• Объявления

    • Виктор

      Telegram-канал   10.07.2017

      Публичный канал нашего портала в Telegram: введите @soc_rel в поиск мессенджера или в браузере перейдите по ссылке http://t.me/soc_rel
    • Serjio

      ВЫШЕЛ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ ПО СОЦИОЛОГИИ РЕЛИГИИ!   06.11.2017

      ПОЗДРАВЛЯЕМ РОССИЙСКОЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ И РЕЛИГИОВЕДЧЕСКОЕ СООБЩЕСТВА, КОЛЛЕКТИВ АВТОРОВ И ОСОБО - АВТОРА ИДЕИ И РЕДАКТОРА ПРОФЕССОРА МИХАИЛА ЮРЬЕВИЧА СМИРНОВА С ИЗДАНИЕМ! МЫ СДЕЛАЛИ ЕЩЁ ОДИН ВАЖНЕЙШИЙ ШАГ К ИНСТИТУЦИАЛИЗАЦИИ  НАШЕГО НАУЧНОГО НАПРАВЛЕНИЯ В РОССИЙСКОЙ НАУКЕ. http://intelbook.org/2017-11-07-slovar-sotsiologii-religii/
    • Serjio

      250 пользователей нашего экспертного ресурса   02.12.2017

      Поздравляем пользователя @Roman , ставшего 250-м зарегистрированным пользователем портала!
    • Serjio

      День Рождения Ремира Александровича Лопаткина   08.12.2017

      Сегодня - День Рождения одного из старейших и авторитетнейших социологов религии в России Ремира Александровича Лопаткина! С 87-летием Вас, Мастер! Здоровья, бодрости духа и Вашей всегдашней энергии!

Поиск в системе

Результаты поиска по тегам 'экспертное мнение'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип контента


Форумы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
    • ИК СР РОС
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика

