеты были анонимные, но люди все равно боялись отвечать на прямой вопрос, и мне приходилось выявлять правду с помощью других показателей. Моя задача была увидеть объективную картину. Руководство, конечно, было недовольно, например, результатами опроса в Таджикистане: «Елена Александровна, почему у вас среди коммунистов 40 процентов верующих, а среди комсомольцев — 70 процентов?!» — Понятно, что такие результаты власть совсем не радовали! — В советское время была установка, что влиянию религии наиболее подвержены необразованные, малоинтеллектуальные люди. Но я доказывала обратное. Никаких публикаций я тогда делать не могла — результаты исследований находились под грифом секретности. Только в 90-м году моя первая работа по секуляризации увидела свет в журналах «Наука и религия» и «Социологические исследования». — А сегодня люди откровенно отвечают на вопросы о своей религиозности? — Сейчас все с точностью до наоборот. У верующих повысилась самооценка. Если в СССР им приходилось скрывать свои религиозные убеждения, то сегодня могут испытывать сложности последовательные атеисты. Поэтому социологам необходимо учитывать факт «латентного» атеистического мировоззрения населения, а именно обращать внимание на маркеры нерелигиозного сознания и поведения. Многие атеисты стараются не афишировать свои убеждения и часто уходят в позицию «затрудняюсь ответить». Или в «болото» — так я называю колеблющихся между верой и неверием. Люди опасаются прямых признаний в атеистических позициях. В беседе признаются, что чувствуют себя при этом неудобно, дискомфортно. К слову, атеисты порой обижаются, когда их называют неверующими. Они тоже верят, но не в сверхъестественные силы, а в человека, в его возможности и т.д. — Уровень религиозности в стране продолжает нарастать? — Да, такая тенденция сохраняется. Тем не менее вот уже лет пять–восемь начиная с 2008 года уровень религиозности населения остается почти неизменным в одиннадцати регионах России, которые у нас включены в мониторинг. Например, по нашим данным, уровень религиозности населения в Москве в 1996 году достигал 50 процентов, к 2008 году он поднялся до 62%, в 2014-м — 64%, в 2015-м — 63%. Три процента в социологии — это уровень статистической погрешности. В столице соотношение религиозного и нерелигиозного населения в 2015 году составило 6:1 и занимает одно из лидирующих мест в исследуемых нами субъектах Федерации. Соотношение религиозного и нерелигиозного населения в большой степени зависит от различных факторов: социально-экономических, территориальных, исторических, конфессиональных, этнических — и в целом по России составляет примерно 3:1. Но в двух федеральных округах — Южном и Приволжском — религиозное население превышает нерелигиозное в 4 раза. А в Дальневосточном округе данное соотношение 1:1. — Хотелось бы узнать, сколько среди верующих воцерковленных людей, соблюдающих все правила культового поведения? — Мы наблюдаем снижение уровня воцерковленности верующих. Речь идет о тех, кто часто посещает культовые учреждения (церковь, мечеть, молитвенный дом и др.), регулярно участвует в религиозных праздниках и исполняет все обряды. И если в 2010 году в Московском регионе этим требованиям соответствовало 45 процентов от опрошенного религиозного населения, то в 2015 году количество таких убежденных верующих в Москве не превысило и 30 процентов. Больше всего — 38 процентов — тех, кто регулярно участвует в религиозных праздниках. Часто совершают молитвы 27 процентов, исповедуются и причащаются 12 процентов верующих, соблюдают посты 15 процентов. Знаменательно, что 30 процентов из этой группы, практически каждый третий, вообще никогда не участвовали в религиозных обрядах. Социологическое исследование, проведенное в целом по России в 2012 году моей коллегой доктором наук Юлией Юрьевной Синелиной, показало, что только 17–18 процентов населения регулярно читают Евангелие (Коран) и молятся, а утреннее и вечернее правило читает всего один процент населения. — Можно ли на основании всех этих данных составить социальный портрет религиозного москвича? — Доминирующие характеристики социального портрета убежденного верующего (безотносительно к конфессии) в 2015 году таковы: это женщина от 50 до 59 лет, некоренная москвичка, то есть приезжая, со средним специальным образованием, служащая или пенсионерка, со средним уровнем материального достатка. Второй срез социологического анализа касается конфессиональной самоидентификации. И здесь мы наблюдаем более размытую картину. Итак, как выглядит социальный портрет православного жителя столицы? Это коренная москвичка, русская, от 30 лет и старше, с незаконченным средним, средним специальным и профессиональным образованием. Сферы социальной деятельности: служащие, интеллигенция, не занятая на производстве, а также пенсионеры. Уровень дохода — из групп среднеобеспеченных («доступно большинство товаров длительного пользования, кроме автомашины»). Среди жителей Москвы определяется и характерный «социальный портрет» мусульманина. Это молодой мужчина 25–29 лет со средним специальным и неоконченным высшим образованием, из групп рабочих или предпринимателей, со средним уровнем материального дохода, приезжий (некоренной москвич). — Осталось обрисовать социальный облик «Фомы неверующего». — Социальный портрет нерелигиозных москвичей к 2015 году не изменился. В группах «неверующих» и «атеистов» чаще всего оказывается коренной москвич, русский, в возрасте от 18 до 29 лет, с неполным высшим и высшим образованием, из групп инженерно-технических работников и студентов, со средним уровнем материального дохода. — Интересно, а полку атеистов хоть сколько-нибудь прибыло? — Да, нерелигиозное население мегаполиса за последние 5 лет чуть увеличилось: было 10 — стало 17 процентов. И половина из этой группы — убежденные атеисты. Проанализировав ответы респондентов на вопрос «Изменение отношения к религии на протяжении жизни», мы выявили следующую динамику: к атеистической позиции склонилось лишь 8 процентов верующих: «был верующим, стал неверующим». Но в два раза больше опрошенных изменили свою мировоззренческую позицию в пользу религии: «был неверующим, стал верующим». — Известно, что Федор Михайлович Достоевский обдумывал идею романа «Атеизм» — о тех русских людях, которые теряют веру. Писателю приписывают фразу «Быть русским — значит быть православным». Православие для россиян — вопрос веры или национальной идентичности? — Вы правы: респонденты так часто и говорят: «Русский — значит православный. Татарин — значит мусульманин». Москвичам задавался вопрос, к какому вероисповеданию они себя относят. Увы, не все понимают, что считать себя православным — значит быть религиозным человеком. Многие опрошенные, указывая в анкете, что они неверующие или атеисты, в то же время считают себя православными. Самое высокое несоответствие конфессиональной и религиозной самоидентификации отмечается именно среди русского населения. В 2014 году с православием себя идентифицировал 81 процент населения, верующими себя при этом позиционировали 64%. Примечательно, что в 2008 году православными назвались 75 процентов. В целом уровень конфессиональной идентичности среди москвичей постоянно повышается. И похожую картину вот