Перейти к содержимому
Татьяна Матвеевна Громыко Подробнее... ×
Обращение Главного научного сотрудника Библиотеки иностранной литературы им. Рудомино Е.Б. Рашковского Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'литература'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 152 результата

  1. Александр Житинский: СССР – проект Господа Бога 30 Января 2009 ● Захар ПРИЛЕПИН Вы имеете право хранить молчание Он замечательно точно определил одну из своих литературных ипостасей: «рыжий клоун». От его текстов, внешне зачастую искромётно смешных и преисполненных натуральной человеческой доброты, всегда оставалось смутное, тихое, правильное чувство печали. Но не пустоты. Это очень важно. Не пустоты. Впрочем, Житинский далеко не только рыжий клоун от литературы, он, как полагается всякому русскому писателю, ещё и мыслитель, и историк, и поэт, конечно. С поэзии мы и начнём. – Александр Николаевич, у меня есть замечательная книга «Октябрь в Советской поэзии», вышедшая в своё время в серии «Библиотека поэта». Я её перечитываю иногда. И тут вдруг обнаружил среди иных авторов вас, с пронзительными стихами о революции. Что скажете по этому поводу? – Скажу, что мне не стыдно ни за одну написанную мною строку, если говорить о выраженной в ней мысли или чувстве. Стыд за несовершенство исполнения бывал и бывает, особенно это относилось к ранним вещам. Это означает, что я так и думал, когда этот текст писал. Так и чувствовал. Иной раз со временем эти мысли и чувства могли видоизмениться. Но редко и не так уж сильно. Я те стихи помню. История их создания такова. Это было в 1969 году, когда страна готовилась к 100-летнему юбилею Ленина. Мне было тогда 28 лет, и я уже шесть лет писал стихи, писал очень много, начинал писать прозу – но ни одна строчка не была напечатана, несмотря на неоднократные попытки обращения в разные редакции. Отмечалось формальное умение, не отказывали и в образности и вообще – признавали за стихи. Но… Были они все какие-то грустноватые, элегические и «далёкие от жизни». И в них совершенно не было так называемой «гражданственности». И тогда я решил написать поэму о Ленине – то есть высказать своё к нему отношение. Это были 12 стихотворений, связанных одним коротким сюжетом: Ленин идёт пешком с квартиры на Сердобольской в Смольный, чтобы руководить восстанием вечером 25 октября 1917 года. Но по сути это была поэма о человеке, не боящемся взять ответственность на себя и сознающего громаду этой ответственности. А отнюдь не портрет авантюриста. Так я тогда о нём думал, так думаю и сейчас. Я не знаю, гордиться ли мне этими стихами. Но я определённо горжусь тем, что эта поэма полностью никогда не была опубликована, а в печать проникли только два стихотворения из неё, причём – клянусь Богом! – не с моей подачи. Мне бы в голову не пришло подавать стихи в «Библиотеку поэта», мемориал лучших стихов на русском языке, как она была задумана. И это при том, что образ Ленина там явно героический. Но то – да не то! Об этом мне два часа говорили два советских поэта – Всеволод Азаров и Вячеслав Кузнецов, – которым я её показал. Разбор был убийственный. Я совершенно не так трактовал историю, Ленина, Октябрь, по их словам. Пафоса в этих стихах многовато, это да. И вообще я был романтичнее тогда. Надо бы разыскать и перечитать её всю. Я не видел её лет 30. После этого я стихов о Ленине не писал. – Но любопытно, что ваше отношение к Ленину не очень изменилось за эти 30 лет. – Я многое уже тогда понимал касательно советского строя, но Ленин оставался последней соломинкой утопающего. Это у многих так было. «Ленин слишком рано умер», «Ленин бы этого не допустил», «Идеи Ленина грубо исказили». И т.п. Причём я и сейчас нахожу в этих предположениях достаточную долю истины и знака равенства между Лениным и Сталиным не ставлю. Но не уверен, что Ленин добился бы успеха. Ленин был политический фанатик, а Сталин – фанатик власти. Ленин напрямую вышел из народовольцев – людей, которых я безмерно уважал и увлекался ими. – И даже писали о них… – Да, в 1978–1986 годах я работал над единственной в моей жизни заказной прозаической вещью в серии «Пламенные революционеры» – повестью о Людвике Варыньском, умершем в Шлиссельбурге в 1883 году в возрасте 33 лет. Это польский Ленин, по существу. Создатель первой в Польше (русской Польше!) партии рабочего класса «Пролетариат». В России тогда действовала «Народная воля». Сегодня в Польше о нём предпочитают не вспоминать. Кстати, и этой книги отнюдь не стыжусь, а профессионально даже горжусь ею – тем, что сумел её сделать, не будучи историком. Вышла она в 1987 году тиражом 200 000 экземпляров. – Были времена, да… Хорошо, с Лениным и народовольцами разобрались. А как вы в целом из дня сегодняшнего видите революцию и сам советский проект? – Я и сегодня не употребляю такого выражения, как «октябрьский переворот». Те, кто говорит о перевороте, мало представляют себе Россию. Перевернуть её горсткой людей невозможно. Тем более удержать в перевёрнутом положении. Это несерьёзно. Октябрь был закономерен, Октябрь был даже в какой-то мере необходим России, и она его оплатила сполна. Что касается СССР, который я тоже не могу назвать «проектом», разве что проектом Господа Бога, то это вопрос ещё более серьёзный. И отношусь я к нему именно как к проекту Господа Бога. Неудачному, но задуманному смело. Потом он увидел, что не получилось, и потерял к нему интерес. И всё покатилось не по-божески. Туда, где мы сейчас находимся и что разные люди пытаются выдать за вершину цивилизации и демократии. – Если судить по времени написания, то три ваших главных романа – «Потерянный дом», «Фигня» и «Государь всея Сети» – создавались с перерывом в десять лет: 87-й, 97-й, 2007-й. Случайно получилось или это своеобразный человеческий цикл, когда происходит обновление мировоззрения? Да и для нашей страны два эти десятилетия, с 88-го по 98-й и с 98-го по ушедший 2008-й, были далеко не случайными. – Захар, с романами не так просто. На самом деле первым моим романом я считаю «Лестницу». По теме, проблематике, художественному наполнению. Но она писалась в те времена, когда объём романа в 10 листов был «несолиден». Роман должен был быть как минимум вдвое толще. Мы помним эти кирпичи советских романов: «Кавалер Золотой Звезды» или «Далеко от Москвы». Потом появился жанр «маленького романа». Его ввели эстонцы, кажется, Энн Ветемаа был первым. Но «Лестницу» нарекли повестью. А «Фигню» я никаким «главным» романом не считаю. Это роман-шутка. Он появился, когда каждый писатель почувствовал на своём горле железную хватку коммерческой литературы. И я сказал себе: «Вы хотите фигню вместо книг? Получите». Но себя не обманешь. В