Календари

  • Community Calendar

Найдено 68 результатов

  1. «Церковь копит раны столетиями, а потом они выходят наружу» Политолог и философ Константин Костюк о том, откуда берется православный фундаментализм и чем он опасен Участник акции протеста перед предпремьерным показом фильма Алексея Учителя «Матильда». Новосибирск, 22 сентября 2017 года Кирилл Кухмарь / ТАСС / Scanpix / LETA Протесты верующих против фильма «Матильда», который рассказывает о романе царя Николая II c балериной Матильдой Кшесинской, вывели околорелигиозную агрессию в России на новый уровень. Еще в начале 2017 года кинотеатрам начали поступать угрозы от организации «Христианское государство — Святая Русь». В ночь на 11 сентября возле офиса адвоката Константина Добрынина, представляющего интересы режиссера фильма Алексея Учителя, сожгли две машины и разбросали листовки «За Матильду — гореть!». Журналист «Медузы» Александр Борзенко поговорил с политологом и философом Константином Костюком, который много лет исследовал тему православного фундаментализма, о том, как далеко могут зайти защитники чувств верующих, почему они так активны и существует ли опасность православного терроризма. — Как и откуда возник такой культ царя Николая II в современной России? — Я считаю, что ключевым моментом было воссоединение в 2007 году РПЦ с Русской православной церковью за границей, РПЦЗ. Для РПЦЗ почитание Николая II стало важным пунктом идентификации: царскую семью там причислили к лику святых еще раньше [в 1981 году]. И канонизация Романовых Московским патриархатом была одним из условий воссоединения. С тех пор и пошел процесс интериоризации, усвоения нашим народом канонизации царской семьи как некой ценности. И сейчас, спустя годы, мы видим, что такое отношение к Николаю стало частью коллективного сознания в Церкви. Даже те православные, которые сперва не слишком солидаризировались с этой идеей, уступили, потому что теперь это уже не просто политический деятель, а святой. Так что любое нападение на Николая воспринимается достаточно болезненно всей Церковью. Это общее отношение более или менее всех активных православных, а не только какого-то отдельного слоя. — Есть такой популярный метод описания Церкви, что там, мол, есть фундаменталисты-консерваторы, а есть либералы. Как бы вы описали современную РПЦ? — Я не согласен с таким описанием. Это деление на «консерваторов» и «либералов» осталось в 1990-х годах. Тогда действительно была такая своего рода чистая доска, люди в Церкви активно искали ответ на вопрос «кто мы?», и два этих направления были очень яркими. Они действительно схлестывались между собой. Они могли проявить себя, выразить свое видение идеологически, концептуально. А потом, особенно в последние годы, в период предстоятельства патриарха Кирилла, обе эти ветви перешли под контроль иерархов РПЦ, самостоятельных течений практически не осталось. Церковь солидаризировалась в пользу консерватизма, потому что, конечно, консерватизм православию всегда ближе. Внутри Церкви есть какие-то крайние крылья, но они маргинализировались, и либерального крыла, на мой взгляд, практически и не осталось. Сейчас уже нет таких личностей, как отец Александр Мень. Либерализм в Церкви умер. Но и фундаменталисты, встроившись в церковную иерархию, потеряли свою остроту. На этом фланге осталось радикальное крыло, которое жестко реагирует на события [вроде Pussy Riot или «Матильды»]. Но и это скорее лишь остатки былой активности, которую мы наблюдали в 1990-х. Эти радикалы уже ничего особенно не определяют, не характеризуют, а просто время от времени привлекают внимание общественности громкими акциями. — Вы сказали, что Церкви всегда ближе консерватизм. Почему так? Почему многие православные так активно сопротивляются всему, что сейчас принято называть либеральным: каким-то демократическим установкам, правам человека, свободе слова, толерантности? — Как мне кажется, для православного сознания очень высокой ценностью обладает понятие «старины». Своего рода миссия для православного человека — нести веру в том первоначальном виде, какой она когда-то была. Ничего не надо изобретать, надо все сохранить. В вере ничего нового быть не может. Это один источник сопротивления всему новому и прогрессивному. А второй — это сама доктрина державности, которая существует у нас с конца Средневековья. Что такое доктрина державности? Это представление о России как о единственном государстве, которое несет в себе православную веру, сохраняет ее и упрочивает. Государство воспринимается как основа православного строя. И Церкви в силу ее вероучительных принципов это консервативное кредо очень близко, так что воцерковленному человеку сложно освободиться от этого комплекса идеологической державности. Для такого ортодоксального взгляда нет разделения между государством и Церковью — и это еще одна причина такого отношения к Николаю. Он символизирует эту доктрину — монарх, который защищает православную веру и готов за нее умереть. Так что вся эта ситуация с «Матильдой» очень оживила носителей доктрины державности. — В России каким-то образом почитание царя Николая, которого убили большевики, сочетается с восхищением Сталиным, а тоска по монархии — с тоской по временам, когда «за такое к стенке ставили». Это как? — Это как раз парадокс православно-консервативного сознания. Конечно, такие одиозные концепции не укладываются в голове, потому что Сталин как раз Церковь и погубил, но в рамках доктрины державности он воспринимается как строитель этой самой державы. Поэтому сюда же приплетаются идеи, что Сталин на самом деле был глубоко верующим. Похожая ситуация с Иваном Грозным. Сильный монарх, который строит державу, не может быть грешен, он идеален. — Люди, которые протестуют против «Матильды», так называемые фундаменталисты — мы можем как-то оценить их представленность в обществе? — Тех, кого вы называете фундаменталистами, сегодня уже можно просто называть воцерковленными людьми. Активные православные, которые часто ходят в церковь и действительно находятся внутри этой субкультуры, — они почти все уже в вашем понимании фундаменталисты, монархисты. На самом деле они просто ортодоксы, и их не так много. И всю эту ситуацию с «Матильдой» они не одобряют. Но, конечно, на какие-то протестные действия способны далеко не все. Важно понимать, что для православия крайне важны сакральные символы. И любой удар по этим символам очень болезненно отражается на всех воцерковленных людях. Вот акция Pussy Riot: наверное, человек, который исходит из правовых понятий, подумает, что просто какие-то чудаки схулиганили, но православного человека это может серьезно ранить. — Как далеко может зайти реакция на обиды? Православный терроризм — реальная перспектива? — Нет, такую возможность — возникновение православного терроризма — я отрицаю. Если взять историю православия, мы увидим, что оно никогда не хотело и не умело себя защищать. Ни при реформах Петра, ни при расколе, ни при Октябрьской революции. Внутренний протест был очень сильным, но никаких особенных внешних выпадов не было. Да, всегда найдутся какие-то отдельные маргиналы, которые что-то такое захотят повторить из опыта исламского терроризма, но это будет идти от каких-то конкретных личностей, а не из внутренней логики [РПЦ]. Церковь копит внутренние раны, которые потом сохраняются десятилетиями и столетиями, и это даже хуже терроризма. Если наступишь — эти архаические обиды выходят наружу. Это как загнанная внутрь инфекция. Именно из-за этих ран православие очень плохо интегрируется в общество — в этих обидах нет никакой рассудочности, разума, это уже на уровне инстинктов. — Вы имеете в виду, что Церковь, грубо говоря, как ребенок, которого обижали в детстве, и он эти обиды все время держит в себе? — Да, по форме это такой фрейдовский психоз. Когда что-то случилось и потом всю жизнь влияет, а человек даже не понимает, почему так происходит. На самом деле, я не хотел называть это психозом и переводить разговор в термины психоанализа. Это скорее архаическая установка. Есть некие компоненты сознания традиции, которые, насильственным образом вытесненные в подсознание, ушли из сферы культурной обработки — то есть над этими установками не задумываются, их не обсуждают, не рационализируют. Эти компоненты, например былые обиды, сформировали в глубине сознания фундамент культурных установок и там лежат. Православие перевело традицию в архаику, в элементы, работающие на уровне быта, автоматического сознания. Это хуже консерватизма, это некое бессознательное упорство любым изменениям — в церковном устройстве, в жизненном укладе, а в конечном счете и в обществе. — Вы сказали, что это накопление обид даже хуже терроризма. Почему? — Согласитесь, очень странная ситуация для Церкви, когда есть консерватизм, но практически нет либерализма. Это происходит из-за того, что у Церкви атрофировалось желание двигаться вперед. Ведь либерализм — это про завтрашний день. А в православии, если сравнивать его с какими-то основными конфессиями — католицизмом, протестантизмом, нет видения будущего. Католицизм тоже не сразу, но все-таки открылся современному обществу. В православии об этом даже не идет речи — и никакого условного Второго Ватиканского собораждать не приходится. Это все следствие одной болезни, атрофии интереса к современности. Люди в церкви очень боятся современности: глобализации, прав человека, демократии. Пассивное сопротивление такой массы гораздо хуже активного сопротивления одиночек. — Вы говорите, что Церковь не умеет защищаться. Но со времен Pussy Riot складывается ощущение, что она не только защищаться, она и нападать умеет неплохо. Все эти казаки с нагайками, закон об оскорблении чувств верующих… — Хорошо, что вы упомянули казаков. Вспомните — в 1990-х годах они повсюду были, а сейчас практически сошли на нет. Сколько было социально-христианских партий, движений — все сошло на нет. Тогда был очень большой запрос на социальную роль Церкви, от нее очень многого ждали в общественной жизни, но Церковь не смогла оправдать эти ожидания, потому что не было ни инструментов, ни понимания, как быть активным в обществе, что нужно делать. Оказалось, что православному человеку в современном обществе некомфортно активно проявлять свою православность. В то же время многократно усилились другие инструменты — прежде всего лоббизм. Если вспомнить, уже в 90-х РПЦ проявила себя как лоббист, а сейчас в этом отношении стала много сильнее. И все существенные ее достижения — вроде преподавания основ православной культуры в школе — это, как мне кажется, в большей степени результаты лоббизма. — Вы имеете в виду, что раньше такие вещи происходили за счет какого-то низового движения, а теперь через лоббизм церковной иерархии? — Да, но бывают ситуации, когда действительно наступают на больную мозоль — и тогда, конечно, объединяются и верхи и низы. Но это, как мне кажется, временные всплески — вроде Pussy Riot и «Матильды». — Что должно произойти, чтобы Церковь начала меняться и открываться современному обществу? Чтобы снова появилось какое-то либеральное движение? Ведь были разговоры о церковных реформах. — Потрясения должны произойти, но лучше их не желать. Мне кажется, что модернизация православия вообще пошла по другому пути — это не встраивание в общество, не усвоение его ценностей, а повышение терпимости и лояльности к современному обществу. Если у нас [в России] вдруг возникнет растущая демократия, Церковь вполне может оказаться к этому восприимчива и тоже начать меняться в эту сторону. В бытовом, а не общественно-политическом плане Церковь вполне модернизируется, например в сфере благотворительности. И это позитивный процесс. Но ждать сейчас, что Церковь снова, как в 1990-е годы, начнет искать какие-то концепции, доктрины, — лично я этого уже не жду. — Получается, Церковь отражает процессы, которые происходят в обществе? Если в России автократия и общество стремится к изоляционизму, то и в Церкви сильнее фундаменталистские настроения, а если возникнет демократическое движение, то и на РПЦ это отразится? — Да, тренд Церковь будет повторять. Во всяком случае не мешать ему, что уже хорошо. Александр Борзенко Источник: https://meduza.io/feature/2017/09/26/tserkov-kopit-rany-stoletiyami-a-potom-oni-vyhodyat-naruzhu
  2. КУЛЬТУРА 18 час. тому назад «Матильда» — вторая казнь царя? Что происходит в нашей культуре? С такими вопросами редакция «Слова» обратилась к народному артисту Василию Борисовичу ЛИВАНОВУ. Всемирно известный актёр и режиссёр в последние месяцы очень занят. Он с головой погружён в работу над художественным фильмом «Медный всадник России», который будет снимать по своему сценарию. Член Общественного совета нашей газеты всё же нашёл время поделиться с читателями «Слова» своими мыслями. — У руководства культурой, у чиновников существует полное непонимание, что такое культура. Они явно попали впросак. Культура и вседозволенность – абсолютно разные вещи. Как бы ни агитировал за их единство перекормленный госденьгами К. Райкин. Уже которую неделю тянется громкий скандал с Серебренниковым. При этом никто не вспоминает слов Н. Некрасова, который написал: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!». Так вот Серебренникова судят не как «поэта» или «творца», а как гражданина, который украл государственные деньги! Говорят, режиссёр Серебренников придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации. Это не наказуемо. Возможно, он решил, что может придерживаться нетрадиционной финансовой ориентации. Тогда всё сойдёт с рук. — Юрский же назвал Серебренникова гением… — Какой шалун этот Юрский! Малевич однажды закрасил холст с неудачным этюдом чёрной краской. И решил: «Выставлю! Дураки найдутся»… — И они нашлись… — Причём в огромных количествах в разных концах света. Концептуализм утверждает, что жизнь есть нечто беспросветное. А ведь это – дьявольщина. Плюс типичное польское хулиганство. А вообще-то повторение сказки о «Голом короле». Ну, я понимаю, когда в защиту Серебренникова выступает артист Е. Миронов. Но как может это делать Урин, государственный чиновник высокого ранга? Генеральный директор Большого театра? Это непостижимо! Вероника Токарева в рассказе «По семейным обстоятельствам» написала, что в последнее время «…антисемитизм убывает. Евреем теперь быть не просто можно, но даже и модно». А режиссёру Учителю почему-то не хочется, чтобы антисемитизм убывал. Он желает соответствовать определению Валентина Гафта: «Когда пути таким, как ты, открыты, то множатся антисемиты». — Почему на роль русского царя выбрали западного актёра? — Не хочется сбиваться на набившую оскомину известную формулу о Пастернаке: «Я его не читал, но осуждаю». Почему человек имеет полное право так говорить? Да потому что он доверяет мнению своей референтной группы, он ссылается на личности, которые выступают со своими оценками. Почему я не должен верить мнению Поклонской? Если мне уважаемые люди говорят, что в этом ресторане подают дерьмо, надо ли мне идти туда и лично отведать дерьма? Русские актёры отказались от роли Николая II. Тогда нашли актёра с Запада, известного как героя порнофильмов. Кандидатура, продуманная режиссёром. Следует понимать, что споры и возмущение в обществе идут не вокруг художественных достоинств или недостатков фильма, которого пока не видел массовый зритель. Возмущение вызывает беспардонное копание в теме, болезненной для русского сознания и русской истории. Учитель выставил русского царя, страдальца и мученика за веру, в оскорбительном виде – так говорят люди, мнение которых я уважаю. Его фильм – плевок и в православие. Кажется, Бисмарк сказал, что Россию можно победить, только победив православие. Среди версий о причинах убийства русского царя существует, как известно, и версия ритуального иудейского убийства. И после появления фильма Учителя эта версия кажется правдоподобной. Мало было русского царя убить, надо его посмертно развенчать и опорочить. Как можно делать такое со страстотерпцем и великомучеником? И заметьте, всё это делается на государственные деньги, то есть на деньги российских налогоплательщиков. Только «Фонд кинематографии» дал на фильм 10 миллионов долларов. — Царя развенчивали все 25 лет его царствования – тогдашняя печать распускала клеветнические слухи об интимной близости царицы с Распутиным, о неограниченном влиянии старца на царскую семью, о том, что императрица — германский агент, о мнимых преступлениях царского окружения… — Состряпали вульгарный сюжет, за который рассчитывают получить «Оскара»! На это и сделан холодный и циничный расчёт! Но как только заходят разговоры о том, чтобы его остановить, начинаются вопли «Это цензура! Это недопустимо! Это вмешательство в творческий процесс!». Цензура вообще возможна только в государстве, в котором есть идеология. У нас же её нет согласно конституции. А если мы говорим о патриотизме, о любви к Отечеству, то это не идеология – это человеческие и гражданские чувства. Под видом борьбы с цензурой редактура в кино уничтожена. Уничтожается русский язык, особенно на телевидении. Сегодняшний цензор в кино – это продюсер, который диктует свои личные вкусы. В России нравственность держалась на вере. Даже «Кодекс строителя коммунизма» приспосабливали к Десяти заповедям. Учитель в своё время снял фильм «Бунин» по сценарию Дуни Смирновой, в прошлом ведущей телепередачи «Школа злословия», а в настоящее время супруге А. Чубайса. В этом фильме мучительные проблемы великого писателя сводились к его метанию между двумя женщинами. Я спросил у Учителя: «А почему твой фильм назвали «Бунин»? Надо было назвать его «Дунин». Он был взбешён и, казалось, готов был меня искусать! Когда какой-то человек, видимо, не вполне адекватный, въехал на мини-автобусе в кинотеатр якобы в знак протеста против демонстрации «Матильды», а кто-то поджёг два автомобиля, Учитель публично назвал эти акции «выступлением против русской государственности». Вот так, ни больше ни меньше! По Учителю выходит, что он со своим пошлейшим, скабрезным фильмом – олицетворение русской государственности?! Бессовестно оклеветав царя, Учитель косвенно поддержал решение Свердлова и Ленина о казни царской семьи. Не дай Бог кому-нибудь иметь такого учителя! Беседовал Виктор Линник, "СЛОВО", 29 сентября 2017 г. Источник http://www.ortodoksiya.ru/index.php/kultura/533-vasilij-livanov-o-matilde-i-uchitele-kogda-puti-takim-kak-ty-otkryty-to-mnozhatsya-antisemity#.Wej7-Olkxfo.facebook