уже на протяжении двух десятилетий мы наблюдаем во всех регионах России. Некоторые социологи показатель религиозности оценивают по конфессиональной принадлежности, тем самым завышая уровень религиозного населения. Если человек отвечает, что он мусульманин или православный, его автоматом записывают в религиозную категорию, а это не совсем так. Чем больше ущемляется какая-то нация, тем заметней стремление людей оберегать свою национальную самобытность. Мы видим смешение национальных и религиозных признаков. Кроме того, исторически традиционные конфессии неразрывно связаны с культурой того или иного народа. Активизация национальной идентичности нередко объясняется и политической солидарностью. В качестве примера приведу такую конфессиональную принадлежность, как исламский ваххабизм. — В соответствии с Конституцией нашей страны Церковь отделена от государства, тем не менее она играет все более заметную роль в общественной и даже политической жизни России. Большинство населения, по-видимому, приветствует такое положение дел? — Результаты социологических опросов фиксируют: роль Церкви как социального института в нашей стране, где преобладающая часть населения декларирует свою религиозность, довольно высока. Приведу некоторые данные из мониторинговых исследований. Итак, до 47 процентов населения Москвы в 2010 году и уже 53 процента в 2014-м доверяют Церкви как социальному институту. Среди верующих респондентов показатели еще выше: если в 2010 году Церкви доверяли 59 процентов, то в 2014-м — уже 80! Если с тезисом «Православие должно стать государственной религией» в 2010 году соглашался каждый четвертый москвич, то в 2014-м — таких уже было 40 процентов. Опять-таки в верующей аудитории голосов «за» намного больше. И, наконец, лишь около половины нашего населения ратуют за то, что Церковь должна быть отделена от государства. В свою очередь 79% нерелигиозного населения выступает за отделение церкви любой конфессии от государства. Но удельный вес неверующих у нас крайне незначителен. И все-таки, несмотря на значительную клерикализацию общественного сознания, сегодня нельзя сказать, что возрастает положительная оценка деятельности Церкви в обществе. В 2010 году 43 процента москвичей посчитали, что «Церковь и религиозные институты играют положительную роль в жизни человека и общества, если они влияют на государственные решения». В 2014-м с этим согласились уже 40 процентов, а в 2015 году данную позицию разделили лишь 32 процента жителей мегаполиса. Тоже немало, конечно, но тенденция прослеживается. — Однако все равно большинство россиян доверяет Церкви? — Да, вотум доверия колоссальный. Если сравнить с другими общественными структурами, то Церковь в безусловных лидерах. Такая ситуация наблюдается уже два десятилетия. У Церкви сегодня есть только один конкурент — Президент Российской Федерации. К слову, в начале нулевых Церковь по доверию занимала первое место. Следом шла армия и лишь потом президент. Последние 5–7 лет, как мы наблюдаем, РПЦ немного теряет свое влияние. — В чем видят роль религии москвичи? — В сохранении традиций и национальной культуры, в воспитании нравственных ориентиров. Большое значение придается психологической и духовной функции религии. В этом сходится подавляющее большинство верующих, как православных, так и мусульман, — до 95 процентов. Около половины неверующих и атеистов разделяют эту позицию. В то же время говорить о толерантности этой части населения по отношению к религии можно с натяжкой. Судите сами: 38 процентов считают, что «религия отрицательно влияет на психическое здоровье людей», 42 процента убеждены, что «религия разъединяет людей, способствует разжиганию религиозной и национальной розни», а 54 процента согласны с тем, что «религия ограничивает свободу выбора, мешает участию человека в общественной деятельности». А тезис «Религия не играет никакой роли в обществе» разделяют 10 процентов верующих и 34 процента нерелигиозного населения. — Мы все ищем и ищем общенациональную идею, а вот же она — сила, те самые скрепы, которые смогут объединить народ. Ваше мнение? — Как ни странно, несмотря на то, что доверие к Церкви как социальному институту продолжает оставаться высоким, тем не менее ориентация населения на религию как общенациональную идею, способную объединить россиян, не находит значительной поддержки. Респондентам были предложены номинации: патриотизм, социальная справедливость, равенство, национальная гордость, безопасность, духовность — религия и религиозные традиции оказались на седьмом-восьмом месте. Всего 15 процентов опрошенных отдали предпочтение этим ценностям. Характерно, что лишь мусульмане (32 процента) ставят религию в качестве объединяющей идеи и религиозные традиции на более высокую позицию. И только 13 процентов православных видят в религии консолидирующую силу. Елена Светлова "Московский комсомолец", 10 февраля 2016 г. http://www.mk.ru/social/2016/02/10/sociologi-rasshifrovali-religioznyy-kod-rossiyanina.html
  21. Религиовед, доктор философских наук, профессор Академии труда и социальных отношений Екатерина Элбакян прокомментировала для Центра «Сова» решение о ликвидации Саентологической церкви Москвы и религиоведческой экспертизе, на основании которой было вынесено это решение. То, что новые религии в России в последние годы чувствуют себя все более неуютно, давно является очевидным. Религиозные организации стараются строго соблюдать законы, занимаются благотворительностью, осуществляют социальные программы, помогая обществу в решении насущных проблем, но все равно преподносятся в СМИ чужими и даже «чуждыми российскому менталитету». Одна из таких религий - саентология, представленная в России единственной централизованной организацией, зарегистрированной Министерством юстиции РФ 25 января 1994 года - Саентологической церковью Москвы. В ряде других городов саентология имеет организационные структуры в виде религиозных групп, поскольку уже в течение ряда лет, несмотря на многочисленность этих групп, местные органы власти отказываются их регистрировать в качестве местных религиозных организаций. Наиболее крупная саентологическая религиозная группа функционирует в Санкт-Петербурге, где первые саентологи появились в далеком уже 1984 году. Все было бы не так уж и плохо – ну, есть одна централизованная организация в Москве, функционируют религиозные группы в регионах, и ладно. Однако с некоторых пор и на эту единственную религиозную организацию началась атака - с целью снять саентологию с регистрации в Министерстве юстиции. Поскольку реальных претензий к ней не находилось, решили ударить сразу сильно и больно - лишить саентологию религиозного статуса. То есть доказать, что саентология вовсе не религия, а так, непонятно что... В августе 2014 года Минюст подал исковое заявление в суд для принятия решения о ликвидации Саентологической церкви Москвы. В ответ группа саентологов (частных лиц) подала встречный иск на действия Минюста в Измайловский районный суд. Не вдаваясь в детали всех перипетий судебного процесса, обращу внимание лишь на то, что в их результате для принятия решения суду, несмотря на наличие в деле ряда ранее подготовленных экспертиз известных российских религиоведов, потребовалась новая экспертиза, которую заказали Ларисе Сергеевне Астаховой. Получив нужную экспертизу, суд на ее основании вынес решение в пользу Минюста, то есть саентологи процесс проиграли. Верующие подали жалобу в Мосгорсуд, который вынес постановление об оставлении решения Измайловского райсуда без изменений. 