процессе увлёкся, и юмор пошёл по своим абсурдным законам. Считаю эту вещь самой смешной своей работой – и самой абсурдной. Ни о каком коммерческом успехе речи не было – такой юмор миллионами «не хавается». Издал сам тиражом в 1000, потом «Амфора» издала то ли в 3000, то ли в 5000. Это не провал, но и не Акунин. Так что «Фигню» будем считать удачной шуткой гения, оставшейся незамеченной. А вот «Государь…» действительно свидетельствует о некоторых сдвигах в мировоззрении. Понаблюдав процесс становления «демократии» и строительства капитализма в России, я пришёл к выводу, что абсолютная монархия есть самая лучшая для России форма устройства общества. Не декоративная, как в Швеции или Великобритании, а именно абсолютная. Казнить и миловать. Царь-батюшка. Последняя инстанция на земле, куда можно податься «бедному крестьянину». Ибо в России должен править не закон, а справедливость. Толпа (Дума, собрание) не может быть выразителем справедливости. Носитель и выразитель справедливости один – и ему нужно безоговорочно верить. И любить. Собственно, на любви и основывается эта вера. Конструкция абсолютно утопична, но она могла бы работать при истинной вере в Бога (и его наместника на Земле) и при идеальном основателе новой династии, каким я избрал мальчика Кирилла. Его ни в коем случае нельзя выбирать. Кто может выбрать, может и сместить. Его выбирает Провидение (в данном случае Богородица). Специально прошу редакцию не считать вышеизложенное бредом, но концепцией. Концепция может быть бредовой, но это другой вопрос. И по сути ничего не меняет. Ни одна моя вещь не вызывала столь противоречивых толков. От «самой худшей книжки, которую я держал в руках» (верю, верю, как говорил Жеглов), до самых лестных эпитетов и премии Стругацкого (отнюдь не монархиста!). Но о сути, которую я сейчас вкратце изложил, почти не писали. У меня, очевидно, есть странное свойство прятать главное в сюжетные коллизии и юмор. Мне так интереснее, конечно, но читатель либо не замечает, либо тоже считает «хохмой». Самодержавие на Руси – хохма. Как вам это нравится? А сколько веков оно стояло? Да и не прерывалось никогда и дальше, ибо любой наш правитель по сути был царём. И последняя передача власти произошла в этой традиции – от отца к сыну, пусть и в фигуральном смысле. Если бог даст, хочу написать (должен написать) ещё два романа. Один станет завершением трилогии «Лестница» – «Потерянный дом», сейчас он потихоньку сочиняется. И ещё один, прожитый и придуманный давно. Но слишком много других дел и обязанностей. – Из тех вещей, что написаны вами, какую вы ставите выше всего? Дмитрий Быков в числе самых любимых своих книг и самых лучших образцов мировой литературы вообще называет «Потерянный дом, или Разговоры с милордом». Но это, пожалуй, не самая известная ваша книга. Насколько, кстати, был сопоставим успех той или иной вашей книги и её ценность для вас? – Самая известная моя книга, безусловно, «Путешествие рок-дилетанта». Её читали все молодые люди, которым в 1990 году было от 13 до 30 лет и которые любили рок-н-ролл. А тогда его любило всё это поколение. Книжка тиражом 100 000 экземпляров разошлась в два дня. Но это был предсказуемый успех, который я готовил несколько лет, публикуя свои «Записки рок-дилетанта» в «Авроре» и весьма способствовав повышению тиража этого журнала до одного миллиона двухсот тысяч экземпляров. Посему к этому успеху я отношусь спокойно, и он меня как прозаика даже печалит. Мне кажется, в других моих книгах сказано больше. Не по материалу, а по сути жизни. Даже в книге «Дитя эпохи», которую я писал, будто балуясь и стараясь развлечь читателя. Ну, как за столом рассказывают анекдоты и смешные истории. Однако она по популярности, пожалуй, почти достаёт «рок-дилетанта». Больше всего читались, переводились на другие языки и даже экранизировались повести «Лестница» и «Снюсь». Несколько обидно за «Потерянный дом». К сожалению, число читателей, способных адекватно воспринять эту книгу, убывает естественным путём. Я писал энциклопедию русской городской жизни второй половины XX века. Действие романа происходит в 1980 году, там множество типов, и там вопрос отношения моего поколения к социализму и коммунизму решается не столь однозначно, как в выходивших параллельно «Белых одеждах» или «Детях Арбата». Спичечный «Дворец коммунизма», сжигаемый героем после тяжкой болезни, как бы в припадке, это всего лишь уничтожение символа. Но остаётся народ со своими печалями, и никуда не делась идея соборности и единения, ведь финальная сцена празднична и светла. А те типы, из которых уже через несколько лет вышли наши первые олигархи и «властители дум» (чиновник Зеленцов, коллекционер Безич, андеграундные поэты), выписаны с издёвкой. После этого романа я понял, что вся наша критика ничего не стоит. Они не захотели этого прочесть, потому что прочесть и понять это в 1987 году было «немодно». Но за роман этот я спокоен, он никуда не денется, думаю. Только читать его будут несколько иными глазами. – Я искренне отношу вас к числу русских писателей, обладающих настоящим чувством юмора. При всём при этом нашу светскую «смеховую» культуру я не очень понимаю. Меня не смешат Аверченко и Тэффи, мне с детства был поперечен юмор Зощенко, меня никак не радуют шукшинские чудики… (Хотя никто из перечисленных и не собирался людей смешить или радовать.) Однако я безусловно признаю, что всё вышеназванное – литература. Но вот, скажем, «Легенды Невского проспекта» Веллера – тут уж помилуйте меня: это же мучительно не смешно. Откуда такой устойчивый интерес к этой и прочим поделкам, когда, скажем, был действительно остроумный Сергей Довлатов? Короче, я тут вроде бы рассказал о себе, но на самом деле спросил вас о русском юморе в литературе. – Тут всё просто. С одной стороны, либо юмор есть, либо его нет. Другая же сторона юмора настолько темна и загадочна, что требуются тома исследований. Почему смеются люди? Потому что смешно. А что такое смешно? Почему им вдруг сделалось «смешно»? Люди смеются не потому, что «смешно». Они смеются от удовольствия. А так как удовольствия у всех разные, то и смеются они над разным и по-разному. Кто любит попадью, а кто и попову дочку. Я смеюсь над текстом, когда испытываю эстетическое удовольствие от неожиданности и точности фразы, от неожиданности и точности ситуации, от точности изображения состояния героя и интонации автора. Точность – главное слово. Поэтому весь литературный юмор, который я люблю, основан на этом: Гоголь, Булгаков, Искандер, Конецкий, Довлатов. Неожиданная точность, за которой виден ум писателя. Чехов попросту определял юмор как признак ума. Но есть ещё и эстрадный юмор, построенный по