  3. Интервью с Ларисой Сергеевной Астаховой, заведующим кафедрой религиоведения Института социально-философских наук и массовых коммуникаций Казанского (Приволжского) федерального университета, доктором философских наук Интервью проведено в рамках проекта «Динамика религиозной ситуации и конфессиональная идентичность в Московском регионе». При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Национальным благотворительным фондом. — Как Вы полагаете, существует ли в рамках российского государства паритет межрелигиозных отношений? То есть «все ли равны» или «некоторые равнее других»? — На этот вопрос можно ответить с двух точек зрения. С точки зрения правовой – все религии в России равны перед законом и перед государством. Соответственно, религиозные отношения формируются и развиваются на принципах равенства и социальной ответственности. Однако в законе некоторым образом подчёркнут, хотя и не конкретизирован, особый статус традиционных религий. Впрочем, в чём заключается этот особой статус, так же как и понятие «традиционности», в законе не расшифровывается. С точки зрения, скажем так, реалий, мы можем констатировать, что религии не равны друг другу хотя бы по факту количества последователей, исповедующих их. То есть, сложно представить себе за одним столом Патриарха Московского и Вся Руси – и епископа церкви, у которой около полусотни последователей; у этих организаций просто не сложится межрелигиозный диалог. Таким образом, de iure и de facto ситуации разнятся. — По Вашему мнению, устраивает ли религиозные организации такое «соотношение сил» или кто-то предпочел бы это соотношение поменять? — Конечно, малые религиозные организации хотели бы получить более яркое представительство в системе власти, что с их точки зрения, предполагало бы большую защищенность. Примером такого рода являются попытки консолидации религиозных организаций близких друг к другу вероисповеданий «под крылом» одного сильного религиозного представителя. Однако в этом есть своего рода лукавство, ведь укрепление происходит чисто статистически, а фактически число верующих не увеличивается. Они считают подобное, так скажем, «слияние» политическим компромиссом. — Каковы, по Вашему мнению, доли последователей и чад религиозных организаций в Московском регионе? Какова доля православных, мусульман, католиков и иных? — Московский регион стабильно позиционируется как выраженно православный, однако очевидно, что религиозная идентичность или точнее самоидентичность в последнее время расходится с религиозной практикой. То есть, если ещё десять лет назад самоопределение себя в качестве православного подталкивало и даже обязывало человека к участию в религиозной жизни, то последние несколько лет сдвинулась грань в сторону секулярности повседневной жизни, зачастую – отсутствия в ней религиозной практики, при сохранении декларируемой религиозной идентичности. Кроме того, в значительной мере увеличилось число людей, считающих для себя допустимым свободный выбор религиозной принадлежности, отказ от традиционных для его семьи религиозных предпочтений. В итоге, сложно говорить о каких-либо долях православных, мусульман, католиков и так далее. В целом, любая из этих религиозных систем может показывать 5-7% верующих от общего числа населения региона, что характерно для Москвы. Можно сказать, что в некоторых регионах, характеризующихся выраженной количественной бинарностью, или, проще говоря, где наиболее ярко количественно представлены две религии, например, в Татарстане, разрыв между реальной и декларируемой религиозной идентичностью резко сокращается. Так средняя цифра практикующих верующих, согласно мониторингам по РТ, которые мы проводим с 2012 года, составляет не 7%, а 37-40% как у православных, так и мусульман. — Как Вы полагаете, межрелигиозная напряженность – миф, или все более суровая реальность? И возможна ли в неком представимом будущем – и в рамках Московского региона, и в рамках России в целом, межрелигиозная конфронтация? — Межрелигиозная напряженность – это реальность, которая, в то же время не имеет естественного происхождения, а являет собой пример искусственного конструирования в первую очередь в политических целях. Среднестатистический верующий гораздо больше озабочен своей духовной жизнью, нежели вопросом обращения «неверных». В связи с этим можно сказать, что межрелигиозная конфронтация имеет место быть и сейчас, однако протекает она в форме информационных войн, то есть не всегда фиксируется. — Сколько народу, реально, может вывести на улицы Москвы РПЦ, а сколько мусульмане? И смогут ли они вообще «вывести»? — Вывести, конечно, смогут: достаточно посмотреть на регулярно проводимые силами Русской православной церкви акции, например, против абортов, в поддержку какого-либо законопроекта, однако оценить реальное количество потенциальных пикетчиков абстрактно сложно. Необходимо понимать с какой целью, и под какими лозунгами они будут выходить (фактически именно они, а не религиозная организация будут выводить людей). — Как Вы полагаете, в современном российском обществе вообще и в религиозной его части – кто, какие социальные, возрастные группы могут стать «катализаторами» общественных настроений? В религиозной части – в первую очередь речь о православных и мусульманах… — С точки зрения теории организации, рассматривая жизненный цикл, становится очевидно, что наибольшее число изменений возможно в период, когда организация находится в стадии своего роста и наполняется людьми, работающими на принципах энтузиазма и под влиянием харизмы лидера. Всё то же самое можно сказать и о стабильных традиционных организациях, которые всё равно испытывают периоды подъёма и спада. Подъём, в первую очередь, обеспечивается молодёжью как людьми, обладающими эмоциональными, временными и просто физическими ресурсами. Эти люди в известной мере определяют как настроения внутри организации, так и лицо организации со стороны. Но нужно всегда учитывать, что молодёжь редко выдвигает из своих рядов сформированного и признаваемого руководством организации лидера, поэтому традиционные религии, в частности, православие и ислам, всё-таки курируют молодёжные группы и влияние на общественные настроения. Это не характерно для новых религиозных движений, где молодёжь способна не только выдвигать новых харизматичных лидеров, но и образовывать новые религиозные организации. — Как Вы считаете, каковы (или какими могут быть) «принципы мобилизации» Русской православной церкви – через приходы, общины, яркими проповедями священников, при помощи медиа (и телевизор, и «не телевизор)? — Это продолжение предыдущего вопроса. Мобилизация любой религиозной организации связана с её лицом в обществе. Русская православная церковь уже переживала свой расцвет в 1990-е годы, но не смогла удовлетворить все запросы в силу ограниченности человеческих ресурсов. Сегодня на новом этапе своего развития Русская православная церковь обсуждает новые формы миссионерской деятельности, точнее, пытается всё активнее привлечь новые средства, которые появляются в связи с техническим прогрессом, вроде современных медиа. К сожалению, мобилизации на уровне прихода в больших городах практически не существует, поскольку очень слабо представлена, для стороннего наблюдателя, общинная жизнь. Вообще сегодня существует целая «дорожная карта» миссионерской деятельности, включающая в себя все возможные формы работы с молодёжью, работы паломнических центров и так далее. — А каким образом мусульманские религиозные организации мобилизуют (могут мобилизовать) верующих? — В целом, мусульмане, так же как и православные, работают, главным образом, со своими целевыми группами, то есть – с людьми традиционно, как бы исторически, принадлежащими к данной религиозной традиции (например, «этнические мусульмане»). Мусульмане работают с молодёжью в сфере религиозного образования, что должно поспособствовать вовлечению в религиозную практику. Однако распространение разных, хотя бы с точки зрения уровня строгости религиозной практики, версий ислама осложняет мобилизацию, рассеивая потенциальных мусульман по разным религиозным группмам, так практически невозможно говорить об исламе как о религиозной организации. — Как Вы полагаете, может ли Русская православная церковь использовать ресурсы государственной власти в своих интересах? И каковы могут быть эти интересы? — Я полагаю, что интересы в данном случае имеют обе стороны, это не односторонний процесс. Исторически государство было весьма заинтересовано в поддержке Православной церкви, и сейчас фактически пытается восстановить имевшее место практику отношений. С другой стороны и Церковь уже привыкла получать определенные преимущества в виду этого взаимовыгодного «соработничества». С этой точки зрения для Русской православной церкви весьма соблазнительно вновь получить доступ к ресурсам государственной власти. В тоже время в изменившихся правовых рамках отдельные формы подобного взаимодействия вызывают ряд вопросов у других религиозных организаций. Основная заинтересованность Русской православной церкви в той или иной форме связана с собственностью – земельные участки, на которых располагаются храмы, содержание храмов и монастырей, включая возвращение бывшей церковной собственности. Речь, в данном случае, идёт о том, что храмовые здания требуют больших затрат на своё содержание, и далеко не каждый приход в состоянии это обеспечить. Существует мнение, что Русская православная церковь использует своё политическое влияние, в том числе для борьбы с другими религиями, главным образом, с новыми религиозными движениями. Как эксперт Совета Федерации, могу сказать, что подобное мнение в современных условиях уже не более чем клише. Целый блок вопросов, которые Русская православная церковь могла бы решить при взаимодействии с государством, например, вопросы религиозного образования, Церковь предпочитает решать максимально обособленно. — А исламские организации? Могут ли они использовать ресурсы государственной власти в своих интересах? И каковы могут быть эти интересы? — Ислам реализует ресурсы региональных властей, направляя их в несколько иное русло – в частности, в вопросы подготовки священнослужителей и религиозное образование, уже длительное времядействующее при поддержке федеральной целевой программы с многомиллионным финансированием. В известной мере это оправдано в силу потенциальных рисков радикального ислама, однако, с другой стороны, это один из примеров неравенства религий перед государством, так как ни одна другая религия не получает финансирования на религиозное образование. В целом, государство активно идёт навстречу исламским организациям, поскольку это сопряженно с вопросами религиозной безопасности. — Либерально настроенная часть общества (и медиа) полагает, что так называемые «традиционные конфессии» используют своё положение в государстве для получения преференций от государства: земли, зданий, укрепления своего «административного» положения при властных структурах. Но сами «традиционные конфессии» – насколько социально (а, может, и политически) они полезны государству? Что могут они сделать для снижения социальной напряженности в обществе? — Известно, что одной из социальных функций религии является интеграция, обратной стороной которой являет дезинтеграция, т.е. для государства любая религия, курирование и контроль над ней – это вопрос снижения социальной напряженности и консолидация общества. То есть, религия сама по себе является ресурсом, однако для консолидирования религиозные организации должны быть массовыми, потому что в противном случае мы получим религиозную раздробленность и разобщенность. Традиционные религии, и православие, и ислам, не позиционируют себя вне государства, призывая уважать «властьпридержащих» (сейчас мы не будем рассуждать о сакральном характере власти). Правильно настроенный диалог позволяет государству получать обратную связь от своих верующих граждан, где религиозные организации выступают в качестве посредника. — Как Вы полагаете, насколько сейчас велико социальное напряжение в обществе? Что больше всего раздражает население? — Если говорить о религиозной тематике, то значительная напряженность возникает из-за обсуждения частностей личной жизни религиозных деятелей, попыток как дискредитации, так и реабилитации, а также навязчивого самопиара. Любое использование элементов всего вышеперечисленного в диалогах, не связанных с религией напрямую, вызывает резкую критику и неприязнь. — По Вашему мнению, насколько православные верующие доверяют Церкви, ждут от неё помощи? Насколько мусульмане доверяю своим религиозным институтам? Вообще, каким институтам сейчас российское общество доверяет больше всего? — Вообще проблема доверия религиозным институтам отслеживалась социологами начиная с 1990-х годов, и на протяжении длительного периода, Русская православная церковь занимала лидирующую позицию по отношению не только к религиозным, но и вообще социальным институтам. Сегодня эти цифры значительно снизились, однако большой вопрос – что стоит за этими цифрами? Что такое доверие? В первую очередь, это – доверие к поступающей информации, принятие её – если и не истинной, то верной. Для православия число людей, понимающих, что они могут опереться на Церковь, весьма велико. Социальная ответственность Русской православной церкви также сегодня на высоте. Однако нельзя не отметить, что в результате информационной войны определенный процент доверия был, конечно, утрачен. В известной мере это относится и к исламу, где ситуация осложняется отсутствием централизации и единой иерархии. Относительно других институтов, вообще сложно что-то сказать – российское общество пребывает в переходном периоде и находится в поисках объектов доверия. Беседовал: Михаил Киселев http://relig.moscow/archives/510
  4. 12 Ноябрь 2013 Руководитель организации «Евразийское сотрудничество», политолог Руслан Махмутов считает, что отношения между народами и этносами в России и за ее пределами (в первую очередь – сопредельных с нами государствах, откуда идет основной миграционный поток в нашу страну) нуждаются в переосмыслении и корректировке. - После событий в московском районе Бирюлево в центральных СМИ и в блогосфере прокатилась волна публикаций, где отчетливо слышались голоса, что не нужно нам оглядываться в прошлое, что мигрантов гнать поганой метлой, впредь не пускать, выставить визовый заслон! Основной лейтмотив подобных статей звучит приблизительно так: той страны, где мы когда-то жили, нет, и нас история развела по своим национальным квартирам, где каждый должен облагораживать свои избы, хаты, юрты по отдельности как ему заблагорассудится. Увы, эти настроения нашли своих «сподвижников». И я уверен, что среди тех, кто громил палатки и овощебазу, были те, кто начитался и наслушался подобной ереси, поверил в нее и пошел искать правду. Эти «горячие парни» вдруг забыли, что всё началось-то не с таджиков и узбеков, а с многочисленных конфликтов, связанных с «засилием» «кавказцев» - дагестанцев, чеченцев, азербайджанцев и т.д. А значит по предлагаемому сценарию строительства заборов и виз проблему не решить. Проблема не только в мигрантах как таковых, а в отсутствии понятной модели собственно российского межнационального и межконфессионального диалога. Глубоко убеждён, что пора перестать копаться в том, какие мы разные, а начать осмысливать то, как мы похожи. И основой этого «собирания камней» должны стать наша общая история и земля, которую мы считаем своей Родиной – Великой Россией. Наверное, мало кто в России хочет, чтобы нас заполонили нерегулируемые потоки миграции. Мало кто пожелает, чтобы на одной с ним лестничной площадке жили нелегалы. Мало у кого из россиян есть желание работать на одной стройке или рынке с теми, кто укрывается от миграционного учета, какими бы замечательными и работоспособными приезжие ни были. Мало кому из наших соотечественников по душе то, что из-за нехватки мест в столичных детских садах (у нас туда пока принимают детей мигрантов) приходится на свои кровные нанимать няню или же нести кому надо энную сумму в конверте. Это всё так, но те, кто играет на националистических нотках на фоне этих и других событий очень похожи на определённый персонаж с гранатой, да ещё и сидящий на пороховой бочке. Они не осознают, что рвануть может так, что Бирюлёво покажется детским утренником. Источник: http://news-r.ru/ Рубрика: Аналитика
  5. АЛЕКСАНДР ЩИПКОВ Большое гражданское общество 14.08.2017 Сегодня можно уверенно сказать: мы живем в эпоху больших перемен. Только теперь они касаются не одной части мира, как это было 30 лет назад, а имеют планетарный масштаб. Стратификация общества, конфигурация центров власти, динамика социально-политических процессов – всё это меняется и требует новой интерпретации. Например, термин “гражданское общество” мы сегодня употребляем в устаревшей трактовке – как синоним “активного” и привилегированного меньшинства, требующего от государства гарантий сохранения привилегий в ущерб интересам остальных граждан. Новые социальные реалии уже сейчас требуют переосмысления термина в пользу “большого гражданского общества”, то есть сплоченного социального большинства с общими интересами и общим пониманием национальных задач. Чем вызвано такое изменение трактовки, почему социальные миноритарии теряют сегодня влияние, – этому и будет посвящена нижеследующая колонка. Для начала отметим, что запаздывание в переосмыслении ключевых социальных понятий ведет к идиоматизации языка социальных наук – он теряет свои аналитические возможности, постепенно превращаясь в набор застывших понятий и формул, как это было в позднесоветский период. Идиоматизация языка – ситуация, проигрышная для всех. Сегодня перемены здесь столь же необходимы, сколь и неизбежны. И народ, и власть имеют дело с устаревшим объяснением термина «гражданское общество», что может приводить к принятию неверных решений в области внутренней политики. Понятие “гражданское общество” – один из “окаменевших” концептов, который в ближайшем будущем сохранит свою ключевую роль, но существенно изменит содержание. Два слова об истории понятия. Когда институт гражданского общества сформировался в 18-19 веках, то далеко не все считали его прогрессивным. Если Томас Пейн категорично утверждал, что “гражданское общество — благо, а государство — неизбежное зло”, то Шарль Монтескье, наоборот, был уверен в том, что “гражданское общество — это общество вражды людей друг с другом, которое для её прекращения преобразуется в государство”. В какой-то мере гражданское общество (ГО) стало результатом частичной десакрализации понятий “государство” и “церковь”. На этом фоне новый институт приобрел собственную сакральность, собственные святыни – такие как естественное право, священное право собственности, вера в универсальность прогресса. Поэтому понятие “гражданская религия”, впервые озвученное Руссо, было не просто метафорой. Гражданская религия – это религия гражданского общества. Но если в церковь приходили все желающие, то принадлежать к ГО неимущая часть народа практически не могла. Уже в ХХ веке Юнгер Хабермас подчеркивал, что лишь немногие личности располагают имущественной независимостью и образовательным статусом, чтобы считаться членами ГО. Защите интересов всех остальных всегда отвечали нормы традиции, а не либерального права. С конца ХХ века и до недавнего времени ГО состояло из представителей среднего класса и его политического авангарда — креативной прослойки. Здесь был важен принцип группового превосходства: “активная часть общества делает свой выбор” и т.