23 ноября 2015 года Мосгорсуд удовлетворил иск столичного управления Минюста РФ о ликвидации религиозного объединения «Саентологическая церковь Москвы». Но что же такого могло содержаться в экспертизе Астаховой, чего могли «не учесть» высококвалифицированные религиоведы? Перед экспертом было поставлено три вопроса: 1. Осуществляет ли религиозное объединение «Саентологическая церковь Москвы» религиозную деятельность? 2. Имеются ли в деятельности религиозного объединения «Саентологическая церковь Москвы» признаки религиозного объединения, а именно: вероисповедание; совершение богослужений, других религиозных обрядов и церемоний; обучение религии и религиозное воспитание своих последователей? 3. Соответствует ли фактическая деятельность религиозного объединения «Саентологическая церковь Москвы» формам и методам, сведениям об основах вероучения, заявленным при его государственной регистрации? Ответы на них и предоставили суду формальную возможность оставить решение о ликвидации СЦМ и лишении саентологии религиозного статуса без изменений. Однако большинство специалистов, ознакомившихся с экспертизой Астаховой, пришли к однозначному выводу о грубом нарушении экспертом самих принципов подготовки экспертизы. На мой взгляд, ключевым недостатком экспертизы Астаховой является недопустимая в религиоведении оценка одной религии с позиции другой или, шире, одного типа религий с позиции другого. Такая оценка никак не может быть объективной и научной, потому что всегда носит конфессионально-ограниченный характер. Хочу отметить, что поскольку в свой экспертизе Астахова довольно широко и целенаправленно критиковала, в частности, мои заключения о деятельности саентологов, я считала неэтичным отвечать ей в том же тоне, да и вообще вступать в дискуссию с автором, по всей вероятности, заказной экспертизы. Однако по прошествии времени и, кроме того, зная реальных верующих-саентологов и их религиозную практику, помня о принципе аксиологически нейтрального отношения религиоведа к объекту своего исследования, позволю себе дать некоторые оценки экспертизе г-жи Астаховой, обобщив при этом мнения по данному вопросу моих коллег-религиоведов. Первый и самый существенный недостаток экспертизы Астаховой заключается в том, что автор имплицитно либо осознанно исходила из того, что религией является только теизм. Выстраивая свое заключение на этой посылке, автор давала соответствующую оценку саентологии, отталкиваясь исключительно от теистической картины мира, экстраполируемой на религиозную в целом. Однако всем, в том числе и начинающим религиоведам, известно, что кроме теистических (в которых наличествует личный Бог), существуют и нетеистические религии, в которых личный Бог отсутствует. Известно также, что существуют религии пистические (от греч. Πίστις - вера), основанные на вере, и гностические (от греч. γνώσις — «знание») - основанные на гнозисе, то есть знании. Религиоведению известно, что отсутствие представлений о едином Боге и его личностных (например, в христианстве – антропоморфных) характеристик ни в коем случае не является признаком отсутствия свойств религии вообще. С позиции религиоведения, в плане типологии саентология может быть отнесена к типу новых религиозных движений (подтип - синкретические религии) в отличие от первобытных религиозных верований, народностно-национальных (или этнолокальных) и мировых (буддизм, христианство, ислам) религий. При оценке по другому основанию - к типу нетеистических и гностических религий, в отличие от теистических и пистических религий. Уместно напомнить, что главным и неотъемлемым признаком религии является наличие в картине мира сверхъественного начала. Причем вовсе не обязательно, чтобы такое начало воспринималось неким существом – обязателен лишь выход за пределы «естественного». Это, например, реинкарнация души - воплощение ее в новом теле при последующем рождении в буддизме, индуизме, джайнизме, согласно закону кармы. В этом случае представления о высшем сверхъестественном существе отсутствуют, вместо этого имеет место сверхъестественный акт. Но буддизм, например, от этого не перестает быть мировой религией, хотя и не теистической и не авраамической. Таким образом, в какой форме или в каком виде представляется верующим некое сверхъестественное, принципиального значения для определения мировоззрения в качестве религиозного не имеет. Зато объективно оценить нетеистическую религию с позиций теизма, в отличие от научной позиции, заведомо невозможно. Второй, весьма существенный, недостаток представленного по заказу суда заключения Астаховой заключается в том, что автор (опять же, либо намеренно, либо по незнанию) игнорирует тот общеизвестный факт, что саентология относится к группе «новых религиозных движений» (НРД), имеющих свои специфические особенности, не исключающие НРД из ряда религий. И, разумеется, не исключающие организации их последователей из ряда религиозных организаций. Игнорирование Астаховой этого принципиально важного в контексте экспертного исследования факта сущностно искажает не только изложение сути учения и обрядовой практики саентологов, но и со всей очевидностью влияет на выводы, которые не могут быть признаны научно достоверными и обоснованными, что абсолютно ясно религиоведам и всем тем, кто «в теме». Тем не менее, выявляя несоответствие между вероучительными положениями и элементами культовой практики саентологов с вероучениями и культами авраамических (теистических) религий, г-жа Астахова делает вывод о «нерелигиозной природе» саентологии. Но некорректность заключения этим далеко не исчерпывается. Аналогичным образом автор заказанной судом экспертизы рассуждает и о природе культовой и внекультовой деятельности Саентологической церкви Москвы, которые она отчего-то относит к социальной. Строго говоря, любая деятельность любой социальной группы носит социальный характер, что, в этом смысле, не делает религиозную деятельность каким-то исключением. В религиоведении религия рассматривается как социальный феномен. В социологии она определяется как один из шести основных социальных институтов. Соответственно, религиозная деятельность в широком смысле слова является одной из разновидностей социальной деятельности, так как она осуществляется в рамках социальной группы верующих, является многоаспектной и направленной на достижение как культовых, так и внекультовых целей. Религиозный характер деятельности определяется тем объектом, на который она направлена, а не теми формами, в которых она существует. Словосочетание «социальная деятельность религиозных организаций» является устоявшимся. Поэтому противопоставление религиозной и социальный деятельности, допущенное в заказанной судом экспертизе, по существу, безграмотно. В заключение, имеет смысл напомнить о давно известных религиоведению фактах. А именно о том, что саентологи являются верующими людьми. Осуществляя обряды в Саентологической церкви, они, безусловно, следуют