законам репризы – эффектной концовки, перевёртыша, кунштюка. Скорее, это относится к остроумию, а не к юмору. И остроумные mot мы тоже слушаем с удовольствием. Общепризнанным королём тут является Михаил Михайлович Жванецкий. Но напечатанные в книге, его тексты сильно теряют. Просто не надо одно принимать за другое. В эстрадной шутке необходим элемент пошлости. Именно необходим! Без него шутка не покатит. Перенесённая на бумагу пошлость обнажается и вызывает чувство неловкости, но отнюдь не улыбку. На эстраде же многие и с успехом эксплуатируют пошлость. Поэтому «Легенды Невского проспекта» я отношу к неудачной попытке Веллера перенести эстрадные приёмы в литературу. Но публика не заметила и съела. Я ограничился чтением одного рассказа и книжку отложил. В ней, кстати, нет того, без чего юмор вообще невозможен, – чувства самоиронии. А вообще давным-давно известно, что клоуны бывают рыжие и белые. В литературе и цирке царствуют рыжие, а на эстраде – белые. Но вообще мне трудно судить об уровне эстрадного юмора, потому что, напуганный его образцами, я немедленно переключаю канал телевизора, когда вижу что-то «юмористическое». – Александр Николаевич, если мне память не изменяет, в наступившем году вы имеете все основания отпраздновать сорокалетие литературной деятельности: если отсчитывать от первой публикации. Путь долгий. Как вы его оцениваете? – Как провальный однозначно. Я должен был написать ряд вещей. Но ряд оказался длинным. А путь – коротким. – Краткий и мужественный ответ. Но… вы всё-таки переживали моменты писательского счастья? – Наивысшие моменты хорошо описаны Пушкиным и Блоком. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» (кажется, после «Бориса») и «Сегодня я был гениален» (Блок после «Двенадцати»). Оба могли ошибаться. Но мне больше нравится пушкинское озорство. Пару-тройку раз и мне случалось произносить это шёпотом. Острая же писательская печаль никогда меня не покидает. – Хорошо, это литература, а есть ещё жизнь. Просто жизнь. Возможно, это разные вещи. Александр Николаевич, вы можете сказать вослед за Бродским: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной»? – Нет, не могу. Могу сказать вслед за Окуджавой: «Давайте жить, во всём друг другу потакая, – тем более что жизнь короткая такая». Вопрос о длине жизни слишком серьёзен и сложен, чтобы его здесь поднимать. Это объект дуалистический, то есть обладающий противоположными свойствами. Она и длинная, и короткая. Беседу вёл Захар ПРИЛЕПИН «ЛГ» -Досье Александр Житинский родился 19 января 1941 года в Симферополе в семье военного лётчика. Среднюю школу окончил с золотой медалью во Владивостоке в 1958 году. В 1965 году с отличием окончил Ленинградский политехнический институт, по образованию инженер-электрофизик. Публикуется с 1969 года. С 1978 года Александр Житинский – профессиональный литератор: писатель, сценарист, издатель. С 1979 года – член Союза писателей, с 1986 года – член Союза кинематографистов. Автор многих книг («Дитя эпохи», «Потерянный дом, или Разговоры с милордом», «Государь всея Сети» и других), а также сценариев к нескольким художественным фильмам («Переступить черту», «Время летать», «Когда святые маршируют» и другим). В 1981–1990 годах активно участвовал в жизни отечественной рок-музыки. Организатор рок-фестивалей, автор книги «Путешествие рок-дилетанта» (1990). Возглавляет издательство «Геликон». В июле 2007 года стал директором Центра современной литературы и книги в Санкт-Петербурге. Литературная газета http://yarcenter.ru/articles/culture/literature/aleksandr-zhitinskiy-sssr-proekt-gospoda-boga-17342/
  2. Николай Степанович Гумилев Видение Лежал истомленный на ложе болезни (Что горше, что тягостней ложа болезни?), И вдруг загорелись усталые очи, Он видит, он слышит в священном восторге — Выходят из мрака, выходят из ночи Святой Пантелеймон и воин Георгий. Вот речь начинает святой Пантелеймон (Так сладко, когда говорит Пантелеймон) — «Бессонны твои покрасневшие вежды, Пылает и душит твое изголовье, Но я прикоснусь к тебе краем одежды И в жилы пролью золотое здоровье». — И другу вослед выступает Георгий (Как трубы победы, вещает Георгий) — «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья, Но сильного слезы пред Богом неправы, И Бог не слыхал твоего отреченья, Ты встанешь заутра, и встанешь для славы». — И скрылись, как два исчезающих света (Средь мрака ночного два яркие света), Растущего дня надвигается шорох, Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный С надменной улыбкой, с весельем во взорах И с сердцем, открытым для жизни бездонной.
  3. О боге Лисевна Вечер зашьет мне больную душу, Вечер - он мой безыконный бог. Знаешь, а я ведь совсем не трушу - Мне ли бояться чужих дорог? Я ведь ходила по ним так много, Столько хранила в себе имён... Если нам трудно, мы ищем бога- Он не обязан прийти с икон: Прячется тихо в любимых лицах, В окнах знакомых до слёз домов, Спит себе где-то в родных страницах, Верно покой охраняет снов И провожает нас от порога, Чтобы не сбиться нам по пути. В каждом из нас есть частица бога. Нам лишь осталось её найти.
  4. Магдалина Сергей Лебедев 3 (Из цикла "Средневековье") Над стеною, зубчатой и длинной, Угасает пламя… И тогда Ты приходишь снова, Магдалина, Лишь раскинут звезды невода. И виденье полнит молчаливо, Оттеняясь бархатною мглой, Красота небесная – о, диво! – Через лик волнующе-земной. Так, страшась вздохнуть и шевельнуться, И глаза смежить хотя б на миг, Затаенно жажду я коснуться До одежд сияющих твоих, Лишь прикосновенья – не объятья… Но вещает Голос издали: «Плоть истлеет, благодать утратив, Лишь на миг дотронувшись земли…» Все дела и помыслы забросив, Я искал тебя при свете дня – Но на лицах видел только отсвет Неземного чудного огня. Я уйду от мира искушенья, Покоряясь Богу и судьбе, Чтоб молиться там, в уединенье, Domini Fiore и тебе, – И застынет ввысь, отлившись в камень Маленькой часовни там, в ночи, Черное, томительное пламя, Что так в сердце рвется и стучит… 1995 г.
  5. Всем нам Павел Марийский Лайкали послаще, Гуглили всё лучше. Твитнули подальше - Спамы стали гуще. Фейковой страницей Заливают правду. Фильтр лёг на лица - Сделал всё как надо. На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! От рекламных акций До дешёвых трюков. В сфере инноваций Потираем руки. С хари по кредиту На алмаз для трона. Схватка эрудитов - Кто кого уронит. На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! Подломился колос От ветров натужных. Мой охрипший голос Слышит тот, кто нужно Он, тоску отбросит И, прогнав унынье, Искренне попросит: Господи, помилуй! На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! 24.07.2018 г.