п. Но это скорее лозунг для трибуны, а на языке социологов гражданскому обществу обычно атрибутируется некая социальная миссия, например: “гарант социальной стабильности”, “канал обратной связи с государством”, “фильтр общественных требований к политической системе” (последнее – из классического определения Дэвида Истона). Главной в этой идее оказывается подмена понятий, желание выдать часть общества за всё общество по степени значимости и праву говорить от лица остальных. Откуда это сектантское стремление к эксклюзивности и превосходству? Дело в том, что к ГО принадлежит слой, которому нужно сохранить отнюдь не символический объем собственности и привилегий. С точки зрения этого слоя, который представляет собой социальное меньшинство, его интересы должны быть удовлетворены государством за счет интересов более широких слоев. А последним необходимо в первую очередь сохранение социальных прав – это единственный капитал, который у них есть. Плюс ценности традиции и нравственности, которые способствуют сохранению именно этого капитала. В науке есть понятие решающего эксперимента. Это процедура окончательной проверки теории на практике. Решающим экспериментом для двух концепций ГО – как легитимного представителя всего общества или как привилегированного социального слоя – стал украинский сюжет. “Майдан”, воспринимаемый как пик активности гражданского общества (читай: креативного класса) обнаружил стремление одной части социума решить свои национальные и экономические проблемы за счет другой части. Например, избавиться от реальной индустрии вместе с реальными рабочими местами ради бумажной Ассоциации с ЕС. Или ограничить русский язык и русскую культуру в регионах с русским населением. Наконец, просто подавить инакомыслие. При этом нельзя сказать, что в результате майданной активности произошли позитивные социальные изменения, стало больше демократии, больше социальной стабильности, меньше коррупции и т.п. Важно понимать, что данный эксперимент был не только украинским: многие представители российского креативного класса разделяют ценности и идеи своих украинских “собратьев по классу”. ГО существует давно, но в идеологическом ключе о нем заговорили сравнительно недавно. Это случилось, когда ГО стало отождествляться со средним классом, неимоверно разросшимся в 1980-е годы, во времена рэйганомики. В то время переход Запада к методам “накачки спроса” и потребительскому рефинансированию имел целью противопоставить советскому гегемону своего гегемона – потребительского. Это решение имело, как выяснилось потом, слишком высокую цену: разросшийся средний класс начал жить не по средствам. Система работала до тех пор, пока финансовая глобализация не достигла своих естественных пределов. Сейчас эти пределы достигнуты. И средний класс, а особенно его партийный авангард – креаклиат – напуган. Мировая экономическая конъюнктура складывается не в его пользу. В результате общего падения эффективности капитала и мирового финансового кризиса нас ждет новая “великая депрессия”, только не американского, а общемирового масштаба. Всё это означает, что численность и уровень жизни среднего класса резко сократятся – примерно до показателей 1970-х годов. Большая его часть сольется с “низшим” социальным слоем (многие социологи и экономисты описывают социальное расслоение будущего по бинарной схеме 90:10). “Слияние и поглощение” стремительно идет уже сейчас – отсюда и страх. Философ Славой Жижек описывает это состояние среднего класса как “страх пролетаризации”. Отсюда и нарастающая агрессивность экс-гражданского общества, его тяга к “цветным” революциям и ультраправой идеологии. Почему это ГО “экс-гражданское”? Потому что склонность к “цветным” революциям и ультраправой идеологии превращает его из актора социальной стабильности в актора социальной дестабилизации. По сути, старое “малое гражданское общество”, его социальный контингент сходит с исторической сцены. Таким образом, удельный вес в обществе креативного класса резко сокращается и количественно и качественно, причем по объективным причинам. Социологам уже сегодня предстоит объяснить и обывателю и власти смысл происходящих перемен и дать определение “гражданского общества”. И первое, что придётся сделать, это признать факт подмены, попытку выдать малое за большое. А затем дать определение большого ГО как формы объединения социального большинства. Стоит сказать, что новое «большое гражданское общество» – это то социальное большинство, интересы которого прежде сталкивались с интересами малого гражданского общества, то есть среднего класса и креаклиата. В России менталитет социального большинства связан с понятием социальной справедливости, с широким пониманием гуманизма как милосердия и нравственности, а не синонима атеизма.
  6. Георгий Юрьев: Уголовно верующие Приятно испытывать чувство этического и эстетического удовлетворения, когда факты подтверждают теорию. Многолетние эгоскопические измерениядетей и взрослых в разных социальных группах позволили мне лет десять тому назад прийти к парадоксальному выводу: биосоциальные системы рационально управляются иррациональной "дурью" – чем "круче" система, тем активнее социальная дурь формирует ее повседневную жизнь. Обратитесь к потоку новостей, и вы легко найдете подтверждение этого правила. 26 мая в центре Москвы был задержан юный почитатель Гамлета. Юристы по этому факту высказались однозначно: "безнаказанность", "вседозволенность" и ложно понятый служебный долг; нарушение прав человека; "…ни один вменяемый полицейский, который хоть раз в жизни проходил инструктаж, не мог подумать, что то, что он делает, – нормально". Однако полицейские это сделали, так кто же невменяем? Полицейские или система, которой они принадлежат? Предлагаю свой ответ в понятийной системе трехчленной логики биосоциальных систем. Дилемма "или – или" позволяет найти рациональное решение, но бессильна перед иррациональным потоком жизненных событий. В логике трилеммы "или – и – или" ведущим элементом системы является третий смысл "и", иррационально управляющий двумя противоборствующими смыслами "или – или". Помните: ""А" и "Б" сидели на трубе, "А" упала, "Б" пропала, кто остался на трубе"? Остался главный организатор системы – "и", который виртуально управляет сдвоенной энергетикой противоречий для решения разных социальных задач. Например, "голодный – еда – сытый", "больной – медицина – здоровый", "жертва – полиция – преступник", "атеист – религия – верующий", "начальник – дурь – подчиненный" и так далее. Понятийные категории третьего смысла управляют обществом: для того, чтобы накормить людей, нужна социально ориентированная и эффективная экономика, для их защиты нужна надежная армия и много еще чего нужно полезного для счастливой жизни народа. А для кое-какого выживания социальными обязательствами можно пренебречь, достаточно создать и внедрить в жизнь людей мифы об эффективности, надежности, заботе, равенстве, любви, чтобы они жили в рациональном очаровании счастливых дураков в самом лучшем и сильном государстве. Для этого существует пропаганда, которая с 1917 года идеологически обслуживала коммунистическую дурь. Через 70 лет эстафету подхватила гибридная дурь, постепенно переходящая в третью стадию российской эволюции. В процессе освобождения от лозунгов загнивающего социализма часть советских граждан сумела приобрести капитал с помощью мошеннических механизмов залоговых аукционов и стандартного рэкета. Это первая стадия – физический захват капитала и власти. Коррупция позволила с помощью мошеннически выбранных президентов и депутатов узаконить права власти на сомнительно приобретенный капитал. Это вторая стадия – юридическое оправдание чудовищного расслоения народа по материальным и социальным критериям. Социальное переформатирование произошло в такие исторически сжатые сроки, что предполагает закономерные реверсивные действия огромной массы одураченных и обездоленных людей, которые совсем недавно были "справедливо" уравнены в минимальной простоте своей жизни. Следовательно, для капитала и власти насущной задачей становится физическая и моральная защита любой ценой того, что "нажито непосильным трудом" – это стадия властно-церковного беснования государства. Рассмотрим пристальнее то, что внешне выглядит разрозненными акциями инициативных граждан против носителей либеральных идей и тех, кто якобы "оскорбляет чувства верующих". Категорией "ощущений, эмоций и чувств" я предметно занимаюсь более 20 лет. Для этого создана и апробирована ноу-хау система цвето- и пиктополиграфической диагностики отношений человека к актуальным событиям своей жизни. Логика понятна даже первоклассникам: когда что-то и(или) кто-то эмоционально волнует и притягивает внимание, то меняются темпо-ритмические характеристики движений, речи, письма и рисования. Эти параметры можно синхронно измерять, оцифровывать и сравнивать между собой: модели "любви" и "ненависти" полярно различаются, а модели "любовь к матери" и "любовь к Богу" принципиально одинаковы, если это истинная любовь. Так вот тестирование выявило, что доля достоверной "любви к Христу" одинаково проявляется у верующих и формально неверующих людей, не превышая 10%. Эту цифру, не зная о моих результатах, подтвердила верующая коллега, которая в своей терапевтической практике по избавлению людей от патологических зависимостей активно использует православные стратегии. По ее словам, только один из десяти верующих является истинно верующим православным христианином. Следовательно, можно классифицировать православных, разделить их по степени лояльности к Богу так: истинно верующие и условно верующие, внутри которых есть особая группа уголовно верующих. Эти христиане истинно верят не в Бога, а в статьи 148 и 282 Уголовного кодекса Российской Федерации, с помощью которых они решают свои меркантильные и угодные власти дела. Давно уже сказано про тех, кто с помощью светской власти старается защищать Бога и то, что с ним связано – этими речами и делами они его принижают, ставя власть выше Христа. Они либо обычные жулики, либо злобные и бесноватые слуги Сатаны. Неоспоримо, что вера по своей изначальной сути интимна и обращена к своему Богу, а глупость, социальный идиотизм, церковное ханжество и моральная нечистоплотность дурно верующих людей обращены к власти "за Бога". Люди по-разному приходят к Богу и уходят от него. В российских городах и весях появились как одиночки, так и группы уголовно верующих граждан разного вероисповедания, которые строчат доносы и требуют наказания тех, кто неугоден им по самым разным причинам. Они – добровольные или прикупленные щупальца власти, интимно сросшейся с религиозной дурью Русской православной церкви для сохранения своих капиталов через внедрение безотчетного страха, пессимизма и морального геноцида неравнодушных граждан с помощью телевизионной пропаганды, показательных обысков и арестов. Появились комментарии к последним судебным и полицейским событиям типа того, что российская власть в растерянности, вертикаль управления искривилась, поэтому шаловливые руки из разных башен делают то, что хотят. Господа, вас дурят! Российское уголовное двуглавие действует изощренно, точечно и бескомпромиссно, потому что на кону их благополучие и сама жизнь в прямом, физическом смысле. Уголовно верующие депутаты, судьи, прокуроры, следователи и религиозные служители как никогда объединились для социального экзорцизма "бесов", покусившихся на их коррупционное братство. Знайте, что оскароносный "Бесогон" за всеми бдит, и арестованного мальчика тоже мимо себя не пропустил, а вы пропускайте бесноватые речи бесогонов сквозь оптику здравомыслия. Георгий Юрьев – эксперт по биосоциальным проблемам личности, доктор медицинских наук, кандидат психологических наук Источник: https://www.svoboda.org/a/28516021.html
  7. На Западе раскрыли генетический код русских и вздрогнули Зачем нашу страну пытаются представить мировым злом «по рождению» Светлана Гомзикова Директор Национальной разведки США Джеймс Клэппер (Фото: Ron Sachs/Ron Sachs — CNP/Global Look Press) Почти семьдесят лет назад, 22 мая 1949 года, случился инцидент, подаривший науке психиатрии новый термин — «синдром Форрестола». По имени Джеймса Форрестола, первого министра обороны США, который покончил с собой в военно-морском госпитале с криком «Русские идут!». Говорят, у генерала не все было в порядке с головой — всюду ему мерещились враги, русские шпионы и заговоры. В итоге — запугал себя до смерти… То, что сейчас происходит в Америке и ряде стран Европы очень похоже на эпидемию «синдрома Форрестола». Антироссийская истерия достигла там такого уровня, что волей-неволей начинаешь уже опасаться за душевное здоровье всей западной цивилизации. Россия у них виновата во всем, просто потому, что она есть. Ну, да Бог, как говорится, с ними. Пусть себе сходят с ума от страха или от злости… Однако во всем этом «однообразии чувств» в наш адрес есть один момент, который не может не настораживать. Потому в прошлом веке человечество заплатило за него миллионами жизней. Имеется в виду нацистская расовая теория о «высших» и «низших» расах, с ее псевдонаучной идеей о том, что превосходство одних и неполноценность других обусловлены биологической природой. То есть, есть «генетически правильные» нации, а есть «генетический мусор». На этой «формуле» гитлеровцами была построена гигантская машина смерти по уничтожению целых народов. Евреи, цыгане, славяне — в первую очередь, русские и поляки — подлежали истреблению как «неполноценные», с точки зрения идеологов германского нацизма, расы. В Нюрнберге в ходе трибунала (1945−1946 гг.) над нацистскими преступниками эта человеконенавистническая теория была признана ненаучной и осуждена, как и ее последователи. И вот сегодня мы снова слышим речи о «неправильной генетике». И звучат они исключительно в адрес русских, которые, оказывается, имеют «генетическую наклонность» к обману и лжи. Так считает, например, бывший директор Национальной разведки США Джеймс Клэппер. «Всё, что мы знаем о русских: как они вмешивались в наши выборы, да и вообще то, как привыкли поступать русские, которые почти на генетическом уровне склонны и стремятся к обману, проникновению, ассимиляции, извлечению выгод и всему такому прочему. Так что нам есть от чего быть обеспокоенными», — цитирует выступление американского генерала-отставника в эфире NBC «Русская весна». А известный сенатор Маккейн в интервью австралийцам на днях пугал мир тем, что русские опаснее ИГИЛ *. Что уж тут удивляться, когда власти Украины «генетически ущербными» пытаются изобразить жителей Донбасса, многие из которых, кстати говоря, считают себя тоже русскими. Ученики в патологической русофобии давно даже превзошли своих заокеанских учителей. Можно, конечно, объяснить все это прогрессирующим маразмом или паранойей отдельных персон. Но только ли в этом причина, что из русских сегодня хотят сделать «мировое зло»? Этот и другие вопросы «СП» адресовала генеральному директору Института региональных проблем, политологу Дмитрию Журавлеву: — Во-первых, хотя американская идеология никогда не исходила из генетики, до недавнего времени. Просто потому, что ее основы закладывались в восемнадцатом веке, когда генетики еще не было. Никакой. Даже менделевской. Но тезис «Бог с нами!», он же всегда был. То есть, идея богоизбранности американской нации была всегда. В этом смысле они от Гитлера отличаются только одним — они не использовали для доказательства этого тезиса генетическую теорию. Да, биологической основы они не искали. Но не искали не потому, что они были так принципиально лучше. А потому что были настолько уверены в своем превосходстве, что не считали необходимым его доказывать. Что касается Украины, то ребятам так хочется показать свою особость, что они готовы признать генетическую неполноценность всего человечества, кроме их и американцев. Это — беда. Для молодых стран это вообще очень сложная проблема: как выделить себя? А в условиях военного психоза, она принимает вот такие уродливые формы. Тем более что основой идеологии современной Украины является ОУН-УПА **, деятели которой от Гитлера, в общем-то, далеко не ушли. Почему объектом этого генетического маразма являются именно русские? На Украине — понятно. Самый «страшный враг». Крым — «отобрали». Донбасс — «завоевали». Только почему-то при этом кормим все время «великую украинскую нацию». Тут, кстати, один их обозреватель сказал, что «мы должны применять санкции к России, а Россия не имеет права применять санкции к Украине. Потому что Россия — агрессор, а Украине — нет». Причем это совершенно всерьез — человек не увидел никакой проблемы в своих словах. «СП»: — С Украиной давно все ясно. Но остальные страны, где вроде бы оснований для психоза нет, почему сходят с ума? — Потому что для них мы — другие. Мы белые, но другие. То есть, две причины. Во-первых, то, что мы при внешней похожести даем совершенно другие культурные коды. Это реально пугает всерьез. Вторая причина: мы единственная страна в мире, которая способна нанести Америке неприемлемый военный урон. Эта причина не связана ни с культурой, ни с нацией. Она чисто военная и политическая. И поэтому мы, в принципе, виноваты. Даже если как в «девяностые» будем на всех углах кричать, что «Америка — лучше всех!», «Надо жить, как в Америке!», «Мы сделаем все, чтобы жить как в Америке!». Только если бы мы вели себя как в 90-е годы, то нас боялись бы только генералы. А если мы ведем себя так, как сейчас, и не выдаем привычные для них коды, то нас уже боятся не только генералы. Но практически вся элита. А почему это происходит в форме психоза? Потому что существует явная деградация современных элит. В действительности, это гораздо более серьезный вопрос. Дело в том, что практически с 1945-го года мир для Запада был довольно стабилен. А элиты стабильного времени, это элиты, которые ничего не делали. Потому что элита — это «механизм» по обеспечению стабильности. Если эта стабильность и так существует, то элита перестает работать. И любая структура, которая перестает выполнять свою функцию, начинает деградировать. Потому что если есть функции, то вынуждены привлекать достойных, чтобы эту функцию реализовывать. Когда нет функции, привлекают не достойных, а наиболее удобных. Обычно самые удобные, это идиоты. Вторая сторона той же медали — сама либеральная идеология. «СП»: — В каком смысле? — В том смысле, что либеральная идеология сегодня очень отличается от либерализма девятнадцатого века, когда он был достаточно рациональной теорией. То есть либерализм девятнадцатого века говорит, что человек должен быть свободен от власти — государство не должно ограничивать свободу человека (ну, в каких-то пределах). Нынешний — что человек должен быть свободен от общества. Вот есть я — и больше ничего нет. Если «что-то» есть, это его проблемы, пусть ко мне не лезет. Это «что-то» — будь то вера, семья, общественные отношения, экономика — меня не касается. Есть только мой пупок, я на него сморю, и я — велик. Такая идеологическая основа ничего кроме психиатрических проблем создать не может. Потому что человек реально свободным от общества не бывает. Если он себя таковым считает, то уже врача надо вызывать. То есть нынешняя западная либеральная идеология порождает психоз сама по себе. И наша непохожесть состоит именно в нежелании ее принимать. А это вызывает просто злую истерику. Мы — неверные. Ведь либеральная идеология в нынешнем виде может существовать только как «религия». И если мы ее не принимаем, то и отношение к нам как к людям, верящим неправильно. «СП»: — Мы еретики для них? — Да. А отношение к