традициям своей религии. Поскольку саентология не является теистической религией, ее религиозные обряды совершаются не от имени Бога, но при этом никак не утрачивают своей сверхъестественной (для религиозного сознания) значимости. Обряды совершаются только саентологическими священниками, облаченными для того в соответствующие одежды, совершаются по образцу и тексту, содержащемуся в Саентологических писаниях. Процедура каждого обряда четко отработана и не может быть нарушена, как и в большинстве других религий мира. Верующие саентологи имеют достаточно интенсивный, как свойственно всем НРД, религиозный опыт, который является обязательным атрибутом любого верующего человека или группы верующих людей. Религиозный опыт является важнейшей составляющей любой религии. Однако религиозный опыт проявляется в различных формах. В саентологии он обнаруживает себя в форме глубокой убежденности верующего в том, что он живет много жизней, о чем свидетельствует часто встречающееся восприятие окружающих людей, особенно детей, как получивших в процессе реинкарнации душу от умершего родственника или другого близкого человека. Из опыта моего личного исследования Саентологической группы Санкт-Петербурга, конкретная верующая, назовем ее А., сообщила мне, что у ее мужа год назад скончалась мама. Примерно в то же время у друзей А. родилась дочь, и по ряду признаков сама верующая и ее муж уверены, что в теле этой новорожденной девочки переродилась душа его матери. Случай далеко не единичен, и подобные ему свидетельствуют о достаточно интенсивном религиозном опыте саентологов. Однако автор принятой судом во внимание экспертизы, вероятно, не посещавшая Саентологическую церковь и не знакомая с религиозной практикой этого НРД, придерживается иного взгляда на религиозный опыт саентологов. На мой взгляд, с которым, насколько мне известно, согласны большинство ведущих российских ученых-религиоведов, заключению г-жи Астаховой присущ ряд таких очевидных недостатков, как нарушение типологического метода; присутствие признаков конфессионального, а не религиоведческого подхода; нарушение метода качественного религиоведческого анализа; отсутствие объективного и беспристрастного описания религиозных феноменов; противоречие принципу историчности; интерпретация фактов вне культурной и цивилизационной обусловленности феноменов; неверное использование герменевтического метода. http://www.sova-center.ru/religion/publications/2015/11/d33300/
  22. Он будет курировать вопросы взаимодействия Церкви и общества. © РИА "Новости" Москва. 5 января. INTERFAX.RU — Патриарх Кирилл назначил православного публициста Александра Щипкова исполняющим обязанности первого зампреда синодального Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, сообщили корреспонденту «Интерфакса» во вторник в синодальном отделе. В сферу ответственности Щипкова войдут вопросы взаимодействия с органами государственной власти и с неправительственными организациями. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ Всеволод Чаплин рассказал о разногласиях с патриархом Кириллом До недавнего времени эти задачи входили в сферу ответственности протоиерея Всеволода Чаплина, который на протяжении без малого семи лет руководил синодальным Отделом по взаимоотношениям Церкви и общества, но был снят с этой должности решением Синода 24 декабря 2015 года. Александр Щипков родился 3 августа 1957 года в Ленинграде. Социолог религии, политолог, специалист в области государственно-религиозных отношений, действительный государственный советник 3 класса, директор Московского центра социальных исследований, член Межсоборного присутствия Русской православной церкви. Он является автором книг «Во что верит Россия», «Соборный двор», «Христианская демократия в России», «Территория Церкви», «Религиозное измерение журналистики», «Бронзовый век России. Взгляд из Тарусы». Щипков также автор научных монографий «Традиционализм, либерализм и неонацизм в пространстве актуальной политики», «Национальная история как общественный договор», «Диалектика экономического и религиозно-этического в становлении русского социал-традиционализма». Составитель философских сборников «Перелом» (о справедливости традиции) и «Плаха» (о русской идентичности). https://news.mail.ru/society/24460794/?frommail=1
  23. Владимир Абаринов Опубликовано 27.11.2015 10:25 920 лет назад, 27 ноября 1095 года, папа римский Урбан II призвал христиан Европы отправиться в поход в Святую Землю и отвоевать у мусульман Иерусалим и Гроб Господень. Готфрид ликует; день еще не меркнет; Идет он в город, им освобожденный, И, руки не омыв от вражьей крови, Вступает вместе с воинами в храм, Там прикрепляет он свои доспехи И, распростершись ниц перед святым Господним Гробом, произносит громко Смиренные молитвы и обеты. Торквато Тассо "Освобожденный Иерусалим" Перевод Владимира Лихачева Недавно я побывал в Вермонте. Там есть гора Эквинокс, с вершины которой открывается вид на четыре штата, а на ее склоне расположен единственный в Северной Америке монастырь картезианцев, Обитель Преображения. Он построен уже в ХХ веке из блоков белого вермонтского гранита архитектором-модернистом Виктором Крайст-Джанером. Доступ туда закрыт, ведь картезианцы – орден затворников и молчальников. Их сегодня в мире всего около 400 человек. А в округе в сувенирных лавках продаются статуэтки Святого Бруно, основателя ордена. Я стоял на вершине горы, смотрел на белые кубики монастыря и удивлялся: до чего же все-таки Земля круглая. До поездки я уже думал о Клермонском соборе и папе Урбане II, учителем и наставником которого был Святой Бруно. А вскоре после этого грянули взрывы и автоматные очереди в Париже. В тексте, который опубликован мировыми медиа как заявление ИГИЛа (не будем сейчас обсуждать отдельный вопрос атрибуции), в социальных сетях, где высказываются сторонники ИГИЛа, навязчиво повторяется слово "крестоносцы". О футбольном матче между командами Франции и Германии в присутствии первых лиц обоих государств сказано, что это была игра двух крестоносных наций, то есть что-то вроде рыцарского турнира союзников. Риторика, апеллирующая к истории Крестовых походов, – характернейшая черта нынешней исламистской пропаганды. Начиная разговор о Крестовых походах, надо прежде всего отказаться от атеистического взгляда на веру и церковь, который подразумевает, что церковники сами ни в какого бога не верили и лишь морочили народу голову. Это взгляд века Просвещения. А в Средневековье вера была не просто искренней – она определяла весь жизненный настрой человека. Если отрицать это, невозможно понять, почему столько людей в Европе вдруг по призыву папы снялись с насиженных мест, распродали все свое имущество и пошли воевать за тридевять земель. Гроб Господень был для них не абстракцией или символом. Мощи святых, другие христианские реликвии, хранившиеся в европейских храмах, имели практическое значение: они исцеляли, от них исходила духовная благодать. Те, чьи останки покоились в раках, когда-то были такими же людьми, а теперь души их вознеслись и стали заступниками за живущих. И, что особенно важно, эти святыни были видимыми и осязаемыми. Они составляли духовное достояние каждого христианина. Острое сознание собственной