  6. Миссия Христа оборвалась ли ? А кому молюсь я каждый день? Сам Высший - Сына посылая, Дал миссию Ему про новую ступень... Всё человечество Христос не изменил бы Свобода воли есть у каждого из нас Та смерть и воскресенье свешились Всё в мире изменилось. ПрОбил час Благодаря Ему - духовному Порогу - Благодаря Христу мы стали ближе к Богу https://www.stihi.ru/2018/08/01/7510
  7. Миссия Иисуса Христа Халида Шариф Миссия Христа была оборвана Насильственною смертью фарисеями И фарисеи взяли в руки флаг И стали в заблуждение людей вводить. А если бы Иисус Христос миссию свою довёл До естественного совершенства Развитие мира пошло бы по духовному пути. И не было бы войн и революций. Духовностью пропитаны были бы души и сердца людей. Всё это говорит, как важно поклоняться не Мамоне, А Единому Небесному Отцу, И лишь Ему Любовь и Благодарности творить! Духовность есть любовь и сострадание, Духовный человек корысть не ведает ни в чём, Духовный человек он аскетичен в жизни, Он не прельщается материальностью, Он самодостаточен во всём!
  8. Красное на белом. Посвящается рукоположенным в 90-е. Поезд медленно подходил к станции со странным названием «Защита», на перроне шел косой мелкий дождь. Пассажиры общего вагона изрядно устали за сутки утомительной дороги. Общий вагон – это тот же плацкарт, только без мест. Посадка в поезд напоминала фильмы про гражданскую войну: с последним чихом тормозных колодок все кидались к темно-зеленым вагонам, некоторых подсаживали в опущенные окна, чтобы успели быстрее занять места. Как ни странно, лучшим была третья багажная полка. Без единой ручки с нее можно было легко соскользнуть при резком маневре, зато никто на нее не претендовал: на нижней сидели в притирку, на второй спали валетиком, окруженные баулами. В тамбур лучше было не заходить вообще. Там играли в карты. Страшно подумать на что. Или скорее на кого. На станциях покупались масляные пирожки, завернутые в газету, бутылка лимонада, да рассыпались по кулькам подсолнухи. Все дышало нуждой и неудобством, но человеку свойственно переживать, пережидать любую ситуацию, приспосабливаясь к ней. Михаил, - так мы назовем своего героя, был парнем идейным, - неплохо учился в общеобразовательной школе, а еще лучше в воскресной. С восхищением и легкой завистью смотрел на молодых семинаристов только что открытого епархиального училища, на их подрясники и томики недавно изданного Игнатия Брянчанинова в черном переплёте, - будто они с ними не расставались даже во сне. Но главным было не это, - главным была возможность для них, таких же как он вчерашних школьников участвовать в богослужении: надевать стихарь, читать на клиросе, петь тропари и стихиры на гласы. Миша всему этому уже научился, но вот ему никто не предлагал ни часослов, ни стихарь. Сейчас такие уже давно вымерший вид, с единичными реликтами, а тогда, в начале девяностых таких беззаветно пылающих много привел Господь в Церковь: кого «приметили» - давно служат, на кого не обратили внимания, — даже не ходят в храм, это ж сродни отверженной любви, угли обиды тлеют дольше, чем горит пламя. Откуда брались такие пламенные сердца? Воспитанные ригоризмом Павки Корчагина, самоотверженным примером героев Гайдара и Фадеева, роясь в обломках великой страны молодые люди находили себя в Церкви, - именно её институт наиболее соответствовал их жизненным принципам жертвенности, взращенной совершенно для других целей. Священник тогда казался образцом нравственности и правды, человеком к которому хотелось идти, с кем хотелось говорить, да и просто быть рядом, с ним было безопасно, когда вокруг все рушилось и менялось. Это потом уже, как больше узнавали, гасли огни сердец, да и не все отцы сами удерживались от хлынувшего капитализма, теряя в круговороте событий свои принципы. Время неумолимо приблизило первые хиротонии еще учащихся воспитанников духовного училища: пару дней в диаконах, месяц сорокоуста, - практики в кафедральном соборе, и архиерейские указы, словно ордера, наполнят отвыкшую от духовного слова паству городов и весей огромной епархии священным десантом с блестящими отполированными крестами. Получив в епархиальной кассе деньги на билеты, а в соборной столовой продуктовый паёк, мчат поезда их молодых, кого с матушкой, кого с мантией во всю Розу ветров обширной страны. Тем, кто за плечами прошел армию было легче, поскольку «десант» порой действительно выбрасывался в никуда. Редко где был типовой храм, - в большинстве случаев небольшой домик. Комнату предоставляла как правило активная бабушка из инициативной десятки тех, что писали в епархию с просьбой послать батюшку. К чести многих, - они, первые, достойно вынесли это бремя: подняли приходы, создали общины, иные теряли семьи, мантии, а порой и жизни. Да, бывали и такие случаи. Отцы девяностых, - подвижники, сродни предшественникам, пережившим шестидесятые. При всем уважении они отличаются от рукоположенных в 70-80-х, имевших уже к лихим годам митры, кресты, храмы, а главное заслуживших «почёт и деньги». Конечно, каждое время ставит свои задачи, но сейчас речь о другом. Вернемся к нашему Михаилу. Его приметили. Один из молодых священников, получивший указ куда-то далеко на восток, предложил поехать к нему помогать. Наш Миша конечно сразу согласился, потому что получал возможность читать и петь на службе, надевать стихарь, заходить в алтарь и даже дуть в кадило! С родителями проблем не было, - школьные каникулы перед выпускным классом дарили три месяца свободного времени. И вот, чихнувший поезд, как мы уже успели заметить, привез его на мокрый незнакомый перрон. Где-то там, с правой стороны должны стоять автобусы, на которых предстояло доехать в какой-то далекий поселок с названием Куйбышевка. «Самса, панта-кола, минералка», - громко кричала впереди тетка с большой тележкой, быстро бегали носильщики, предлагая свои услуги, огорченно взирая на небольшую сумку на плече у Михаила, из давно облезшего дерматина. Видавшие вида коричневые кроссовки, дополняя образ, к счастью не привлекли большого внимания вокзальной шпаны, главный из которых лишь презрительно сквозь зубы плюнул ему вослед, показав средний палец. Но это уже не важно. Важно что провинциальная «таможня» дала добро, и он спокойно покинув вокзал, побрёл к площади, где стояли старые желтые автобусы, вероятно служившие прежде на городских маршрутах. Им словно пенсионерам, не удалось в это лихое время уйти на заслуженный