еретикам, это всегда отношение эмоциональное. Вот они к нам так и относятся. В этом смысле все понятно. Вопрос, что с этим делать? По уму, что делать с больными? Их лечить надо. С этим же не поспоришь. Ведь что такое сумасшедший? Если бы его можно было бы остановить, сказать: «Нет, русские не идут»… Но отвернешься, он все равно что-нибудь с собой сотворит. «СП»: — Но если бы того же Гитлера вовремя остановили, эта зараза не распространилась бы потом на всю Европу… — Это другой вопрос. Сумасшедших надо ограничивать. Если сумасшествие является частным делом, лечат его — и хорошо. А если сумасшествие превращается в форму государственной политики, то получается как раз нацистский Рейх. Если бы Гитлер в частном порядке сидел у себя дома, рассуждал о величии германской нации, это было бы обидно. Но не более того. А вот если это превращается в основание для принятия политических решений, это очень опасно. К счастью, при том, что русофобия является массово распространенным в западном обществе явлением, все-таки и там есть довольно много людей здравомыслящих. Они нас, может быть, и не любят. Но для того, чтобы их нелюбовь к нам превратилась в основу для действия, должны быть все-таки какие-то основания. Ближайший пример, это господин Трамп. За что его так ненавидят? Он — человек со своими недостатками и очень серьезными. Но он, как бизнесмен, — человек реальности. И не поклонник либеральной «религии». Он — неверующий, в этом смысле. При этом он также как большинство американской элиты уверен в богоизбранности американского народа. Но он, как человек рациональный, не считает это основанием для того, чтобы делать откровенные глупости. Вот как раз люди рационального смысла сегодня наши самые большие союзники, как бы они к нам не относились. Недавно умер Бжезинский. Он был последовательным врагом России. Всегда. Он жил ради того, чтобы сокрушить Россию. Это была его мечта, его идея фикс. Но он был рациональным человеком. Поэтому с ним можно было вести переговоры. «СП»: — Под конец жизни он ведь, кажется, изменил свою позицию, касательно нашей страны? — Нет. Мечта осталась та же. Просто он, как рациональный человек, понял, что она недостижима. И ему хватило характера об этом сказать. Да, он все равно мечтал о том, чтобы все русские на Луну улетели. Но, как человек умный, посчитал и понял: не улетят. И об этом честно сказал: «Однополярный мир невозможен». А ведь он был «рыцарем однополярного мира». Сокрушение СССР и абсолютная гегемония США — вот, о чем он мечтал в 70-е гг. Но даже тогда с ним можно было разговаривать. И многие русские советские дипломаты и политики с ним общались. Несмотря на то, что он был последовательным антисоветчиком и русофобом. Бжезинский — это как раз доказательство того, что враг, если он здравомыслящий, в общем, гораздо менее вреден, чем вот эти, которые готовы сигать из окна. Поэтому сегодня задача для нас найти на Западе опору в лице таких, к примеру, как Генри Киссинджер, и противостоять именно психозу. Понимаете, когда вы управляете реальным делом, вы не можете быть психически больным. Потому что вам надо что-то производить, достигать каких-то результатов… Это не получится, если вы больны. А эти «трубадуры русофобии» вроде Маккейна, они же никакой конкретной деятельностью не занимаются. Поэтому им так легко говорить то, что они говорят. Им реальность не мешает. Но контакт с теми, кто опирается на здравый смысл, это, наверное, единственная тактика, которую мы сегодня можем себе позволить. Против веры аргументы бессильны. Мы не можем убедить этих людей в том, что они не правы. Потому что они не опираются ни на какие аргументы. Они просто верят, что «Россия — империя зла», что «все русские неполноценные, их надо уничтожить и жить счастливо». С этим невозможно логически бороться. Нужно просто найти тех, кто в это не верит. Их довольно много, это, в том числе, и люди высокопоставленные. Если бы таких людей не было, Трамп не стал бы президентом. А Меркель бы не приехала в Москву, а продолжала бы рассуждать на тему, «как нам обуздать Россию». * «Исламское государство» — террористическая группировка, запрещённая на территории России. ** В ноябре 2014 года Верховный суд РФ признал экстремистской деятельность «Украинской повстанческой армии», «Правого сектора», УНА-УНСО и «Тризуба им. Степана Бандеры». Их деятельность на территории России запрещена. Источник: http://svpressa.ru/society/article/173551/
  8. Недобрый голос Церкви Сергей Чапнин о том, почему языком общения между РПЦ и обществом все чаще становится язык вражды Сергей Чапнин Алексей Даничев/РИА «Новости» Депутат заксобрания Санкт-Петербурга Виталий Милонов во время крестного хода в Санкт-Петербурге, сентябрь 2016 года Обличающий или угрожающий голос православной Церкви в современной России можно услышать довольно часто. Властные, грубые, порой нелепые комментарии от ее имени перестали восприниматься как исключение. У одних это вызывает чувство солидарности, у других — раздражение, не так давно появилась новая реакция — смех. Для Церкви в секулярном обществе это довольно неожиданная стратегия, но, по всей видимости, православные убеждены, что за годы «церковного возрождения» и общество, и особенно государство уже удалось изменить в лучшую — постсекулярную — сторону. Сразу следует уточнить: скандальные комментарии далеко не всегда санкционированы церковной иерархией. Наоборот, чаще всего это голоса отдельных священников и мирян. При этом довольно трудно в нескольких словах обозначить их административный статус или роль в церковной жизни. Круг авторов эпатажных высказываний весьма широк, и общего у них, на первый взгляд, не так много. Разобраться в происходящем можно только обозначив контекст и генезис нынешних отношений Церкви и общества. Четверть века, прошедшие с крушения Советского Союза, в самой Церкви принято называть эпохой «церковного возрождения». В начале 90-х не только священники, но и епископы сначала довольно робко, но потом всё смелее и смелее выходили за церковную ограду. Делали они это не всегда с удовольствием — в этой ограде Церковь спокойно и благополучно прожила последние десятилетия советской власти. И тем не менее в 90-е Церковь пыталась найти не только язык, на котором можно говорить с постсоветским обществом, но и нащупать доверительную интонацию. Это был долгий и трудный процесс, неудач и поражений было много. Первым среди тех, кто преуспел, следует назвать протоиерея Александра Меня, но он был убит в сентябре 1990 года. Четверть века Русская православная церковь училась говорить с обществом. Не проповедовать, не утешать, а именно говорить. Следует признать, что результаты в итоге оказались довольно скромными, а амбиции и сегодня остаются большими. Церковные инициативы, обращенные к реальным проблемам людей (бедность, социальная незащищенность, алкоголизм, глубокий семейный кризис), выглядят довольно скромно. Православный приход предельно зажат, задавлен современным церковным уставом. И он редко становится тем центром, где возникает живой диалог, разомкнутый к внешнему миру. Гораздо быстрее церковная иерархия научилась говорить с государственными чиновниками. Православие, дополненное патриотизмом, «русским миром», духовными скрепами и солидной финансовой поддержкой, постепенно превратилось в понятную идеологическую конструкцию. В некотором смысле чиновники этого ждали. Так в последнее десятилетие в союзе с государством Церковь обрела покой и стабильность. И постепенно пришло осознание, что серьезный разговор с обществом на самом деле не нужен. Это сложно и по большому счету не имеет ясных перспектив. Соответственно, пропало желание говорить на равных, уважительно. Точнее, оно оказалось вытеснено еще более сильным и жгучим желанием поучать, командовать и диктовать свои условия. Новый тип коммуникации потребовал выдвинуть на первый план новые фигуры — жесткие, грубые, конфликтные. Так в жизнь Церкви вошли хамские окрики в стиле чиновников средней руки. Один из последних примеров — резкий окрик протоиерея Александра Пелина в адрес директора Эрмитажа Михаила Пиотровского: «Вообще Михаилу Борисовичу, если он ратует за Исаакиевский собор как за исторический памятник, может быть, имеет смысл больше заниматься историческими традициями Эрмитажа как одного из лучших музеев мира, а не устраивать там провокационные выставки, подобные выставке Яна Фабра?» Молодой протоиерей, совсем недавно переехавший в Санкт-Петербург из Мордовии, не чувствует никакой дистанции. Он по умолчанию считает, что любые, даже разумные и логичные, предложения с целью как-то погасить конфликт вокруг Исаакиевского собора надо расценивать как «покушение» интеллигенции на авторитет Церкви. Наконец, мордовский протоиерей ясно дает понять, что не испытывает к собеседнику никакого уважения. И на приглашение к диалогу с целью погасить конфликт он отвечает намеренной эскалацией конфликта. Пелин — не только священник, но и церковный функционер — он занимает должность председателя епархиального отдела по взаимоотношениям Церкви и общества. Исходя из его высказываний, название отдела безнадежно устарело. Его следует переименовать в отдел подчинения общества интересам Церкви. Еще одна медийная фигура «нового типа» выросла в Санкт-Петербурге — это депутат Госдумы Виталий Милонов. Недавно он признался, что мечтает стать священником, но это не помешало ему публично заявить: «Христиане выжили, несмотря на то что предки Бориса Лазаревича Вишневского и Максима Львовича Резника (депутатов заксобрания, которые выступают против передачи Исаакиевского собора Церкви. — Автор) варили нас в котлах и отдавали на растерзание зверям». Антисемитский посыл в этих словах очевиден, равно как и вопиющая безграмотность: не евреи, а римляне преследовали христиан, порой не делая различий между евреями и христианами. Конечно, на эти выступления Милонов не брал у патриарха благословения. Это его личная стратегия — бесконечные спекуляции на православии и защите традиционных ценностей. И эта стратегия, где главным инструментом уже немало лет остается провокация, привела к поразительным результатам: именно благодаря ей Милонов пересел из кресла депутата заксобрания Петербурга в кресло депутата Госдумы от «Единой России». Еще более маргинальной фигурой можно назвать еще одного петербуржца — диакона Владимира Василика, доцента Санкт-Петербургского университета и преподавателя Сретенской духовной семинарии. После того как председатель Госдумы Вячеслав Володин поддержал идею закона о защите чести и достоинства президента России, он сразу же заявил, что всем без исключения критикам президента «будет уготовано место у параши». Глубоко мифологизированное православное сознание стремится угадать в облике президента России черты Византийского императора. Византийская симфония государственной и церковной власти видится как свершившийся факт. И особый — сакральный — статус верховного правителя, получившего чуть ли не божественную санкцию на свое правление, нуждается в новой интерпретации применительно к современному законодательству. Именно честью и достоинством президент России обладает в превосходной степени по отношению ко всем прочим гражданам. Поэтому гражданам для защиты чести и достоинства вполне достаточно ст. 152 Гражданского кодекса, а президенту с той же целью необходим отдельный закон. При этом православный священнослужитель вообще не видит смысла говорить о каком-либо человеческом достоинстве «пачкунов». Те, «кто хулит и «полощет» правителя страны, будь то царь, генеральный секретарь или Президент, совершает хамов грех», так как «в своих истоках настоящая и реальная власть восходит к власти Отца». «Язык вражды» православные используют, не только когда обращаются к политическим или общественно-политическим проблемам. Точно так же можно говорить и о межличностных отношениях, имитируя «пастырский подход». Так поступает переехавший из Киева в Москву священник Андрей Ткачев. В последние годы он стал одним из самых успешных православных авторов, книги которого можно найти в любом православном магазине. Весной прошлого года, выступая перед православной молодежью, он заявил: «Нужно женщину ломать об колено, отбивать ей рога… гнуть ее, тереть ее, запихивать ее в стиральную машину. Делать с ней не знаю что. То есть мужчина должен обломать женщину на сто процентов! Превратить ее в настоящую женщину. Смыть с нее всю эту порнографическую краску, которая на нее нанесена современной цивилизацией». Что же такое весь этот мрак: часть большой церковной политики или выступления на свой страх и риск? Конечно, любой церковный чиновник скажет, что все это частная инициатива и к позиции Церкви никакого отношения не имеет. Но это лишь говорит о том, что ни церковная иерархия, ни церковная администрация не контролируют ситуацию. Эти спикеры решительно и последовательно формируют свою повестку дня, умело балансируя между поддержкой официальной позиции Церкви и своей, гораздо более радикальной позицией. Вполне возможно, что этим радикализмом они могут привлечь довольно широкий круг сторонников. Постсекулярное общество, о котором я говорил в начале, — это общество, где религиозные деятели и организации возвращаются в общественную и политическую жизнь. Но готово ли российское общество к такой версии постсекулярного? Вполне возможно, что «недобрые голоса» православной Церкви приведут к ее новой маргинализации. Автор — главный редактор альманаха современной христианской культуры «Дары», ассоциированный сотрудник исследовательского проекта «Конфликты в постсекулярном обществе» (Университет Инсбрука, Австрия). В 2009–2015 годах — заместитель главного редактора Издательства Московской патриархии Источник: https://www.gazeta.ru/comments/2017/02/16_a_10529081.shtml
  9. 6 Совместимы ли феминизм и религия? Елена Гапова доцент кафедры социологии Western Michigan University (США), основательница Центра гендерных исследований Европейского гуманитарного университета в Минске Зависит от того, понимать ли под религией веру (личное отношение к мистической силе, индивидуальный поиск) или церковь, т. е. социальный институт, который организовывает отправление отношений веры. Если первое, то феминизм и вера не только совместимы, но многие верующие феминистки спрашивают: как можно быть верующей и не быть феминисткой? Для них Бог — это про правду и справедливость, и феминизм — теоретически — про то же. Если же вы спрашиваете о церкви, то исторически церковь являлась патриархатным (предполагающим мужское доминирование) институтом (впрочем, и все остальные социальные институты — семья, система образования, армия и т. д. — исторически были патриархатны). Часть этого института во второй половине XX века была реформирована в попытке соответствовать вызовам времени. Но другая часть церкви, например православие, осталась традиционной; часть иудаизма не реформирована. Православная церковь делала попытку выработать в начале 2000-х свою собственную социальную доктрину, пытаясь осмыслить такие явления современности, как новые технологии, изменение формы семьи, сексуальности, понятий приватного и публичного, но осталась при этом традиционной и даже консервативной. Она отвергает многие из тех положений, которые лежат в основе феминистской идеологии. И здесь возникает проблема, так как люди верят по-разному и у многих постижение Бога (если это возможно) осуществляется в том числе через отправление ритуала. Я знаю прекрасно образованных верующих людей, для которых важно коллективное переживание во время церковной молитвы. И тогда феминизм и религия оказываются несовместимыми: надо либо уйти из церкви, либо отвергнуть некоторые положения феминизма. Это может быть темой для большого общественного разговора, к которому, как кажется, не готовы обе стороны: как православная церковь, так и значительная часть общества. Ирина Тартаковская старший научный сотрудник Института социологии РАН, кандидат социологических наук Конечно, феминизм и религия совместимы. Просто религии бывают разные, с разной степенью ортодоксальности, с разной степенью жесткости доктрин. Существуют религиозные направления феминизма, очень давно существует христианский феминизм. Все зависит от того, как понимать: если понимать религиозное учение только в смысле каких-то очень жестких архаических правил поведения, то тогда, конечно, оно с феминизмом несовместимо. Если искать что-то большее (духовный путь, отношение к справедливости, какие-то этические хорошие решения человечества), то это прекрасно совместимо. Алия Кадырова ютьюбер, блогер, журналист Я думаю, и взгляды на гендерное равноправие (помимо основных идей), и религиозные убеждения — это очень индивидуально. И хотя в целом во всех авраамических религиях, по крайней мере в традиционных их проявлениях, подчеркивается главенство мужчины над женщиной, я думаю, есть способы, какими отдельно взятые люди могут одновременно выступать за гендерное равенство и придерживаться неких религиозных взглядов. Леда Гарина режиссер, феминистка, куратор проекта «Рёбра Евы» Феминизм — такая штука, которая совместима практически со всем. Лично для меня любая религия — это патриархальный институт, который укореняет гендерные стереотипы и ставит женщину в подчиненное положение. Но за всех я отвечать не берусь. Источник: https://special.theoryandpractice.ru/feminism