греховности и посмертного наказания не покидало христианина никогда, тревожило его изо дня в день. Он молился, постился, жертвовал монастырям и все-таки оставался безнадежным грешником. В возмездии за грехи он ничуть не сомневался. Как, не будучи ни монахом, ни схимником, искупить свою вину перед Богом? Идея Крестового похода, высокого духовного подвига, давала ему такую возможность. Это была епитимья, отпускающая все грехи. Мой собеседник – востоковед-арабист, исполнительный директор Центра исследований актуальных проблем современности Академии МНЭПУ Надежда Глебова: – Это верно, хотя и не лишено определенного идеализма. Множество людей оказывались встроенными в структуру государства за счет обязанности так или иначе "служить" его интересам не за страх, а за совесть, а последняя была в "ведении" религии. Именно религия делала его смирение оправданным не столько перед лицом наказания в виде смерти, сколько перед лицом бога, причем заведомо милосердного бога. Этот бог судит всех: и тех, кто считается "маленьким человеком", и тех, кто облечен властью. Это "равенство" перед лицом бога в будущем гарантировало определенное смирение и "понимание" в настоящем. Формально и мощи не были для них только символом и залогом определенного желанного исцеления и т. п. Эти мощи и другие христианские реликвии шов за швом связывали различные исторические пласты и события в единое пространство, в единое тело Господне, дающее ощущение преемственности и ненапрасности личного пути. Множество совершенно обычных людей увидели в этом возможность, ничего не меняя кардинально в себе и не отказываясь от привычного образа жизни, достичь "царствия". Нужно еще помнить: сообщество рыцарей-крестоносцев во всем их своеобразии и пестроте национального состава могло угомонить нечто, что было бы непререкаемым авторитетом в этом множестве людей, едва ли имеющих постоянные авторитеты среди людей. Таким объединяющим фактором была религия, – говорит Надежда Глебова. Папа Урбан, которого в миру звали Одо де Шатильон де Лажери, до Святого Престола добирался долго и трудно. Его становление как пастыря проходило под знаком понтификата Григория VII: они оба были выходцами из знаменитого аббатства Клюни и оба – адептами клюнийской реформы, которая имела целью очистить церковь от накопившейся скверны, вернуться к строгому уставу безбрачия и бессребреничества. Главным политическим нервом той эпохи было противостояние Святого Престола и императора Священной Римской империи. Это была борьба за умы и души между церковью и кесарем. Папа Григорий, человек могучей воли, поставил императора Генриха IV на колени в Каноссе. Папа Урбан своим проектом Крестового похода поднимал моральный авторитет Святого Престола на недосягаемую высоту. Теперь он был предводителем христианского мира. Идея похода в Святую Землю витала в воздухе. Папа Урбан придал ей идеологически законченную форму и обеспечил, как мы сказали бы теперь, эффективный пиар. Созванный папой в ноябре 1095 года собор во французском городе Клермон не был сугубо внутрицерковным событием – хотя бы потому, что внецерковных событий тогда вообще не бывало. Собрание такого количества пастырей было чем-то гораздо большим, чем нынешние саммиты "Семерки" или "Двадцатки". Он проходил при большом стечении французского дворянства и рыцарства, а также окрестного простого люда, для которого лицезреть папу и кардиналов уже было благодатью. Это был не "путинг", туда не посылали людей по разнарядке ни епископы, ни бароны – они пришли по доброй воле, чтобы услышать из уст папы Божью истину и получить его благословение. Надежда Глебова продолжает: – Рискну категорически заявить, что получение в свое попечение папского престола ни для одного папы не проходило без борьбы в том или ином значении этого слова. Папа Урбан не был исключением. Не вдаваясь в особые детали в создании образа этого человека и папы, нужно все-таки отметить следующее: перед глазами Урбана был опыт его непримиримого и крайне упрямого предшественника Григория VII. Хотя он и был одним из его самых доверенных лиц, он не мог не видеть, что именно из-за этих качеств Григорий в конечном счете потерпел поражение. Урбан был совсем иным: противоположности притягиваются... Фактически в качестве "толчковой" в своих отношениях с германским императором и норманнскими герцогами он выбрал Францию, что было обусловлено не столько "родственными связями", но и жестким расчетом. Франция была той территорией, о которой Урбан понимал все или почти все. Кстати, когда говорят о Клермонском соборе, чаще всего, забывают о том, что по пути на него Урбан собрал многолюдный собор в Пьяченце. Это была своеобразная репетиция Клермонского собора, но и она была использована весьма прагматично: в очередной раз был развенчан неудачливый соперник – антипапа Климент, – говорит Глебова. Да, папа Урбан был не просто главой католической церкви, но и крупнейшим политиком своего времени, искусным, изощренным и дальновидным. Собор в Клермоне обсудил ход церковной реформы и отлучил от церкви короля Франции Филиппа I – ввел против него, современно выражаясь, санкции за то, что он женился второй раз при живой жене. Но эта мера была пострашнее нынешних санкций: Филипп в конечном счете уступил, потому что вассалы отказались подчиняться ему, и в Крестовом походе он участвовать не смог – его, так сказать, не взяли в коалицию. Наконец, 27 ноября в чистом поле в окрестностях Клермона Урбан II произнес свою знаменитую речь. Ее точного текста не существует: папа говорил без бумажки, а хронисты передают так, как запомнили, и их редакции очень разные. Примечательны и авторские ремарки. Вот преамбула священника Фульхерия Шартрского: Папа, движимый набожностью и состраданием, а также любовью и благословлением Господа, перейдя через горы, спустился в Галлию, и в Оверни у Клермона, так зовется тот город, предупредив легатов повсюду надлежащим образом, велит собраться собору. И было указано присутствовать тремстам десяти епископам и аббатам с посохами. Затем папа, в назначенный для этого день, призвал их к себе и сладостной речью обстоятельно рассказал о причине собора. Он жалостным голосом поведал о великом, скорбном плаче церкви и мира, подвергающегося стольким бедствиям, что, как это уже было сказано, подорвана сама вера, и имел с ними продолжительную беседу. Затем мольбами и увещеваниями, папа побуждал всех их, чтобы, восстановив силу веры, они с большой заботой, мужественно воодушевились для искоренения происков Дьявола и постарались вернуть надлежащим образом прежнее положение Церкви, которое было безжалостно ослаблено нечестивцами. Монах Роберт Реймский передает обстановку речи так: В год воплощения Господня тысяча девяносто пятый, в земле Галльской, а именно в Оверни, торжественно происходил собор в городе, который называется Клермон; участвовал в соборе папа Урбан II с римскими епископами и кардиналами. И собор этот был чрезвычайно славен тем, что съехалось множество галлов и германцев, как епископов, так и князей. Разрешив на нем дела церковные, господин папа вышел на обширную размерами площадь, ибо никакое помещение не могло вместить всех присутствовавших. И вот папа обратился ко всем с убедительной речью, проникнутой риторической