отдых. Обеспечивая хоть какой-никакой кусок хлеба своим бывшим владельцам, таким же пенсионерам, умудрившимся забрать их с собой, они, вместе тужась и пыхтя, продолжали нести свой нелёгкий труд. Из окон киоска звукозаписи Татьяна Буланова жалобно и громко просила атамана сказать о какой-то правде, но он видимо оставался неумолим. Заплеванная скорлупой от семечек площадь с небольшим стихийным базаром переходила в импровизированный автовокзал. Увидев автобус с нужным названием, Михаил пошел к нему. Цена за проезд оказалась даже более чем дешевая, но парень не был искушен в особенностях маркетинга, отчего ничего и не заподозрил. Это потом, на второй трети маршрута, когда автобус проезжал какие-то ущелья, водитель с крепким парнем на переднем сидении объяснили, что это за километр. Конечно, там, на месте, платили уже по принципу «у кого сколько есть». Расставшись практически со всем своим небольшим состоянием, Михаил пошел искать храм. Храмом был домик бывшей сельской библиотеки, с перевёрнутым ведром над входом, окрашенным бронзянкой, из пробитого дна которого возвышался деревянный крест, окрашенный тем же составом. Настоятель разместил парня в небольшой сторожке при храме, где в принципе имелось «всё потребное»: койка с панцирной сеткой, под паласом с тремя медведями, местами протёртом, но сохранившем в общих чертах шишкинский сюжет; небольшой стол с металлическим электрочайником; пару кастрюлек, да с десяток квадратных металлических коробочек разного размера, красных, в белый горошек, на которых четкими белыми буквами было написано «КРУПА», «САХАР» и прочие кухонные нужности. Наибольшую радость у Михаила вызвал настоящий аналой, - с подставкой под свечи и толстым канонником, стоявший у изголовья кровати. «Ну что, подвижник, устраивает келья?», спросил отец, - «не тесновата?» «Нет, отче, все устраивает!» Приход состоял из пары десятков бабушек, жительниц Куйбышевки. В селе когда-то был храм, однако, когда его закрывали, самой старшей из них было не больше десяти, а значит их понятия о богослужении, Священном Писании были весьма размытыми. Михаил с радостью принялся за духовный «ликбез»: рассказывал бабушкам Закон Божий, говорил о гласах, праздниках, смысле Литургии и многом другом. Настоятель обходил пороги еще не убитых до конца сельских учреждений, выпрашивая где лес, где шторы для катапетасмы, (завесы). Кто-то откликался, и даже приезжал как-то бульдозер очищать от камней и бетонных глыб церковную территорию. Службы проходили своим чередом. Миша в полной мере удовлетворил свои потребности: тут он и пел, и читал, упражнялся в гласах, учил бабушек «фатеевской» Херувимской, помогал при нечастых крещениях. А на неделе учился печь просфоры, красил, белил, штукатурил. Вечерами же читал книги, что привёз собой в черной сумке, - ведь он тоже собирался поступать в духовное училище. Кушали по-разному, -постные дни не особо отличались от «мясоеда», - сельчане теперь редко рубили птицу да кололи живность, а если и кололи так сами не ели: мясо было самой стабильной валютой. С деньгами-то полная неразбериха: рубли «старые», рубли «новые», одни девяносто второго, другие девяносто третьего, - поди разберись как меняются сегодня и как будут меняться завтра! Вот и меняли мясо на ткань, водку, услуги грузовиков. Великая когда-то страна возвращалась к натуральному обмену. Иногда, после воскресной службы, звали в гости где угощали. А на неделе? А на неделе что принесут. Новой картошки еще не было, - приносили иногда проросшую мягкую, которую удавалось варить только в мундирах, со сладковатым вкусом, перепадали и макароны. В общем чем-то все же питались. Денег не было, - а то что выручали за свечи едва хватало на муку для просфор. Как-то, в один из понедельников, настоятель уехал в райцентр «на пару дней», оставив незначительную сумму на хлеб да немного продуктов. Но к указанному сроку не вернулся, продукты закончились, деньги тоже. Что делать? Михаил, надевал стихарь и служил утром возле храма литию, - краткую службу об усопших. Конечно, не без своего интереса: а вдруг что-нибудь принесут! Иной скажет, мог бы пойти да заработать, - да нет, не мог! Где ж ему, городскому! В селе он никого не знал, и кто ж его возьмёт, когда свои мужики сидели по домам без работы. Пришла бабулька, перекрестившись на крест, пришла чтобы помянуть своих погибших сыновей, которым в этот день была очередная годовщина. Михаил надел стихарь, добросовестно выпевая «Со духи праведных», даже (для пущей важности) зажег себе кадило и пропел целиком ирмосы канона шестого гласа. Старушка сердечно поблагодарила его, на небольшой табуретке оставив баночку малинового варенья и бумажный свёрток. «Хлеб! Спаси её Господи! Попью сейчас чая с малиновым вареньем, намазанным на хлеб! Сладкое утоляет голод.» В свертке лежал кусок белого сала. Миша не особо привык к этому продукту, - в его семье играли на скрипке и чаще покупали курочку. Он долго смотрел на свою «добычу» вертя в руках банку и сало. Затем взяв нож и смахнув соль, отрезал пару ломтиков, положив на тарелку, обильно, словно на хлеб, накладывал на них тёмно-красное варенье. Надорвав кубик 36-го чая, залил кипятком высокую, с коричневым налётом кружку. Варенье стекало по его рукам, сало оставляло жирные следы на пальцах, но ему этот необычный бутерброд казался невероятно вкусным. В то утро он почувствовал себя необыкновенно счастливым. Так мало порой нужно для счастья? На следующий день принесли и хлеба, и картошки, а вечером пригласили в баньку, после которой был стол и привычная курочка. Настоятель приехал через неделю. Задержавшись по причине нехватки средств на автобус, совершал отпевания в городском храме, что ему любезно позволили собратья-священники. Приходы жили своим чередом, шли дожди и шли службы, священники боролись за паству, самоотверженно украшая свои храмы и свои души. Те, кто прошли этот экзамен – нынче маститые и солидные отцы, преподаватели семинарий, богословы и организаторы. Даже епископы. Тем кто споткнулся и оступился в смуте девяностых, живым, – Божьей Помощи и надежды в утраченной вере. Усопшим, - доброй памяти и Царства Небесного. Тот же грязно-зеленый поезд мчал нашего героя домой. Он тревожно засыпал на третьей багажной полке, боясь, как бы не упасть на очередном перегоне. Внизу, на красной вагонной обивке, отражалась Луна, несмотря на свой уныло-белый свет, она словно звала нашего юного героя к новым горизонтам. И от зова этого его наполняло счастье. А.С. май 2018