  10. Цитата из интервью Дмитрия Орешкина о выборах. Я исхожу из результатов тех самых думских выборов 2016 года. Никогда со времен крушения Советского Союза страна не испытывала столь четкой географической или геополитической, если угодно, внутри себя поляризации. Когда в 1991 году был референдум насчет сохранения СССР, невероятно четко была выражена асимметрия. Если смотреть результаты по республикам и по доле проголосовавших за сохранение Союза от числа зарегистрированных избирателей, т.е. от списочного состава, на первом месте был Туркменистан, на втором – Узбекистан, на третьем – Киргизстан, затем Таджикистан, Казахстан и т.д. Там было больше 90%. А минимальное значение показали шесть республик западного фланга, где вообще не проводился этот референдум, за исключением воинских частей. Это три республики Прибалтики, Молдавия, Армения и Грузия – все те, кто ориентировались на европейский путь развития. В России от списочного состава за сохранение Союза голосовали примерно 53%, на Украине – 58%, в Белоруссии – чуть больше 60%. Довольно четко было видно: на одном краю условный юго-восток с преобладающей исламской культурой, посередине – православная культура, с другого края – католическая и протестантская Прибалтика и православные, но более европеизированные Молдавия и две закавказские республики. То есть довольно четко распалась страна на ценностные социокультурные кластеры. После этого такого разделения внутри России уже никогда не было до 2016 года. В 2016 году мы наблюдаем практически такую же асимметрию в социокультурном плане. Я не хочу сказать, что это однозначно задано религиозными ценностями. Я просто говорю, что дают о себе знать разные культуры. Так вот, максимум поддержки «Единой России» от списочного состава избирателей дает, естественно, Чечня – 91,4%. Понятно, что этот результат нарисован, там не было наблюдателей, там не было гражданских активистов. Сколько-то людей действительно голосовали за ЕР, сколько-то голосов приписали – не важно. Важно, что 91,4%. На втором месте – Дагестан, на третьем – Ингушетия, затем Кабардино-Балкария, тут же рядом Кемеровская область имени Амана Тулеева. В целом примерно полтора десятка таких регионов, где явка больше 80% и поддержка «Единой России» за 75%. Это называется «электоральные султанаты». Это и раньше было, но сейчас более выражено. Однако гораздо более радикальные изменения произошли в той части страны, где есть оппозиция. Противоположную ось возглавляет город Петербург. Там от списочного состава за «Единую Россию» проголосовало менее 13% избирателей. На втором месте – Москва, где от списочного состава за ЕР голосовали 13,3%. Такой же результат в Новосибирской области. Близкие к этому результаты показали регионы, которые называются русской Россией: Калужская, Смоленская области, Алтайский и Красноярский края и другие – всего примерно 40 субъектов Федерации. Они дали меньше 20% голосов за «Единую Россию» от списочного состава. Это значит: явка примерно 40% и голосование за ЕР примерно 40%. Впервые за 25 лет образовался такой разрыв между разными ценностными структурами. Людям в крупных, продвинутых, русскоязычных, космополитичных городах эти выборы были не интересны, они понимали их бессмысленность. Но в то же время эти люди как социокультурная среда не позволяют нарисовать результат. Я говорю о том, что оппозиция, ценностная оппозиция, проявляется как раз в таких вещах. Потому что никогда раньше «Единая Россия» и власть в целом в такой степени не опирались на «электоральные султанаты». На думских выборах 2016 года ЕР получила 28,5 млн. голосов, и из них порядка 12 миллионов – почти 40% – она получила в этих «электоральных султанатах». Хотя это всего 15 субъектов Федерации, которые в сумме составляют 15 млн. избирателей. А регионы с европейской системой ценностей эти выборы проигнорировали. Особенно люди в крупных, продвинутых, промышленно и социально развитых регионах, где человек себя чувствует достаточно свободно. Это можно назвать скрытой оппозицией, и ее стало больше. При том, что эти люди не ходят на улицы. Они же рациональные – для чего ходить на улицы? Они даже в принципе и не против Путина, но в выборы не верят и на них не ходят. И это очень плохой признак для государства, потому что это означает, что люди испытывают когнитивный диссонанс. Да, вроде бы дали отпор противникам, выдержали санкции, поднялись с колен, но радости как-то нет – то ли от того, что цены растут, то ли от того, что врут слишком много. В целом негативно-пренебрежительное отношение, в том числе к государству. Источник: http://politcom.ru/22148.html
  11. Владимир (Протоиерей Владимир) Вигилянский ВЕРА И ОБРЯДОВЕРИЕ Время от времени возникает дискуссия об этих понятиях. Мол, есть содержание и форма; неосознанная вера – это и есть обрядоверие; якобы, традиция, миф, догмат, обряд, обычай, ритуал – это застывшее, окаменелое, а истинная вера – это творчество, разномыслие, свобода. О вере. Никогда не слышал от подвижников веры о том, что они «истинно верующие» люди, никогда не читал в писаниях святых отцов о том, что они называют себя «глубоко верующими». А вот, например, от противников передачи Исаакиевского собора, от защитников кощунниц, плясавших на амвоне храма Христа Спасителя, сам такое слышал. Чем глубже человек воцерковляется, тем больше он видит разницу своей веры с тем, что вкладывают в это понятие Сам Господь и Апостолы. То же самое философы говорят о знании: «Я знаю, что ничего не знаю», «Я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого» (приписывают Сократу или Демокриту). Об обряде или ритуале. Я пришел в Церковь без особых знаний о церковных традициях, обрядах, ритуалах. Многое казалось несовершенным и формализованным одновременно. Священник, которому я доверял, сказал мне: принимайте всё это с любовью и обязательным исполнением, креститесь, когда все крестятся, кланяйтесь, когда это делают другие, старайтесь найти во всём этом смысл. До сих пор открываю новые глубинные смыслы в церковных молитвах, уставе, традициях. Всё, что устоялось в церковном опыте, всё, что не отсеялось во времени, изумительно красиво, устремлено в горние выси. Если что-то не понимал раньше, оказывалось моим недостатком, недомыслием, необразованностью. В проповедях всегда борюсь с элементами магизма в наших обрядах. Говорю, что в нашей вере много мистического, но полное отсутствие магизма. Те, кто часто говорят об обрядоверии, любят приводить слова апостола Павла: «Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3, 5). Но здесь говорится, как утверждают святые толкователи, о том, что буква без Духа мертва, как мертва вера без дел. «Итак, почтим Дух, чтобы разуметь написанное», – например, пишет преп. Антоний Великий. На репродукции картины Н.П. Богданова-Бельского (1868-1945) - обрядоверы. Пусть первый кто-нибудь кинет в них камень!
  12. О гипотезе Бога, лженаучности и рациональном подходе к религии Гарвардская школа богословия Joi Ito/Flickr Недавно в России была впервые рассмотрена диссертация по теологии. Вопрос о том, является ли теология наукой, довольно спорный. Специально для Indicator.Ru свою позицию по нему в десяти тезисах изложил кандидат философских наук, директор центра изучения религии РАНХиГС и главный редактор журнала «Государство, религия, Церковь в России и за рубежом» Дмитрий Узланер. Я понимаю гражданскую обеспокоенность противников теологии: ее институционализация в России может вызывать вопросы с точки зрения соблюдения Конституции и принципов светскости государства. Однако эта обеспокоенность должна рассматриваться отдельно от рассуждений о лженаучном характере теологии как таковой. Конкретным поводом к написанию данных тезисов стали недавние упоминания теологии в контексте деятельности Комиссии по лженауке РАН. 1.Проблема лженаучности предельно деликатна. Здесь очень легко допустить ошибку и полностью дискредитировать все начинание в целом. В частности, мне не кажется правильной попытка «бить по площадям» и обвинять целые дисциплины, какими бы сомнительными они кому-то ни казались, в их лженаучном характере. Каждый конкретный автор или даже группа авторов, безусловно, имеет право на любое мнение, но в случае, когда перед нами официальный орган РАН, подобные заявления его членов, увы, раскалывают академическое сообщество, тем более когда обвинение идет от лица представителей естественнонаучной дисциплины в адрес дисциплины, близкой к гуманитарным. 2.Не менее странным является и разговор о некоей «науке вообще», с попыткой провозглашения какого-то одного определения в качестве самоочевидного. Изучением того, что такое наука как таковая, занимается специальная дисциплина — философия науки. Из философии науки мы знаем, что существуют, существовали и будут существовать разные подходы к пониманию как научности в целом, так и ее составляющих: научной истины, научного метода, научных целей и задач и т. д. Наконец, никто не отменял старинного разделения между науками о природе и науками о духе/культуре. Между эмпирическими (объясняющими) и герменевтическими (понимающими) науками. Между science и humanities. Наломать дров в случае «науки вообще» так же просто, как и в случае с лженаукой. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ Комиссия РАН выпустила меморандум против гомеопатииМедицина 3.Еще большую обеспокоенность вызывает ситуация, когда вслед за обвинениями теологии в лженаучности следуют обвинения в лже- или ненаучности уже всего гуманитарного знания как такового. Можно нередко услышать разговоры про то, что история — это не наука, философия — это не наука, психология — это не наука и вообще все не наука, кроме нескольких эталонных точных и естественных дисциплин. Такого рода разговоры, во-первых, заставляют усомниться в адекватности говорящих, а во-вторых, не приводят ни к чему, кроме новых раундов дисциплинарных войн и расколу академического сообщества. В контексте подобных разговоров борьба с лженаукой превращается во что-то, напоминающее попытку «империалистической» экспансии одних наук в стан других или же навязывания всем одного правильного и якобы научного мировоззрения. Мне все больше кажется, что, защищая теологию, мы защищаем все пространство гуманитарного знания как таковое. 4.Я не считаю, что наука на данном этапе ее развития может однозначно ответить на вопрос, есть Бог или нет. Не может она пока и однозначно доказать истинность именно натуралистического мировоззрения (в смысле метафизического натурализма). По этой причине в академическом пространстве должно быть место, пусть самое минимальное, для представителей в том числе и ненатуралистических мировоззрений (если те в своих исследованиях используют рациональные методы). Например, религиозный натурализм (см. Dawkins, Richard (2000) Unweaving the Rainbow: Science, Delusion and the Appetite for Wonder. Mariner Books.), теизм и т. д. Это могут быть кафедры и центры при философских факультетах или же отдельные факультеты. Конкретная институционализация, безусловно, подлежит обсуждению. Могут в университете существовать и кафедры атеизма. Например, в Университете Майами в 2016 году была впервые учреждена таковая. В любом случае, академическое пространство должно быть пространством свободной рациональной дискуссии, где есть место представителям разных мировоззрений. Один из кабинетов кафедры теологии НИЯУ «МИФИ» Wikimedia Commons 5.Теология — это академическая дисциплина, существующая на протяжении столетий в ведущих европейских и американских университетах. Внутри теологии есть конкретные дисциплины (библеистика, патрология, литургика и т. д.), которые мало чем отличаются от прочих гуманитарных дисциплин и по которым вполне могут присваиваться квалификационные научные степени. Есть там и пространство для свободного мышления и поиска, связанного с творческим осмыслением той религиозной традиции, к которой себя относит конкретный теолог. Внутри теологии есть школы, внутренние противоречия, настоящие интеллектуальные прорывы и т. д. Короче говоря, это живое и вибрирующее пространство. 6.Теология опирается на теистическое (в самом широком смысле) мировоззрение, она исходит из гипотезы Бога. Академическая теология представляет собой развитие (или апологию) этой гипотезы, а также картины мира в свете этой гипотезы — рациональными средствами. Теолог может работать с этой гипотезой напрямую (например, аналитическая теология) или же, что чаще всего и бывает, при посредничестве значимого для конкретного теологического контекста корпуса текстов и интерпретаций. Развитие теологии может быть как свободным (и тогда речь идет о внеконфессиональной, а сейчас уже и внерелигиозной, теологии), так и существующим в рамках устоявшихся интеллектуальных традиций (и тогда речь идет о конфессиональной теологии: католической, протестантской или православной, например). Именно этот взгляд изнутри теистического мировоззрения и делает теологию уникальной не только по своему объекту-предмету (гипотеза Бога и мир в свете этой гипотезы), но и по своей установке. Это рациональная рефлексия собственной веры, собственных мировоззренческих оснований. Может ли религиовед изучать теологию? Да. Но религиовед изучает теологию извне, теолог творит теологию изнутри. Для решения своих целей и задач теология может использовать самый разный арсенал методов, таких как средства аналитической философии (Ричард Суинберн и оксфордская школа теологии в целом), феноменологический подход (Джон Капуто, Джон Мануссакис, Жан-Люк Марион), антропология и литературоведение (Рене Жирар), археология и генеалогия идей (Джон Милбанк) и т. д. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ Президент РАН рассказал о будущем академии в Храме Христа СпасителяГуманитарные науки 7.Может ли теология быть/стать лженаучной? Да, безусловно. Если будет доказано, что конкретные положения конкретной теологической работы противоречат достоверно установленным фактам. Но это будет опровержение не теологии как таковой, а всего лишь конкретной теологической концепции, претендующей на существование в рамках академии. В этом смысле ситуация с теологией мало чем отличается от ситуации в других дисциплинах: некоторые физические/биологические теории могут исчезнуть из поля науки, если будет достоверно доказана их ложность. 8.Те, кто считает, что существование теологии — это ненужный атавизм или же дань прошлому, должны обосновать свой тезис: например, проанализировать деятельность ведущих теологических факультетов и Divinity Schools (Принстонского университета, Йельского университета, Чикагского университета и т. д.), посмотреть последние выпуски ведущих теологических журналов, посмотреть теологические издания крупнейших университетских издательств (Oxford University Press, Harvard University Press и т. д.). Только на основании такого анализа можно будет вынести категорический вердикт. Иногда складывается ощущение, что противники теологии никогда не держали в руках ни одного серьезного теологического исследования. 9.Теология — это форпост разума в религиозных традициях. В ситуации расцвета фундаментализма и мракобесия мы, как никогда, заинтересованы в том, чтобы этот форпост расширялся, чтобы увеличивался инструментарий рациональной рефлексии, чтобы достижения из других естественных или гуманитарных дисциплин максимально оперативно проникали внутрь этих религиозных традиций. Я не очень понимаю, как этому способствует желание части академического сообщества вытеснить теологию из академии, запереть теологов в их обособленных учреждениях, заклеймить их дисциплину как лженауку. Ни к чему, кроме обоюдного озлобления, такая стратегия изоляции не приводит и не может привести. Не стоит обрекать теологию на то, чтобы вариться в собственном соку. 10.Теология сегодня, помимо всего прочего, это еще и предельно прикладная дисциплина. XXI век бросает религиозным традициям целый ряд вызовов, внутренних, со стороны религиозных радикалов и фундаменталистов, и внешних, со стороны стремительного развития науки, быстрого изменения общественно-политических реалий (права меньшинств, женщин, вызовы авторитарной власти, религиозный и мировоззренческий плюрализм). Только теология уполномочена давать ответы на эти животрепещущие вопросы изнутри религиозных традиций, только у нее есть ключи от тех религиозных идей, от которых в ряде случаев зависят вопросы мира и войны. Пространство университета может стать тем пространством, где будут вырабатываться теологические ответы на эти вызовы в активном диалоге с представителями иных академических дисциплин. В качестве примера такого рода деятельности можно рассмотреть, например, исследовательскую программу Harvard Divinity School. Автор — Дмитрий Узланер
  13. Об авторе: Валерий Александрович Тишков – академик-секретарь Отделения историко-филологических наук РАН, научный руководитель Института этнологии и антропологии РАН. Как и вся природа, человечество обладает разнообразием и постоянно его воспроизводит. А это значит, что разнообразие касается как биологической природы, так и культурных характеристик человеческих коллективов от семейно-родственной группы до национальных сообществ. Под культурными различиями современная наука понимает не только сложившиеся в ходе исторической эволюции формы материальной (пища, одежда, жилище и прочее) и духовной (язык, религия, фольклор, обряды, обычаи и прочее) культуры. Сюда входят и такие, казалось бы, «прирожденные» групповые характеристики, как расовые и кастовые отличия и формы коллективного самосознания (идентичности). Ученые-гуманитарии относят понятия «нация», «народ», «общество» к категории социально конструируемых. И это правильно. Потому что без направленных человеческих усилий, без формирования на индивидуальном и коллективном уровне чувства сопричастности к той или иной общности, то есть без идентификации себя со страной, народом, нацией, нет и самих этих, казалось бы, извечных реальностей. Народ и нация есть тогда, когда каждое живущее поколение как бы проводит ежедневный референдум на свою принадлежность к ним. В этом процессе важное место занимает не только деятельность «производителей субъективных представлений» (информационно-образовательная среда, элита, институты), но и система хозяйствования, природные условия, тип расселения, язык коммуникации, накопленные веками культурный капитал и историческая память… Все это, как правило, передается от поколения к поколению и составляет так называемый образ жизни и облик нации. Именно этот «наличный» материал плюс повседневные инновации составляют основу социального конструирования, суть которого в осмыслении и переосмыслении того, кто есть «мы». А это значит, что «изобретенные традиции» и нации как «воображаемые сообщества» это не чьи-то случайные сочинения, а результат последовательных усилий по созданию образа нации-народа с использованием доступного культурно-исторического и политико-идеологического материала. Но такой результат – не навечно закрепленная данность. Он имеет свою динамику, меняется во времени, его, казалось бы, неизменное содержание переосмысливается. Поэтому могут меняться и границы-маркеры, по которым выстраивается та или иная общность. Так было на протяжении длительного времени с тех пор, когда не только кровные узы, авторитет правителей, власть большинства становились отправными для формирования социальных группировок людей. Уже со времени ранних государственных образований и складывания больших социальных коллективов не менее важной основой выступала общность на основе культурной схожести. Это могли быть религиозные верования, кастовые различия, языковая однородность, близость нравов и т.