сладостью... Речь эта содержала прежде всего описание горя и притеснений, которые терпят христиане Святой Земли, захваченной "мусульманскими нечестивцами", потому и голос его в этом месте был "жалостным". Но когда он заговорил о необходимости прийти на помощь единоверцам на Востоке, голос папы окреп. Версия Фульхерия: С просьбой об этом деле обращаюсь к вам не я, а сам Господь, поэтому призываю вас, провозвестники Христовы, чтобы собрались вы все – конные и пешие, богаты и бедные – и поспешили оказать помощь уверовавшим в Христа, чтобы отвратить, таким образом, то поганое племя от разорения наших земель. Я говорю об этом находящимся здесь, а прочим передам потом: так повелел Иисус! Всем тем, кто, отправившись туда, в пути или при переправе, либо же в сражении с язычниками, окончит свою смертную жизнь, то тотчас получит отпущение грехов своих. Роберт: О, могущественнейшие воины и отпрыски непобедимых предков! Не вздумайте отрекаться от их славных доблестей, – напротив, припомните отвагу своих праотцев. И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и женам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: "Кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную". Роберт Реймский свидетельствует, что слова папы вселили в слышавших его необыкновенное воодушевление: "Всех, кто там был, соединило общее чувство, так что возопили: "Так хочет Бог! Так хочет Бог!" Жестом призвав к тишине, Урбан повторил эту фразу, вложив в нее мистический смысл: Дражайшие братья... если бы не Господь Бог, который присутствовал в ваших помыслах, не раздался бы столь единодушный глас ваш; и хотя он исходил из множества уст, но источник его был единым. Вот почему говорю вам, что это Бог исторг из ваших глоток такой глас, который он же вложил в вашу грудь. Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом. И когда произойдет у вас боевая схватка с неприятелем, пусть все в один голос вскричат Божье слово: Так хочет Господь! Так хочет Господь! Эта фраза стала лозунгом Крестовых походов. С этим кличем крестоносцы и вступали в честный бой, и грабили мирные караваны, как показано в фильме Ридли Скотта "Царство небесное". Продолжим разговор с Надеждой Глебовой: – Эту речь совершенно невозможно рассматривать в отрыве от ее риторики. Почему многие источники с таким пиететом подчеркивали исключительный пыл, с которым выступил Урбан II? Дело в том, что красноречие было едва ли не уникальным талантом среди его современников и исключительно ценилось ими. Отчасти это было связано с предельно низким уровнем образования в то время в целом. Гвиберт Ножанский говорит о том, что непосредственно накануне Крестовых походов учителей грамматики, да, впрочем, и других наук, с большим трудом можно было найти даже в городах, а уровень их знаний никто и никогда не проверял. Надо отметить особо, что речь Урбана произвела такое неизгладимое впечатление на присутствовавших, что впоследствии многие суровые мужи сделали риторику частью своих постоянных упражнений, наряду с военным делом. Об этом есть свидетельства, касающиеся графа Боэмунда Тарентского, одного из виднейших военачальников первого Крестового похода, и даже Ричарда I Львиное Сердце. Произошло грандиозное: рыцарь перестает быть лишь машиной для убийства. Теперь в его жизнь допускается "красота слова" на пути к "красоте веры", – полагает Надежда Глебова. Сразу же после собора папа Урбан отправился в долгую поездку по южной и западной Франции, продолжавшуюся до лета следующего года. Для жителей французской глубинки видеть живого папу было почти то же самое, что видеть Христа. Повсюду шла мобилизация в войско крестоносцев. Нашивая на одежду изображение креста, воин, подобно Симону Киринеянину, принимал на себя часть ноши, которую нес на Голгофу Иисус. Впоследствии, перед Пятым крестовым походом, папа Иннокентий III писал герцогу Леопольду VI Австрийскому: Ты принимаешь крест мягкий и легкий; Он же нес острый и твердый. Ты носишь его поверхностно, на одежде своей, Он же воистину терпел его на Своей плоти. Ты пришиваешь свой льняными и шелковыми нитями, Он же к Своему прибит был прочными железными гвоздями. Принятие креста совершалось согласно ритуалу. Крестоносец давал обет на глазах всей паствы храма, после страстной проповеди священника. Вместе с крестом он получал символы паломничества – суму и посох. Эмоциональный подъем этих церемоний был столь высок, что, когда в 1146 году, при подготовке второго похода, аббат Бернар Клервоский и король Людовик VII появились перед народом и Бернар произнес свою проповедь, для всех желающих вступить в крестоносное войско не хватило заранее заготовленных крестов, и Бернар разорвал на нашивки свою рясу. Надежда Глебова: – Достижение эмоционального подъема у паствы едва ли когда было сверхсложной задачей для представителей церкви, даже в самые сложные для нее времена. А вот как делились по профессионализму и численности участвовавшие в Крестовых походах европейские войска. Из 100 тысяч человек, принимавших участие в первом походе, до Иерусалима дошли – и взяли его – около 40 тысяч; в Аскалонской битве сражались и выиграли ее всего 26 тысяч крестоносцев. Призыв Клермонского собора сподвиг сотни тысяч людей без различия в сословиях двинуться в путь, но после IV Латеранского собора, состоявшегося в 1215 году, война за веру становится уделом и привилегией исключительно воинского сословия. Так что сума и посох, может быть, и были символами паломничества, но они никогда не отменяли меча для большинства участников указанных "паломничеств", – отмечает историк. Очень важно подчеркнуть: Крестовые походы начались тогда, когда распался всемирный исламский халифат, который теперь собирается восстановить ИГИЛ. Во второй половине XI века началось стратегическое отступление мусульман. Они перешли к обороне и на Пиренейском полуострове, и в Сицилии. Крестовые походы – неотъемлемая часть мусульманского интеллектуального дискурса. В массовом сознании, особенно атеистическом, они ассоциируются прежде всего с преступлениями католицизма, хотя на самом деле война была честной, велась на равных и с переменным успехом. Там важнее, интереснее и полезнее сегодня переосмыслить походы. Это был не только идеологический проект, но и политический, и социально-экономический. Он снизил накал феодальных распрей в Европе, сплотил европейское дворянство, пристроил к делу младших отпрысков дворянских родов, которые вследствие закона о майорате остались без имения. Зачастую у них только и имущества было, что конь, оружие и доспехи. Драконов и злых волшебников на всех странствующих рыцарей не хватало – оставалось разбойничать на большой дороге. Теперь у них появилось благородное и богоугодное занятие. Этот проект освободил перенаселенные города Европы от никчемной бедноты, плебса, который двинулся в поход на телегах со всем своим жалким скарбом и малыми детьми, прямо как в царство небесное... И все же главной доминантой первых походов была глубокая и пылкая вера. Именно она, по убеждению крестоносцев, давала им силу, храбрость и стойкость. Во время похода они постоянно видели небесные знамения, им являлись святые и души погибших соратников. Самый поразительный эпизод такого рода произошел, когда весной 1097 года крестоносное