  9. Нет дома подобного этому дому! В нем книги и ладан, цветы и молитвы! Но, видишь, отец, я томлюсь по иному, Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы. На то ли, отец, я родился и вырос, Красивый, могучий и полный здоровья, Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос И гул изумленной толпы — славословья. Я больше не мальчик, не верю обманам, Надменность и кротость — два взмаха кадила, И Петр не унизится пред Иоанном, И лев перед агнцем, как в сне Даниила. Позволь, да твое приумножу богатство, Ты плачешь над грешным, а я негодую, Мечом укреплю я свободу и братство, Свирепых огнем научу поцелую. Весь мир для меня открывается внове, И я буду князем во имя Господне… О счастье! О пенье бунтующей крови! Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!.. Как розов за портиком край небосклона! Как веселы в пламенном Тибре галеры! Пускай приведут мне танцовщиц Сидона И Тира, и Смирны… во имя Венеры. Цветов и вина, дорогих благовоний… Я праздную день мой в веселой столице! Но где же друзья мои, Цинна, Петроний?.. А вот они, вот они, salve amice. Идите скорей, ваше ложе готово, И розы прекрасны, как женские щеки; Вы помните верно отцовское слово, Я послан сюда был исправить пороки… Но в мире, которым владеет превратность, Постигнув философов римских науку, Я вижу один лишь порок — неопрятность, Одну добродетель — изящную скуку. Петроний, ты морщишься? Будь я повешен, Коль ты недоволен моим сиракузским! Ты, Цинна, смеешься? Не правда ль, потешен Тот раб косоглазый и с черепом узким? Я падаль сволок к тростникам отдаленным И пойло для мулов поставил в их стойла; Хозяин, я голоден, будь благосклонным, Позволь, мне так хочется этого пойла. За ригой есть куча лежалого сена, Быки не едят его, лошади тоже: Хозяин, твои я целую колена, Позволь из него приготовить мне ложе. Усталость — работнику помощь плохая, И слепнут глаза от соленого пота, О, день, только день провести, отдыхая… Хозяин, не бей! Укажи, где работа. Ах, в рощах отца моего апельсины, Как красное золото, полднем бездонным, Их рвут, их бросают в большие корзины Красивые девушки с пеньем влюбленным. И с думой о сыне там бодрствует ночи Старик величавый с седой бородою, Он грустен… пойду и скажу ему: «Отче, Я грешен пред Господом и пред тобою». И в горечи сердце находит усладу: Вот сад, но к нему подойти я не смею, Я помню… мне было три года… по саду Я взапуски бегал с лисицей моею. Я вырос! Мой опыт мне дорого стоит, Томили предчувствия, грызла потеря… Но целое море печали не смоет Из памяти этого первого зверя. За садом возносятся гордые своды, Вот дом — это дедов моих пепелище, Он, кажется, вырос за долгие годы, Пока я блуждал, то распутник, то нищий. Там празднество: звонко грохочет посуда, Дымятся тельцы и румянится тесто, Сестра моя вышла, с ней девушка-чудо, Вся в белом и с розами, словно невеста. За ними отец… Что скажу, что отвечу, Иль снова блуждать мне без мысли и цели? Узнал… догадался… идет мне навстречу… И праздник, и эта невеста… не мне ли?!
  10. КЕЛЕЙНОЕ В ИЮЛЕ Пока сомненья булькают в мозгах и, остывая, закипают заново, колотится их злая мелюзга об валуны пустыни Иоанновой. Удушливы рассветные лучи. Томится влага в облаке изменчивом. Акриды несъедобны. Мёд горчит. Колеблемая ветром трость ворчит. Однако ж слово к Слову льнёт доверчиво. Но вязь письма тонка и прикровенна. Не тщись в ней вихрь сюжета рассмотреть иль мудрости спасительную твердь. О жизни думать поздно. Только смерть откроет путь от морока и тлена.
  11. Господь Бог Вдруг на всех перекрестках появилась светящаяся неоновая реклама: «Вызывайте Бога по телефону 00-1». И все. Зачем, почему — об этом ни слова. Я, конечно, обрадовался такой возможности и подумал, что в сфере обслуживания произошли какие-то сдвиги. Однако никто из моих знакомых не собирался звонить Богу. Одни не верили, что все будет честно, другим было наплевать, а третьи боялись, что это дорогое удовольствие. Как я понял, подавляющее большинство людей, если не все, смотрели на эту идею скептически. Мне не хотелось выделяться, но я все-таки позвонил. У меня накопилось несколько вопросов, на которые только Бог способен был дать ответ. — Слава Богу, что вы позвонили, — раздался в трубке старческий голос. — Слава Богу! Как ваша фамилия? Я назвал фамилию, соображая, какого же Бога благодарит Бог. — Сейчас я запишу… Вы меня просто выручили. Слава Богу! — Простите, с кем я говорю? — спросил я. — С Богом, с Богом, — сказал старик. — Тогда какого же черта? — Я скажу вам по секрету… — Бог перешел на шепот. — Вы просто не представляете, какая у нас сложная система богов. Я рядовой бог. В моем ведении всего одна галактика. А верховный Творец, о котором вы понятия не имеете, он выше, много выше… Но если начистоту, я не уверен, что он самый главный. — По-моему, вы — атеист, — сказал я. — Господь с вами! — испугался Бог. — Давайте ваши вопросы. — Да я уж лучше обращусь выше, — сказал я. — Дело ваше… Только не вешайте трубку, — сказал Бог торопливо. — Скажите, что там у вас происходит? Я ничего не понимаю. — Все нормально, — сказал я. — Не волнуйтесь. Ввели новую форму обслуживания. Теперь по телефону можно поговорить с Вами. — Это я знаю, — тоскливо произнес Бог. — Не звонит только никто. Вы первый. — Нет, я последний, — сказал я. — Это-то меня и волнует… — И меня, — вздохнул Бог. — Вам-то что? Вы за это не отвечаете. — А вы? Вы — отвечаете? — удивился Бог. Господи, что он понимает! Я повесил трубку, и двухкопеечная монетка выскочила обратно. Это была настоящая радость.
  12. У него миллионы лиц Николай Бошинцев У него миллионы лиц, У него карильоны глаз. Он главарь перелётных птиц И словарь мимолётных фраз. Он не длился в ночи сам-сто, Не делил на ветру огня, Чтобы полночью из ничто Сделать видимого меня. Оседая в сквозном дыму, Сопрягая в узор броню, Я негромко в ответ ему Далью голову преклоню. А когда облетит пыльца – Промолчу, расстилаясь ниц: "Я не помню его лица, У него миллионы лиц".
  13. Анизотропный простор Николай Бошинцев В заре нетленной высь и ясь Легка сбылась, ага. Царю Вселенной бывший князь Показывал рога. Но грустный ждал его итог, Когда назло смертям В унылый ад весёлый Бог Сошёл ко всем чертям. Ласкают слух раскаты лир, Эфир звенит щитом, И вражий дух шатает мир, Но мир стоит на том, Что даже в самом страшном сне Межзвёздных амальгам Никто не скажет сатане: "Иди ко всем богам!"