д. Со временем на ведущие по своей значимости позиции стали выходить категории отечества, гражданства и лояльности той или иной политико-государственной общности. Так появились самые мощные и широкие социальные группировки людей, которые сначала в Европе, а затем и в остальном мире получили название «нация». По сути, это были сообщества (согражданства), находящиеся под одной суверенной властью. И таковой властью с момента Вестфальского мира до самого последнего времени было и остается государство. Чаще всего называемое нацией-государством или национальным государством. Но с этих же далеких времен, а возможно и раньше, манифестные и политизированные формы обрели и культурные сообщества, особенно религиозные и этнические, которые во многих случаях тоже называли себя нациями. Это делалось для того, чтобы обрести признание, политико-административный и правовой статус, а также доступ к ресурсам и власти. Но этноконфессиональная структура населения мира и отдельных государств изначально оказалась настолько сложной, динамичной и текучей по набору своих культурных черт, что обрести свою государственность каждому из культурно отличительных сообществ не удавалось никогда без насильственной ассимиляции или этнических чисток. Именно это несоответствие государственно-административных и этноконфессиональных границ оказалось главной коллизией мироустройства. Если не считать глобального противостояния идеологий и геополитического соперничества крупных держав и союзов государств. При этом стремление привести, казалось бы, в нормативное соответствие границы государственных и этноконфессиональных сообществ заложило основу идеологии так называемого национализма. А точнее, национализма партикулярного (обособленного), этнического толка, которому стал противостоять более успешный тип национализма – нациестроительство на общегражданской основе. Однако этот изначально якобинский проект формирования монокультурных согражданств оказался тоже во многих аспектах утопичным. Он реализовался в существенно иной форме. Действительно, суверенные гражданские сообщества (территориальные нации) стали нормой политической организации. Но сама природа национального никогда и нигде не утвердилась в формате монокультуры, даже в таких «старых нациях», как французская или итальянская. Да, происходила языковая и религиозная унификация, шла выработка общенациональных культурных норм и институтов. Но вместе с этим имели место цепкое удержание в памяти и в повседневной практике как партикулярных традиций и обычаев, так и образов и героев былого группового величия или прошлых трагедий. Корсиканцы и бретонцы, став французами, не расстались со своей изначальной идентичностью, равно как сардинцы и тирольцы среди итальянцев. Что уж говорить о нациях, появившихся в результате переселенческих движений или после распада континентальных империй. В итоге в современную эпоху мир наций вступил неоднородным. Он оказался внутренне сложным, обремененным войнами и конфликтами, нередко ведущимися под знаменем культурных различий. В то же самое время этот же мир наций выработал понимание того, что есть нации-государства, обладающие возможностями и ресурсами для оптимального управления обществом к общей пользе. Важными уроками эпохи нового и новейшего времени стали осознание приоритета ценности человеческой жизни, прав личности, представительного правления, при котором допускается и поддерживается культурное разнообразие заключенного в границах государств населения. Исторически стабильные и успешные с точки зрения обеспечения условий жизни государства научились сдерживать противоречия и конфликты, устраивая внутреннюю жизнь на основе согласия, общих норм и ценностей, а также самого государственного устройства через институты федерализма и внутренних автономий (территориальных и национально-культурных). Это совсем не означало отсутствия внутреннего напряжения, проявления насилия и массовых беспорядков. Но сила национального государства как раз и проявлялась в том, что оно было способно блокировать такие разрушительные проявления, как открытые межобщинные конфликты в борьбе за исключительную власть в центре или в регионах. Эти государства научились также более или менее успешно сдерживать сепаратизм со стороны групп меньшинства, добивающихся выхода из общего социально-политического пространства. Сложнее получилось с государствами, возникшими в результате распада колониальных систем после Второй мировой войны в регионах Африки и Азии. Здесь этнический фактор (так называемый трайбализм) создавал главное препятствие для нациестроительства – задачи, которую ставили перед собой все суверенные образования, особенно после их приема в Организацию Объединенных Наций. Здесь кросс-этнические коалиции и надэтническая (общенациональная) идеология создавались часто «с чистого листа» и помогали существовать новым государствам, у которых не было длительного опыта суверенного существования, этапа утверждения языка и культуры какой-либо одной общности в качестве доминирующей для всех остальных групп населения. Вот она, гармония евразийского мира. Фото Reuters Нациестроительство в этих условиях строилось на межгрупповом балансе и зачастую на авторитарном правлении, что и позволяло сохранять стабильность и согласие. Но далеко не всегда и не во всех странах. Слабый прогресс в социально-экономическом развитии подпитывал недовольство и конфликты, которые почти всегда обретали этноконфессиональный или расовый характер. Тем не менее именно хрупкие межэтнические и межрелигиозные балансы, а в ряде случаев (например, в странах Африки и Арабского Востока) и авторитаризм власти удерживали такие страны от внутренних войн и разложения основ правления, если не было внешних разрушительных воздействий. Движение по всем линиям Что изменилось в последние два-три десятилетия? По каким линиям происходило усложнение как самого человеческого материала, так и категорий его классификации и осмысления применительно к населению современных государств? Назову наиболее значимые из этих линий. Первая линия усложнения – это внутренняя мобильность населения, урбанизация и, как результат, перемешивание и размывание границ некогда более определенных ареалов культурно-отличительных сообществ. В наиболее развитых современных нациях, к которым относится и Россия, а также большинство других стран бывшего СССР, сгладились привычные отличия между городом и деревней, сельским и городским населением. В этой части мира сохранение и производство не только общенациональной культуры и ценностей, но и этнических составляющих этой культуры происходит не столько в условиях сельской жизни, сколько в условиях городов и мегаполисов. Сюда вместе с этнически пестрым населением перекочевала и «этнография» – от шаурмы до этнографических музеев. Сельские же ареалы, ставшие во многих случаях пригородами или поставщиками рабочей силы для городских агломераций, без традиционной хозяйственной деятельности обрели типовой облик, трудноразличимый не только на внутригосударственном, но даже и на межстрановом уровне. Зато город, как малый, так и большой, стал более этнографичен и культурно характерен именно своей мозаичной сложностью и невозможностью разделения пространства на этнические кварталы, если не считать иммигрантские поселения в ряде европейских городов. Проживающее в городах население большинства современных наций находится совсем в иной ситуации с точки зрения возможности выбора брачного партнера, нежели сельские жители. Урбанизм усложнил этнорасовую структуру населения в пользу возрастающей доли людей смешанного происхождения и отсюда – сложной идентификации. Современный город и новые типы занятости также работают на усложнение и уплотнение межкультурных контактов людей, способствуют изменению жизненных правил и установок, а также культурному заимствованию. Вторая линия – растущая трансграничная миграционная активность современных людей. Достаточно сказать, что число временных мигрантов в мире ныне составляет не менее 200–300 млн человек. Трудовая миграция обрела глобальный характер и захватила практически все регионы мира. Так одни страны становились донорами миграции, другие – реципиентами. Появились своего рода «региональные центры» миграционной активности, которые вовлекают в процесс перемешивания население государств миграционной периферии. Такой стала, например, Россия, принимающая миллионы мигрантов из стран бывшего СССР. Значительное число мигрантов из соседних центральноазиатских стран и из Китая принял Казахстан. Наоборот, странами-донорами миграции стали страны Балтии, Украина, Грузия, Армения, Молдова, Таджикистан, Кыргызстан. В этих странах выезд на временную и постоянную основу был столь значительным, что он сначала поменял состав новых гражданских наций в пользу так называемых титульных групп, а затем сами эти титульные национальности стали выезжать из собственного национального государства в огромных масштабах. Так, например, 30% этнических латышей выехали из Латвии после обретения ею независимости и не менее половины из них не собираются возвращаться назад. Таким образом, масштабные миграции даже на временной трудовой основе меняют облик наций-доноров, и часто совсем не в пользу доминирующего большинства, а в пользу «нетитульных» меньшинств, избавления от которых так жаждали постсоветские нациестроители. Но самые радикальные изменения состава и самоощущение современных наций миграция вызвала в принимающих странах. Речь прежде всего идет о европейских нациях и частично о некоторых странах Азии. К числу принятых на постоянное жительство мигрантов периода 1960–1990-х годов добавились десятки миллионов мигрантов двух последних десятилетий, для которых не было характерно стремление к однозначной ассимиляции, растворению в принимающем обществе и его культуре. Демократические порядки и установки мультикультурности, наличие уже сложившихся диаспор, цепкое и продолжающееся влияние религиозной принадлежности в местах нового проживания, растущие коммуникационные возможности со странами исхода и некоторые другие факторы поменяли установки и поведение мигрантов, пожелавших стать членами более богатых европейских или североамериканских наций. Очень многие захотели стать французами, немцами, англичанами и т.д., не поменяв ни язык, ни религию, ни нормы жизненного поведения и другие культурные ориентации. Это вызвало во многих случаях драматические и даже трагические ситуации, а также привело к кризису самосознания прежде всего среди представителей так называемого культурного ядра современных наций. С одной стороны, значительная часть образованного европейского населения была готова воспринимать изменившийся облик нации и демонстрировала толерантность к бывшим иммигрантам, которые стали теперь их равноправными согражданами, но разными по культуре и вероисповеданию. Но не менее весомая часть, наоборот, обратилась к уходящим или меняющимся устоям жизни, которые достались им от прошлых поколений и составляли основу нации. Так, наметился обратный ход в образе нации: от британскости к английскости, у французов усилились позиции «Национального фронта» – давнего поборника чистоты французской нации и противника иммиграции. В скандинавских странах антимиграционизм и исламофобия вызвали проявление насилия и террора. Фактически во всех европейских нациях пробудилось движение вспять – от усложнения к возврату старых национальных образов. Только, похоже, это уже запоздалая реакция на состоявшуюся и еще не завершенную смену этнокультурных обликов старых наций. Посеянные массовой иммиграцией социальные, религиозные и этнические разделительные факторы завели в тупик сам вопрос «Что есть нация?». Пьер Броше, ты патриот России Третья линия – это рост партикулярных (этнических, региональных) форм самосознания (идентичностей) среди аборигенных групп населения, которое, казалось, уже было интегрировано в состав наций, за исключением радикальных элементов, исповедующих крайние формы коллективного самоопределения. Некоторым современным пассионариям самоопределения в рамках национальных государств, традиционных охранных мер или особых групповых преференций стало недостаточно. Условие сохранения себя в составе наций этнорегионального сообщества, как, например, в Испании и Франции, или аборигенные народы в скандинавских странах (саамы) и в Канаде (индейцы и эскимосы), видели в конституционном признании в качестве равностатусной составляющей гражданской нации или в качестве отдельной нации в рамках одного государства или крупного региона. Так, в каталонской Конституции утвердилось понятие «каталонская нация» (в составе испанской нации), а в Канаде за аборигенами был конституционно закреплен статус «первых наций». Четвертая линия заключается в формировании новых трансграничных, космополитичных форм идентичности среди людей, особенно занятых в международных корпорациях, организациях или проживающих и осуществляющих свою деятельность не только в одной стране. Про «разделенные народы» было известно давно, и это о тех этнических группах, ареалы расселения которых разрезаны государственно-административными границами. Но дело в том, что сегодня фактически нет неразделенных народов, если брать наличие многочисленных диаспор, порой превышающих численность той или иной этнической группы на ее «собственной этнической территории». Как сегодня можно говорить о нациях в этническом смысле, если часть и даже большинство носителей данной этничности проживают вне того образования, где данная этнонация имеет или добивается признания и особого статуса? Здесь вопрос «Что есть нация?» также зашел в тупик: армянская нация – это граждане Армении или все армяне мира, венгерская нация – это все этнические венгры или граждане Венгрии? И так почти по всем крупным народам мира выясняется, что о «разделенных народах», включая и русских, еще можно вести речь, но нация – это согражданство. Сегодняшние диаспоры – это составные части суверенных наций своего гражданства, сохраняющие связь со страной исхода, участвующих в жизни «исторической родины», но не более того. Что появилось нового, так это гораздо более высокая степень сохранения двойной идентичности и лояльности с нацией исхода и с принимающей нацией. Интегрируясь в новое согражданство, принимая гражданские права и обязанности, мигранты предпочитают не порывать многие связи (работа, жилье, круг знакомых и т.д.) с нацией исхода. Другими словами, современная сложность наций позволяет рассматривать вопрос о возможности членства не только в одной нации. На правовом уровне все более распространяется и признается право на двойное (или множественное) гражданство. Фактически держателей нескольких паспортов сегодня гораздо больше, чем это отражает официальная статистика. Именно в силу обозначенных выше явлений происходит изменение представления о национальном в сторону признания сложности и подвижности критериев определения содержания «мы». Но вместе с этим установление новых правил категоризации населения в ходе различных государственных и общественных процедур, а также измененных правовых норм. Все эти фундаментальные процессы становятся более ясными и доступными для объяснения, если спустить вопрос с глобального уровня на почву житейских проблем. Мой знакомый Пьер Броше, известный телеведущий, женатый на Аннушке Голицыной и проживающий последние 20 лет в России, задал мне вопрос: «Если я в своих передачах и книгах рассказываю о природе и культуре народов России и если я собираю и пропагандирую русское искусство, могу ли я считать себя патриотом России?» «Конечно, да, – был мой ответ. – Более того, вы можете считать себя россиянином, если ощущаете свою связь и сопричастность с Россией как страной, ее народом. И по этой причине вы можете запросить у российского государства правовое оформление этой своей второй идентичности». Другое дело, каков будет ответ: не очень ясно, ибо страна наша и ее элита пока еще пребывают в трудном состоянии перехода к более сложному пониманию категории «нация» и к утверждению единственно возможной формулы: Россия – это как нация наций. «Голос крови» против гражданского мира Концепт гражданской нации применительно к России привел к возникновению разномастной оппозиции: от ортодоксальных сторонников старых прописей до изощренных этнонационалистов всяческого толка. Исходными для современных критиков проекта российской гражданской нации являются все те же теоретико-методологические установки вместе с бытовыми клише о необходимости существования некой социологически определяемой типологической общности под названием «нация». По их мнению, история самого понятия и его эволюция в коллективном сознании, а также проектное конструирование – это один вопрос, а существование нации и нациестроительство в их подлинном смысле – это другое дело. В поиске этих самых объективных показателей наличия или отсутствия нации до сих пор пребывают многие российские и зарубежные авторы. Но не с целью предложить некую универсальную формулу, а скорее для того, чтобы подвергнуть сомнению возможность гражданской нации в России. Ну, что может быть проще, например, такого заявления: «О какой гражданской нации можно вести речь, если в стране нет и самого гражданского общества». У противников нации в России есть и историческая аргументация: в Европе национальные государства или государства-нации формировались столетиями, а Россия только что вышла из имперского состояния, и ей еще предстоит преодолеть эту историческую дистанцию. Думаю, что подлинная причина отечественной ортодоксии в данном вопросе скрывается в долговременном внушении нескольким поколениям людей исключительно этнической интерпретации категории «нация». Преодолеть эту ментальность и привычный язык не так просто. А юристам вообще придется соглашаться на пересмотр или переосмысление таких основных документов, как Конституция, которая начинается словами: «Мы – многонациональный народ». Хотя, на мой взгляд, формула «нация наций» освобождает от ревизии текста Основного закона. Что касается второго концептуального подхода, которого в большей степени я придерживаюсь вместе со своими коллегами-единомышленниками, то мы предлагаем ввести в научный язык возможность двойного смысла, то есть обозначение нацией двух разных типов социальной коалиции людей – общности по государству и общности по схожести культуры. Следует понять, что нация – это прежде всего форма коллективного самосознания (идентичности) людей по поводу принадлежности к определенной общности, которую они и считают нацией. Она есть инструмент достижения коллективной мобилизации и солидарности гражданских или этнических сообществ для обретения ими суверенного статуса, обеспечения безопасности, организации власти и социального порядка, сохранения и развития культуры. Предлагаемое нами правовое признание и уже реально существующее в России двойственное и не исключающее друг друга понимание нации открывает возможность определения российского народа как нации наций. И тогда автор этой статьи с глубоким удовлетворением и с полным правом может сказать: «И русский я, и россиянин!» Ибо для него нет двух более достойных слов в определении своей идентичности. Постскриптум «В конце октября прошлого года в Астрахани проходило заседание Президентского совета по межнациональным отношениям. И это был серьезный разговор на фоне той острой и долгой дискуссии в обществе вокруг действительно жизненно важного для россиян вопроса: что есть нация? Сомнения многих экспертов и политиков вызвала высказанная и поддержанная президентом точка зрения на возможность определения многонационального народа РФ как гражданской российской нации. Но после заседания совета президент поручил подготовить правовое оформление понятия российской нации. К сожалению, даже среди просвещенной части общества преобладает старое советское представление о нации исключительно как о типе этнической общности (этноса). А представление о российском народе как нации воспринимается трудно прежде всего из опасения, что это может привести к «отмене наций» в их старой и привычной трактовке. В результате в России понятия «национальное» в смысле общероссийского уже прочно вошло в наш язык и в сознание (национальные интересы, экономика, олимпийская команда, здоровье нации и т.п.), а признание самой нации идет с трудом. И это при том, что российская идентичность (я россиянин) вышла в последние годы на первое место среди всех других коллективных идентичностей (70% россиян ставят ее на первое место по отношению к регионально-местной, этнической, религиозной принадлежности). Значит, вопрос не в том, есть или нет нация в России, а в том, чтобы расширить наши представления о том, что есть нация как форма коллективного самосознания (идентичности). Я надеюсь, что коллективный труд российских ученых под названием «Культурная сложность современных наций» поможет пониманию важности поставленной перед обществом задачи. Данная статья является газетным вариантом моего введения к этой книге как руководителя рабочей группы. http://www.ng.ru/stsenarii/2017-01-24/9_6910_nacia.html