войско, одержав первые победы, осадило Антиохию. Город был отлично укреплен, осада оказалась изнурительной. В конце концов крестоносцы ворвались в город благодаря тайному содействию начальника одной из крепостных башен (крестоносцы считали его турком, но современные исследователи полагают, что это был отуреченный армянин, то есть христианин, которого заставили принять ислам). Однако невзятой осталась цитадель внутри города, в которой засели турки. Между тем на выручку Антиохии пришло многочисленное мусульманское войско из Мосула. Крестоносцы, зажатые в городе изнутри и извне, оказались в отчаянном положении. Наступил голод, начались раздоры, людей косили болезни, многих рыцарей охватило малодушие. В этот момент произошло чудо, описанное в послании вождей похода папе Урбану: Тем временем на подмогу нам явилась высочайшая милость всемогущего Бога, пекущегося о нас: в храме блаженного Петра, князя апостолов, мы нашли копье Господне, которое, будучи брошено рукой Лонгина, пронзило бок нашего Спасителя; это копье мы нашли в месте, трижды возвещенном некоему рабу святым апостолом Андреем, который открыл ему также и место, где оно находилось. Копье, которым римский легионер, согласно Евангелию от Иоанна, пронзил плоть уже скончавшегося на кресте Иисуса, было одной из величайших реликвий христианства. Капеллан Раймунд Ажильский, подробно рассказавший историю обретения копья, пишет: Наконец, Господь, в своем милосердии, послал нам копье, и я, который пишу это, поцеловал его, как только конец показался из-под земли. Не могу сказать, каким восторгом и какою радостью исполнился тогда весь город. Находка вселила в павших духом крестоносцев новый боевой пыл. Несмотря на численное превосходство противника, они обратили его в бегство, а потом сдалась на милость победителя и цитадель. А в 1189 году во время Третьего крестового похода император Фридрих Барбаросса, переправляясь на территории современной Турции через реку, которая сегодня называется Гёксу, выронил копье Лонгина и утонул. В результате бóльшая часть немецких рыцарей повернула домой, и вообще весь поход закончился неудачно. Крестовые походы стали ярким нарративом европейской культуры, заложенная в нем пассионарность продолжала работать. В 1843 году, в период подъема движения за объединение Италии, Джузеппе Верди написал оперу "Ломбардцы в Первом крестовом походе", в сюжете которой вымышленные события переплетаются с реальными. В ней есть и чудесные видения, и красавица, плененная мусульманами, и взятие Антиохии благодаря стражнику, тайному христианину, который открывает крестоносцам городские ворота. Опера вдохновляла публику до такой степени, что Верди прозвали "маэстро итальянской революции". В финале оперы хор крестоносцев, взявших Иерусалим, поет хвалу Господу: Тебя мы славим, великий Бог победы, Тебя мы славим, непобедимый Господь! Надежда Глебова продолжает: – Недавно почивший блестящий французский историк Зильбер Дагрон совершенно справедливо заметил: "Появление на исторической сцене ислама сделало неактуальным все то, что до этого было сказано о войне и армии". Особым своеобразием ислама является то, что он, в отличие от христианства, на начальных этапах своего развития практически не знал мирной проповеди. С первых шагов ее пророк вместе со своими сторонниками были вынуждены отстаивать свое право на существование и владение истиной при помощи меча. Другого способа выжить в противостоянии с жестокими бедуинскими племенами у них не было. Молитва читалась перед началом битвы и была такой, чтобы ободрить их перед лицом вероятной и близкой смерти. Молитва и воинское дело были изначально спаяны друг с другом. И то, с чем мы имеем дело сейчас, так или иначе семантически сопряжено с теми тяжелыми этапами становления новой религии. Выбор названия "Исламское государство" относят к строительству халифата. Но происходит это за счет ущемления очень важной составляющей. Государство мусульманина там, где его "умма", к которой он принадлежит. Собственно, именно она и составляет главное государство для него. Все остальное так или иначе сопряжено с нею. Французский мусульманин не будет отказываться от льгот и пособий, которые предоставляет Франция, но является ли последняя для него частью его идентичности на уровне безусловного признания – большой вопрос. А умма будет таковой всю его жизнь в качестве исповедующего ислам. Скорее, это прагматичная договоренность со своей совестью и жизнью. Когда поют хвалу крестоносцам и заявляют о необходимости нового "крестового похода", редко вспоминают о секте ассасинов, отчасти созданной в 1090 году в ответ на события Крестовых походов Хасаном ибн Саббахом. Не вдаваясь сейчас в детализацию их деятельности, достаточно только сказать, что это было первое такое исключительное в своей деятельности сообщество высокопрофессиональных убийц, которые не только выполняли свою кровавую работу, но и были готовы немедленно принять за нее смерть. Собственно именно с их верными последователями мы имеем дело сейчас. В пользу этого говорит и то обстоятельство, что и ассасинам, и современным террористам во многом был свойственен определенный символизм в проводимых "операциях". На протяжении уже многих лет мир символизма отдан на откуп бренд-менеджерам и маркетологам. Разнообразные попытки делают мастера современного искусства, но им так и не удалось составить сколько-нибудь значительное соперничество асам потребительского рынка. В этом отношении создатели планов реализации терактов в Париже являются "асами 80-го уровня" (как говорят в сети Интернет) в отношении "упаковывания смыслов", в том, что могло бы стать банальной бойней. Парижане, в значительной своей части, – исключительные поклонники своего города, который дорог им совсем иначе, чем даже самым искренним франкофонам. Эти теракты "собрали", пожалуй, максимальное количество фокус-групп. А то, что клуб "Батаклан" расположен в нескольких минутах ходьбы от района Маре, получившего свое название от болота, осушенного Орденом тамплиеров, в пятницу 13-го, если и может показаться "совпадением", то весьма символичным. Подобного символизма, объективного и надуманного, будет еще немало, особенно в отношении того, что проходит рядом с темой жизни и смерти. Особым свойством Крестовых походов оказалось то, что они стали вневременными: едва ли не каждое поколение объявляет свой "крестовый поход", фактически сводя на нет шансы на успех своей готовностью отдать свою жизнь, ничего не изменив в ней самостоятельно, – говорит историк, исполнительный директор Центра исследований актуальных проблем современности Академии МНЭПУ Надежда Глебова. http://www.svoboda.org/content/article/27389060.html