  14. Дед ничего не видит, и я боюсь, Что и меня не помнит. Стоим вдвоём В гулком подъезде – в лифте на стенах гнусь, Кнопки оплавлены. Мы никого не ждём. Но почему-то, когда я тянусь нажать Первый этаж, дед хватает моё плечо. Я едва слышно мямлю, что мне так жаль, Так бесприютно, гадко и горячо, Что не могу здесь быть и уйти хочу. Деда, скулю, поехали поскорей... Больно шепчу, тяжело моему плечу. Но он сжимает руку ещё сильней. Так мы стоим и смотрим на грязный пол, Пахнет морозом и воском, землёй сырой. – Дед, – говорю, – я знаю, ты очень зол, Но я ведь правда очень хочу с тобой. Он никогда и слова не даст в ответ, Он их забыл, наверно, давным-давно... Я просыпаюсь, включаю настольный свет, И ещё очень долго смотрю в окно. Смерть не выходит дымом в трубу – отнюдь. Смерть остаётся в сердце, врастает в жизнь, Это не сон, не тьма, не далекий путь, Это беззвучный оклик – держись, Держись.
  15. Сегодня Бог проснулся утром рано… Он жалобы и просьбы почитал… И людям из кувшина без обмана Желаемое в сердце наливал… Но не у всех открыто было сердце И место есть для Чуда не у всех. То завистью, враждой подпёрта дверца… То жадность не даёт налить успех… А у кого-то до краёв разлита Печаль и безысходность, вот беда. И Бог жалел, что сердце это скрыто… Любви хотел налить, да вот куда? И Бог грустил, что люди не умеют Сердца и души чистить от обид… Они с годами в сердце каменеют И сердце превращается в гранит… Но Бог ходил, смотрел и улыбался, Когда сердца влюблённые встречал. Он брал кувшин и от души старался, Им счастье в сердце бережно вливал… А люди постепенно расплескали Подаренную Богом благодать И всех вокруг в утрате обвиняли, Забыв в самих себе вину искать… Ведь если б мы могли прощать и верить, Любить, благодарить и отпускать, То Бог бы мог не каплей счастье мерить, Кувшин волшебный мог бы весь отдать… Сегодня Бог проснулся на рассвете. Огромный ящик с просьбами у ног… А рядом лишь один без просьб конвертик: «Благодарю за всё тебя, мой Бог…» Ирина Самарина-Лабиринт Спасибо Дарье Лебедевой!
  16. Рождение Христа - поэма в стихах - Юрий Бычков-Закирзянов 1 На небе вспыхнула звезда, И в Мире стало больше света. Почти никто не знал тогда, Что значило знаменье это. 2 В один из дней времен потока, Да будет он благословен, Марии, Деве без порока, Явился Ангел перемен. И весть ее коснулась слуха Господь тебя благословил - Носить плоды Святого Духа, Негромко так он говорил. Сказал, и растворился в Свете, Как будто Небо отворил. Витали долго слова эти, То был Архангел Гавриил. 3 Пора Марии замуж было, Иосиф был с ней обручен, До благовещенья Господня, В мужья он был ей наречен. И вот уж третий месяц минул, Когда узнал Иосиф весть. И как же быть, жену покинуть, Или оставить все как есть? 4 Сомненья его оставляли без сил. Но Ангел от Бога его посетил. Не бойся Иосиф Марию принять, И нежными чувствами сердце занять. Непростая тебя ожидает дорога, Ибо в Марии младенец от Бога. А Господа милость превыше всего – Принять вам спасителя Мира сего. Иисусом Христом назовете Его. Так молвил, и в свете небесном исчез. Иосиф же внял тому гласу с Небес. Ему же начертано в этой Судьбе, Лишь Деву Марию взять в жены себе. 5 А месяц за месяцем шли не спеша, Христа развивалась и крепла душа. Вот скоро наступит Рождения час, Но кесаря Августа вышел указ. Там, где родились надлежало быть всем, И стало быть, путь их лежал в Вифлеем. Так как назад тому семьдесят лет, Иосиф там появился на свет. Марии до родов осталось немного, В дорогу собрались, надеясь на Бога. 6 Но быстро прошли в путешествии дни, И вот к Вифлеему подходят они. В Вифлееме все занято было в ту пору. Что же делать? Указано было на гору. И в пещере одной лишь нашли они кров, Она хлевом была для овец и коров. 7 Уж ночь снизошла королевой небесной, Но было тревожно в обители тесной. На покой отходя, все готовились спать, Но вот время настало Марии рожать. И словно не стало на небе завес, То Ангелы Бога спустились с Небес. Только милость Господня превыше всего, Посылает Он Сына сюда своего. Так всё пастухам они это сказали, И новую в небе звезду указали. Под этой звездой вы найдете Его Спасителя вашего мира всего! Так молвили им, и вновь ввысь вознеслись, Лишь Света потоки всем с неба лились. 8 Всем этим вестям пастухи подивились, Сотворили молитву, в дорогу пустились. Звезду маяком выбирая своим, И помня, что Ангелом сказано им. Вот к хлеву подходят они осторожно, Взирая на выход, как это возможно? Но в этом сомнения быть не могло, Сиянье звезды к этим двЕрям вело. И вот помолившись лишь, входят они, Иосиф, Мария с младенцем одни. Поведали, то что им Ангел сказал, Ребенок в то время в яслях своих спал. Дары поднесли, и еще помолились, И молча обратно они удалились. 9 А в то время в далекой восточной стране Мудрецы-астрономы, совсем не во сне, Появление новой узрев лишь звезды. Мудрой Библии вспомнили сразу листы. Вновь сбылись предсказанья легенды библейской – В Вифлееме родился наш Царь Иудейский. И всю важность события выяснив суть, Лишь собрали дары, и отправились в Путь. Вот у входа стоят в ожиданьи ответа Эти три пилигрима из края рассвета. И как только на небе свет звездный угас, Наступил наконец им назначенный час. Все трое вошли, на колени спустились, Дары поднесли, и главами склонились. 10 Ребенок спокойно лежал в колыбели, Мария сидела, и ангелы пели. И видя, что Путь их проделан не зря, Волхвы собрались вновь в родные края. Но только обратно к себе лишь домой, Дорогой они же вернулись иной. Во сне откровение послано им, Путем на восток возвращаться иным. 11 А Ирод узнав, что три гостя с востока, Уже от его государства далеко, Разгневан был сильно, и в этот же час, Печальный издал для народа указ. Всех младенцев до двух лет казнить, И никто, ничего уж не мог изменить. 12 А Иосифу ночью, пусть спал он немного, Снова Ангел во сне лишь явился от Бога. Наш Господь мне велел для тебя передать – Взять Марию с младенцем, в Египет бежать. И в Египте всем ждать вам до срока того, Остаются доколе враги здесь Его. А когда времена роковые пройдут – Вновь от Господа Бога вам знак подадут. И тянулись тревожно в дороге все дни, Лишь пока не дошли до Египта они.