  24. Почему церковь вмешивается в жизнь россиян Фото: Евгений Курсков / ТАСС В марте после претензий местной епархии из репертуара Новосибирского академического театра убрали оперу «Тангейзер». В начале апреля в Москве православные активисты из движения «Божья воля» обратились в прокуратуру с жалобой на спектакль МХТ им. Чехова «Идеальный муж». В театральной постановке они увидели осквернение символа распятия. О том, почему представители религиозных организаций считают себя вправе указывать, что допустимо, а что непозволительно в искусстве, «Лента.ру» побеседовала с доктором политических наук, главным научным сотрудником центра «Религия в современном обществе» ИСРАН Марией Мчедловой. «Лента.ру»: Что происходит? Мчедлова: Мы наблюдаем возвращение религиозных смыслов во многие общественно-политические сферы. Религия становится новой формой солидарности. Более сильной и важной, чем гражданские и политические формы. Получается, мы постепенно уходим от светского общества? Взгляды общества определенно пересматриваются. Если раньше считалось, что в процессе развития религия будет вытесняться на периферию общественного сознания и общественной жизни, то сейчас ясно, что этого не произошло. Все чаще идет речь о пересмотре принципа светскости, о роли и месте Церкви. Однако какова будет конфигурация взаимоотношений между светским и религиозным в таких сферах, как политика, общественное сознание или, например, искусство, сегодня вряд ли можно определить с абсолютной точностью. Но зачем церковь вообще вмешивается в искусство? Я не думаю, что это именно церковь вмешивается и пытается предписывать, что делать, а что не делать. Уместнее говорить вообще о пересмотре понимания прав и свобод человека. Судя по последним событиям в Новосибирске, чувства верующих для государства важней свободы творчества. Думаю, речь стоит вести не о том, чьи чувства лучше, а чьи хуже. Чувства вообще субстанция эфемерная. Правильнее было бы поставить вопрос о поиске компромиссов. Чтобы такие проблемы не возникали, нужен равноправный, толерантный диалог между светскими и религиозными сегментами общества. Вот только культура такого диалога у нас пока не сложилась. Художник, наверное, тоже не должен переступать границ. Эти понятия нельзя рассматривать в отрыве от ответственности. Как только мы забываем об ответственности, происходят такие трагедии как в Париже, в Charlie Hebdo. Ведь искусство существует не на отдельной планете. Не должно быть вседозволенности, оправданной творческим порывом. А государство в свою очередь должно стоять на страже социального спокойствия. Возможно, если говорить о «Тангейзере», стоит исключить подобные произведения из государственных театров, но при этом создать другие площадки, существующие на средства меценатов. Петербург. Одиночные пикеты и выступления в защиту оперы «Тангейзер» прошли не только в Новосибирске Фото: Светлана Холявчук / Интерпресс / ТАСС 1/2 Быть может, и верующие со своими чувствами не должны заступать на территорию творчества? Не надо доводить все до абсурда. Абсурд не самое лучшее, что может быть. Поэтому я бы не стала так ставить вопрос. Скорее нужны понятные, разделяемые большинством правила и границы. Они могут быть прозрачные, но должны позволять сосуществовать одновременно и тем, и другим. Но почему никто не думает о чувствах неверующих? Сторонников крайних форм светскости у нас не более трети. 15 процентов считают, что религиозные организации вообще не должны вмешиваться в общественную жизнь. Большинство же допускают определенное участие религиозных организаций в тех или иных формах общественной и политической жизни. Рискну предположить, что значение церкви и религии в нашем обществе сильно преувеличено. По крайней мере, судя по числу верующих на душу населения. С одной стороны, вы правы. Количество воцерковленных, глубоко верующих людей у нас не превышает четырех процентов. К ним можно прибавить еще 10 процентов тех, для кого приходская, общинная жизнь тоже важна. Итого, 14 процентов. Но при этом около 75 процентов россиян считают себя православными, хотя только 70 процентов из них верят в Бога. Религиозное сознание по большей части очень размытое: одновременно верят и в Бога, и в переселение душ, и в приметы, и в разум, и в самого себя, вследствие чего граница между верующим и неверующим очень зыбка. Люди позиционируют приверженность к православию, скорее как свою культурно-цивилизационную идентичность. Церковь уже не рассматривается как сугубо религиозный институт. Скорее она становится символом общей культурной традиции и идентичности. Фото: Владимир Астапкович / РИА Новости Чтобы посмотреть на пояс Богородицы люди занимали очередь к храму Христа Спасителя с ночи. Некоторым пришлось провести на морозе по пять — шесть часов. Каково сегодня влияние религии и церкви на общественное сознание? В чем оно выражается? Церковь воспринимается большинством как легитимный институт, обеспечивающий стабильность общества. По уровню доверия это третий институт после президента и армии — 60 процентов. Намного больше, чем у губернаторов, полиции, политических партий и судов. За счет чего? За счет социально значимых проектов, таких как благотворительность и милосердие. За счет участия церкви в духовно-нравственном воспитании граждан. Многие отмечают заметную роль церкви в разрешении межнациональных конфликтов. При этом место церкви в государственном управлении остается за скобками. Тут существует очень интересный момент. С одной стороны, наши сограждане не хотят, чтобы религиозные организации вмешивались в политическую жизнь. Но с другой стороны, большинство (72 процента православных, 57 процентов мусульман и до 50 процентов атеистов) готовы поддержать при определенных условиях усиление роли РПЦ в принятии важнейших государственных решений. Если речь зайдет о безопасности страны и защите ее суверенитета. Но что может сделать церковь для безопасности ? Религиозные организации рассматриваются в качестве одной из тех сил, которая может помочь в защите от такой угрозы нацбезопасности как культурно-нравственная деградация. Так вот откуда наши беды. От культурно-нравственной деградации. Зря иронизируете. Эту угрозу наши сограждане называют в числе трех главных. Даже боюсь предположить, что может быть страшней? Люди опасаются втягивания России в долгосрочный конфликт на Украине и очень обеспокоены ухудшением системы образования и медицинского обслуживания. Но я бы подчеркнула, что все три перечисленные угрозы беспокоят россиян практически в равной степени и опережают все прочие. Православные активисты пикетируют здание Мосгорсуда, где рассматривается дело участниц панк-группы Pussy Riot Фото: Владимир Астапкович / РИА Новости Православные верующие склонны к радикализму? Что представляют собой православные активисты? Если речь идет о каких-то организованных командах, то к церкви это не имеет никакого отношения. Есть ряд течений, далеко не массовых, о них мало кто знает, включая молодежь. Мы проводили исследования и выяснили, что только один процент опрошенных, что-то слышал или читал о них именно как об организациях. Они преследуют какие-то свои интересы. Выдавать эти группы за выразителей чувств верующих — самая большая ошибка. По крайней мере, церковь нисколько не поддерживает такую радикальную деятельность. Но почему-то не говорит об этом. Как и о ситуации с «Тангейзером». Этот вопрос корректнее задать не мне, а тем, кто может выразить позицию церкви официально, например, профессору Владимиру Легойде (председатель Синодального информационного отдела Московского Патриархата, прим. «Лента.ру») или протоиерею Всеволоду Чаплину (председатель Синодального отдела Московского Патриархата по взаимоотношениям церкви и общества, прим. «Ленты.ру»). Беседовал Роман Уколов http://lenta.ru/articles/2015/04/14/religion/