  17. Оптический знак чистоты (Санкт-Петербург, храм Спаса-на-Крови) Клавдия Титова В лепнине - тайнопись веков Застыла в образах до дрожи. Внутри немых особняков, Их неразгаданность тревожит. Вдруг свет в незримой вышине, Зигзагом расчертил просторы, И мглу в небесной тишине, И озарил кресты, соборы. В объятьях времени, в тиши, Огонь, казался, долговечен. В венце мерцаний, вновь в ночи, Старинный призрак был замечен. Кого я жду? Не спится мне, Любуюсь светом, белизною. Откуда вдруг, по чьей вине, Пронзает призрак ночь стрелою? Безлюдну будоражит высь, Врываясь бурно в царство тени. Отступит ночь, меня услышь! Зеркальный виден, без сомнений, Оптический знак чистоты. О, благородное виденье, Секретный призрак - это ты. На зорьке, в новом воплощеньи.
  18. У аввы Перехия родители были знатного происхождения: папа из Рюриковичей, а мама вообще герцогиня. Но жили они в разные эпохи, а потому так и не встретились. Поэтому авва родился в семье дантиста, но своих настоящих предков чтил и питал слабость к герцогиням и при случае всегда дарил им фиалки. Душевный был человек! Но за глаза его все звали «миморожденный». Люди такие жестокие! А отца Пирмидония так вообще дразнили «полурожденным». И всё потому, что он не был до конца уверен, что родился на свет. И имел на то веские основания! Отец Гипертоний родился в возрасте 38 лет. И поскольку это было самое значительное, что с ним случилось, он тут же умер. А отец Дихлофосий и вовсе не родился. Из скромности. Так и прожил век нерождённым. Старец Пельмений стяжал такую осторожность, что родился не сразу, а впоследствии. Авва Фий был человек решительно безгрешный, и ему не было никакого интереса жить, поэтому он и вовсе не родился. Владыка Мимозий имел такой страх смертный, что воздержался рождаться – чтобы уж потом не умирать. Этим он явил предел страха смертного! Нет в этой добродетели ему равных! Про авву Назона написано: был он столь добродетелен, что решил не смешиваться с миром, а потому родился в два приёма в разных местах и в разное время, и всё, чтобы избежать славы. И хоть это был один и тот же человек, умер он в разное время.
  19. Заходите к нам на Рагнарёк, Пели скальды весело и так нежно, Я не Один, просто одинок, Что ж, Рагнарёк, привет, браток. На дворе трёхлетняя зима, Фимбулвинтер то бишь, и царит Локи, Всюду беспредел и кутерьма, Приходит тьма, схожу с ума. Сегодня болен я душой, Так выпьем же друзья со мной.
  20. В забытой Богом маленькой России Мы в старом кресле прячемся от рока. Местами нам немного одиноко, Местами душат приступы бессилья. Осенний шок - и стол в кленовых листьях, И жутких слов немое пепелище. И что-то есть в повадках наших лисьих От хитрости отчаявшихся нищих. В забытой Богом... Кошка смотрит странно, Как будто свыше знает наши роли. А тема грусти стала слишком рано Достойным заменителем любови. А тонких плеч не скроешь от порока, А вздорный дождь плевал на "бабье лето". Нам никогда не спрятаться от рока В забытой Богом... Надо ли об этом? Ведь вся печаль - тоска по сарафану, Который вновь забросили на полку. И до тепла еще безумно долго, И будет нудно длиться год барана. А вся печаль - да нет же, не от рока, Ее несет, как ветер, по ступенькам, Тот человек, бредущий одиноко, Опять забывший зонтик на скамейке. Спасибо Светлане Рязановой!
  21. Над домами, домами, домами Голубые висят облака - Вот они и останутся с нами На века, на века, на века. Только пар, только белое в синем Надо громадами каменных плит... Никогда, никогда мы не сгинем, Мы прочней и нежней, чем гранит.
  22. Наталья Дроздова Духов день Лиловый бант на синем платье, глаза в глаза, в руке рука… Нас Духов день в своих объятьях оставил и унёс в века – от разорённой колокольни, от жалкой участи земной. Мы не ходили по окольным, мы шли дорогою прямой – через некошеное поле, а там – цветы, цветы, цветы... Мы не искали сладкой доли, хотели только чистоты и шли, как под благословенье, к руинам храма и пока не достигали откровенья, что жизнь прекрасная хрупка, что плоти тяжелы оковы, врата желанные тесны. И не было креста другого – дороги, времени, страны. Красуйся, храм, любви свидетель! Эпоха лучшая пришла. Нас нет давно на этом свете. Зато звонят колокола.
  23. Нет, я не много знал о мире и о Боге Вениамин Блаженный Нет, я не много знал о мире и о Боге, Я даже из церквей порою был гоним, И лишь худых собак встречал я на дороге, Они большой толпой паломничали в Рим. Тот Рим был за холмом, за полем и за далью, Какой-то зыбкий свет мерещился вдали, И тосковал и я звериною печалью О берегах иной, неведомой земли. Порою нас в пути сопровождали птицы, Они летели в даль, как легкие умы, Казалось, что летят сквозные вереницы Туда, куда бредем без устали и мы. И был я приобщен к одной звериной тайне: Повсюду твой приют и твой родимый дом, И вечен только путь, и вечно лишь скитанье, И сирые хвалы на поле под кустом...
  24. Андрей Попов Воркута ХОЖДЕНИЕ ПО ВОДАМ По воде как посуху пойду, Задевая по пути звезду, Что в полночном море отразилась. Господи, а если пропаду? Взгляд теряет звезды и луну. Шаг ныряет в шумную волну. Маловерный, что ж я усомнился?! Только усомнился — и тону. Мысль, как камень, падает до дна, Чтобы стала жизни глубина Постижима страннику по водам — Как она темна и холодна! Как темны подводные края, Где скользит упрямая змея — Мысль моя, как проходить по водам До небесной тайны бытия.
  25. Божественный на Божием престоле; Христос на небо, высше всех светил, В свое отечество, туда, отколе Сошел на землю, в славе воспарил. Своих же не покинул Он в неволе, Их не оставил в узах темных сил; Нет! Слабых их и трепетных дотоле Неколебимым сердцем одарил. И всех стремящихся к Его святыне, Горе на крыльях душ ему вослед, Он свыше укрепляет и поныне: Им песнь Эдема слышится средь бед, Средь бурь, в юдоли слез, в людской пустыне И так вещает: «Близок день побед!»
×

Важная информация