  14. 29 февраля 2016 Анна Натитник — старший редактор «Harvard Business Review — Россия». В последнее время уровень агрессии в обществе постоянно растет: любое инакомыслие или непривычное поведение вызывает у людей в лучшем случае раздражение. С чем это связано, почему мы с готовностью находим себе новых врагов, с какими проявлениями агрессии сталкиваемся каждый день и как с этим бороться, рассказывает Сергей Николаевич Ениколопов — кандидат психологических наук, руководитель отдела медицинской психологии Научного центра психического здоровья, ведущий научный сотрудник кафедры психологии личности факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова. Давайте сразу определим основные понятия, которые будем использовать: агрессия и насилие. Какая между ними связь? Агрессия — это мотивированное нанесение вреда. Иногда к этому определению добавляют «…человеку, который не желал бы с собой подобного обращения». Но, по-моему, такое уточнение неверно, поскольку оно автоматически исключает аутоагрессию и суицид. Слово «мотивированное» очень важно: агрессивное действие всегда намеренное, а не случайное. Поэтому даже бездействие — ­например, когда человек, умеющий плавать, сидит и смотрит, как кто-то тонет, — проявление агрессии. Насилие — также мотивированное действие, однако это не нанесение вреда, а принуждение. Мы все в той или иной мере жертвы насилия: родители загнали нас в школу, научили завязывать шнурки, пользоваться ножом и вилкой. Все это было нам навязано, пусть и из лучших побуждений. Мы часто путаем агрессию и насилие, ведь эти явления тесно связаны и даже в языке иногда отражаются неверно. Скажем, обычно говорят «семейное насилие», хотя речь идет об агрессии. Ученые эти понятия разводят, однако в каждодневном общении в этом нет смысла: мы и так отлично понимаем, о чем идет речь. Правильно ли я понимаю, что на другом полюсе от агрессии находится толерантность? Да, или, иными словами, терпимое отноше­ние друг к другу. Чаще всего мы неосознанно ведем себя терпимо: с сослуживцами, со знакомыми, с прохожими. Даже если они нам не нравятся, мы на них не набрасываемся. Это бытовое проявление толерантности. В последнее время стали много говорить об этнотолерантности. Но не стоит забывать, что эта проблема не новая. Занимаясь ею, нужно учитывать опыт империй, ведь империя всегда полиэтнична, а имперское мышление — толерантное. Взять ту же Российскую империю: армией командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, шефом полиции, отвечавшим за национальную безопасность, был Александр ­Христофорович Бенкендорф. Люди понимали, что не в национальности дело. Как только имперское мышление дает сбой, наступает крах империи. Так что в этом отношении у нас идеальная страна для полевых исследований. Какова функция агрессии? Это один из эффективных способов защитить свое «я», свои границы. В сложной ситуации у нас три варианта защиты: бегство, атака и ступор. Ступор изучен хуже всего. Я знаю много жертв уголовного насилия, которые хотели бы убежать или закричать, но не могли. Два других варианта — активные: убежать или уничтожить источник угрозы. Когда у человека высокая температура, его все раздражает, но не потому, что все вокруг плохое, а потому что плохо ему самому. Агрессия в этом смысле как градусник: температура есть, а что за болезнь — непонятно. Если человек агрессивен, нужно выяснять, что с ним не в порядке. Агрессия — показатель неблагополучия. Собственного или среды? И того, и другого. Один из индикаторов уровня агрессии и благополучия страны в целом — количество корыстных убийств и самоубийств. Например, в 1967—1969 годах этот показатель у нас резко упал, в 1990-е вырос вдвое, а сейчас вновь снижается. Однако надо учитывать, что общество реагирует на меняющуюся ситуацию с некоторой задержкой. Так что спад убийств в конце 1960-х — это реакция на социальный оптимизм начала шестидесятых, а нынешняя ситуация — следствие стабильных 2000-х. Можно ли сказать, что агрессия — оружие слабого? Да, но только не физически слабого, а человека со слабой «я-концепцией», идентичностью. При этом она может быть оружием человека как с низкой самооценкой, так и с высокой. Само­влюбленные люди часто ведут себя агрессивно, поскольку видят в окружающих угрозу своему нарциссизму. Для женщины, считающей себя самой красивой, опасность представляют мужчины, не обращающие на них внимания, и хорошенькие девушки. Они — источник угрозы, и их нужно тем или иным способом уничтожить. Как показало одно из наших исследований, в межнациональном конфликте наиболее агрессивно ведут себя люди, низко ­оценивающие свою нацию. Эпиграфом к этому исследова­нию могут стать слова Гилберта Кита Честертона: «Все хорошие люди — интернационалисты, все плохие — космополиты, поэтому каждый должен быть националистом». Националист (без шовинизма!) — это патриот, он высоко оценивает свою нацию, уверен в себе, терпим, толерантен и, следовательно, может вступать с представителями других культур в хорошие отношения. Напротив, тот, кто не уверен в себе и невысоко ставит свою культуру, обычно агрессивен по отношению к сильнейшим. Скажем, те, кто не считает американцев лучше себя, относятся к ним спокойно, кто считает (пусть и не признается в этом), постоянно на них нападает, хотя бы на словах. С помощью агрессии люди и нации с заниженной самооценкой заявляют: «мы ничуть не хуже». Так ведет себя, например, ИГИЛ. Мы тоже с готовностью подхватываем спускаемый сверху образ Америки как врага, потому что не можем осознать, кто мы: у нас плохо с самооценкой. Мы подхватываем образы и других врагов. По ощущениям многих людей, уровень ­агрессии в России вырос в связи с событиями на Украине. Кажется, Камю сказал: люди, которые голосуют за коммунистов в Париже, не так любят жителей Москвы, как ненавидят жителей Парижа. В России многие ненавидят себя, соседей, страну. Удобно списывать на других собст­венные неудачи и никчемность. У нас много людей, не вписавшихся в новую действительность: Россия в каком-то смысле уникальна — за время жизни одного поколения она перешла из одной формации в другую. При этом до сих пор у нас нет ответа на вопрос, справедливо ли было поделено богатство — и одни озолотились, а другие обеднели. Это опять же приводит к недовольству и агрессии. Масла в огонь подливает телевидение, показывающее жизнь богатых, преуспевающих. Люди чувствуют себя неудачниками, озлобляются. И тут им дают возмож­ность выпустить пар, предлагая черно-белую картинку: вы за Украину или за Россию? Это простой выбор — никто не хочет думать о нюансах. Каков уровень агрессии в России по сравнению, скажем, с Европой? Опять же по ощущениям, он гораздо выше. Конечно, выше, хоть и не намного. Это важно понимать, например, тем, кто предлагает разрешить россиянам носить оружие. Не надо поощрять людей в агрессии, если они и так высоко агрессивны. С другой стороны, если бы не агрессивность, победили бы мы во Второй мировой войне? Думаю, нет. Мы бы недолго продержались — как французы, которые еще в XIX веке во время наполеоновских войн «выбили» у себя всех агрессивных. Как измеряется уровень агрессии? Чтобы проводить меж­страновые сравнения, нужна универсальная методика. За основу берется часто исполь­зуемый американский опросник ­Басса-Перри, в котором фигурируют четыре показателя: гнев, враждебность, физическая агрессия и вербальная агрессия. Разные страны используют его с поправкой на свои национальные особенности. Мы адаптировали эту методику, оставив всего три показателя: у нас, как и в ряде других европейских культур, физическая и вербальная агрессия не различаются. Американцы — нация вербальная: США создавали люди с разным менталитетом и темпераментом, и, чтобы они могли правильно понимать друг друга, ­появилась традиция все проговаривать. Американцы спокойно рассуждают о том, о чем у нас не принято даже заикаться. Так что если американец обещает оторвать вам руки-ноги, едва ли он воплотит свою угрозу в жизнь — он лишь сообщает о своем к вам отношении. А у нас «пацан сказал — пацан сделал»: если вас грозятся покалечить, стоит быть начеку. Как в России в целом отно­­­сятся к проявлениям агрессии и ­насилия? Чтобы исследовать легитимизацию насилия (как человек или группа людей принимает насилие и агрессию), мы создали собственный опросник. Мы исследовали три сферы: семью, политику и спорт. Выяснилось, что жители России не передают государству право на насилие. Они не верят власти и предпочитают разбираться со всем самостоятельно. Об этом говорит хотя бы тот факт, что люди не сообщают об огромном количестве ­насильственных преступлений, ­полагая, что ­государство не найдет или не накажет преступника. Обычно право на насилие властям дают граждане правовых стран, у нас же государство само забирает себе это право. В отличие от политики, мы вполне приемлем агрессию и насилие в спорте и в еще большей степени — в семье. В России допустимо наказывать ребенка, бить жену, мужа. В семейной жизни насилие у нас применяется очень широко. Мы также выяснили, что люди, которые легитимизируют насилие во всех трех сферах, с ­большей вероятностью совершают насильственные преступления. Обусловлена ли агрессивность генетикой? Степень агрессивности определяется разными факторами, в том числе генетическими. Их можно условно распределить по уровням: нижний — наследственность, далее — гормональный фон (количество серотонина, тестостерона), затем — воздействие внешних факторов, скажем стресса или алкоголя. Верхний уровень — воспитание, обучение, культура. Высокоагрессивные люди, научившиеся контролировать себя, могут найти мирный способ выпускать пар — скажем, с помощью спорта. Они выкладываются на тренировках, на соревнованиях, а в жизни ведут себя кротко и тихо, и никто даже не догадывается, что они могут быть агрессивными. Могли бы вы привести примеры того, как культура влияет на проявление агрессии? Исследователь проблем мира и насилия Йохан Галтунг выделил три формы насилия: прямое (убийство, репрессии и т. д.), структурное (всевозможные формы геноцидов, эксплуатации) и культурное (все, что оправдывает насилие). Мы удивляемся, почему фашисты вдруг стали уничтожать евреев и немецкая нация легко пошла у них на поводу. Так вот за этим стояла немецкая наука, которая все это обосновывала, и люди ей верили. Любые дефекты культуры отража­ются на нашем поведении. Один из них, свойственный России, — снисхождение к пьяному: мы прощаем ему неправомерные действия, в том числе семейное насилие. Другой дефект, также сказывающийся на семейном насилии, есть в культурах многих стран. Это отсутствие иерархических отношений между людьми, которое провоцирует борьбу за первенство. Ошибочно полагать, что только мужчина бьет женщину, — наоборот бывает даже чаще. В странах, сохранивших иерархию (например, восточных и южных), семейного насилия почти нет. Представители традиционных культур понимают, у кого какая роль в обществе, и это ­сдерживает ­агрессию: зачем ­кому-то что-то доказывать, если все и так знают свое место? Когда этой структуры нет, растет, например, количество изнасилований, потому что основной мотив насильников — власть, подкрепление собственной самооценки. Рост количества изнасилований и негативное отношение к женщине в целом вызваны еще одной культурной особенностью многих стран — использованием женского образа в неожиданных целях, например, рекламных. Изображение красивой женской ноги может служить рекламой пылесосу и даже шагающему экскаватору. Человек из субъекта превращается в объект, и обыватель привыкает к тому, что между металлическим предметом и женщиной нет никакой разницы. Как религия связана с уровнем агрессии в обществе? Обычно считается, что религия снижает общий уровень агрессии. В то же время — и эта точка зрения вызывает озабоченность — она способствует росту ксенофобии, интолерантности, потому что агрессия к «своим» ниже, чем к «чужим»: чужак всегда опасен. Я видел одну работу, показывающую, что, как это ни парадоксально, из всех христиан наименее агрессивные по отношению к другим — православные. Но исследование проводилось не у нас, так что речь идет о греках, сербах. Исследование агрессии двух категорий мусульман и православных (неофитов, то есть недавно обратившихся к религии, и тех, кто всю жизнь был религиозным), которое я проводил, показало интересную вещь. Выяснилось, что неофиты — авторитарные, высокоагрессивные, враждебные и радикальные, а «воцерковленные», наоборот, толерантные. Чем это объясняется? Все изменения в «я-концепции» ведут к агрессии. Когда человек переходит в новую конфессию или ипостась, он становится святее Папы ­Римского и всем это доказывает. ­Вспомните ранних большевиков и нацистов, упивающихся чувством собственного превосходства. Не случайно и мулл, и православных священников убивают не представители другой религии, а свои, считающие себя истинно веру­ющими. Неофит опасен. А человек, для которого религия или идеологема всегда были частью его «я», уверен в себе и никому ничего не доказывает. Говоря об агрессии, вы приводили в пример убийства, само­убийства, изнасилования. А какие есть скрытые, неочевидные формы агрессии? Одна из латентных форм агрессии — буллинг, то есть травля одного из членов коллектива. О буллинге часто говорят применительно к школе, но он распространен и в армии, и на рабочем месте. Еще одна форма, которую у нас мало изучают, — моббинг, или групповая агрессия, цель которой — выжить человека из коллектива. Орудия косвенной агрессии — злые шутки, доносы, сплетни, намеки. Из-за смены полоролевых отношений и исчезновения иерархии, о котором я говорил, косвенная агрессия часто направлена на женщин: существует множество незаметных (и поддерживаемых начальством) способов «поставить сотрудницу на место». Руководству и работодателю наверняка может быть выгодна неявная агрессия в коллективе. Иногда — да: она позволяет начальнику манипулировать людьми, держать их в тонусе, стимулировать конкуренцию («не зажиреете у меня», «побегаете», «вы с Ивановой никогда не подружитесь, я буду то одну поощрять, то другую, и вы будете как две пришпоренных лошади»). Некоторым руководителям агрессия в коллективе позволяет почувствовать собственную значимость: люди приходят к ним как к третейскому судье, плачутся в жилетку. Даже школьные учителя «играют» на детской агрессии. Исследование буллинга в школе показало, что многие из них делают вид, что не замечают этого явления, а на деле активно его используют: у них тишина в классе, все работают, потому что знают, что на задней парте сидит Иванов, который, если что, врежет по лбу. Однако по большому счету ­агрессия, особенно направленная против талантливых сотрудников, мешает работе. Если речь идет не о конвейерном производстве, работодателю выгодно иметь в коллективе ярких, творческих людей. Японцы, например, специально устраивают своего рода бюро рационализаторов и изобретателей и убеждают сотрудников, что «высовываться» полезно, что нужно проявлять себя, быть индивидуальностью. Так что руководителям, вместо того чтобы проводить тренинги по сплоченности, стоило бы разобраться, почему их подчиненные не сплочены. Можно ли сказать, что от скрытой агрессии страдает определенный тип людей? С одной стороны, это неагрессивные люди, которые не могут за себя постоять. Они часто оказываются козлами отпущения: те, кто их унижает, чувствуют единение друг с другом. С другой стороны, жертвами могут стать люди с высокой самооценкой, сильные, успешные — объекты зависти. Иногда они переоценивают собственные силы и ведут себя, с точки зрения менее удачливых товарищей, нагло и вызывающе. Противостоять агрессии они не могут, потому что нападают на них большой группой. То есть бороться с такими проявлениями агрессии, особенно в трудовом коллективе, бесполезно? Зачастую да. Можно, конечно, сделать вид, что ничего не происходит, но долго так не протянешь. В некоторых случаях проще уйти. Но, прежде чем уходить, нужно разобраться, почему на вас нападают. Может, ваши обидчики спелись и любой чужеродный элемент вызывает у них отторжение? Может, вы талантливее и они понимают это? Может, вы сами сплетник и нехороший человек? А может, вы всем навязываете свою дружбу или, наоборот, держитесь особняком? Нужно ответить для себя на этот вопрос, ведь жизнь показывает, что мы склонны вновь наступать на те же грабли. Как, по-вашему, можно снизить агрессию в обществе? Все начинается с воспитания, в первую очередь культурного. Человек должен понимать, что Федор Михайлович Достоевский, когда писал о Раскольникове, не призывал убивать старушек. В школах нужно учить коммуникации, чтобы дети умели слушать, понимать собеседника, чувствовать его настроение. Чтобы они научились ценить разнообразие культур и уважать чужие традиции, чтобы поняли, что никому нельзя навязывать свои принципы и идеалы, — иначе произойдет катастрофа. Необходимо также правильное патриотическое воспитание, исключающее шовинизм и допускающее ироническое отношение к себе и своей культуре. Самоирония и юмор очень важны для снятия агрессии. Человек, не обладающий чувством юмора, опасен для окружающих. Большую роль в становлении личности играет социализация. Раньше она проходила во дворе: дети общались с друзьями разного возраста, наблюдали за ними, учились у них. Сейчас мы по большому счету ­потеряли двор, и социализация проходит только в школе, с одноклассниками. Из-за этого дети не усваивают важных программ поведения и не знают, как поступать во многих жизненных ситуациях. Если говорить об агрессии, то это особенно опасно для девочек: у них нет социализации агрессии. Грубо говоря, их не учат драться. А ведь когда учишься драться, узнаешь ограничения, правила: до первой крови, лежачего не бить, двое в драку — третий отходит и т. д. Поэтому современные девочки часто оказываются агрессивнее мальчиков, они не понимают, что такое жестокость и насилие. Так что для них нужны специальные обучающие программы. Снизить уровень агрессии в обществе могут также СМИ, в частности телевидение. Известно, что просмотр фильмов, демонстрирующих насилие, «убивает» эмпатию и задает сценарность поведения. Поэтому необходимо понизить градус жестокости на телеканалах. В этом смысле показателен опыт США. В 1960—1970-е годы там больше 70 процентов экранного времени было отдано показу насилия. И только в 1980-е насилие было выдавлено на кабельные каналы. Этому способствовали раскрученные властью слушания в Конгрессе. Но поскольку в Америке работает механизм обратной связи, на кабельных каналах процент насилия также сокращается: зрители жалуются на засилье жестокости, и рекламодатели уходят с этих каналов. Очень важно, чтобы нечто подобное произошло и у нас. http://hbr-russia.ru/karera/lichnye-kachestva-i-navyki/a17243/
  15. Год идеологии — 2017 Александр Щипков Предновогодний разбор полетов – жанр популярный во всех СМИ и востребованный публикой. Принято оглядываться на прожитый год и оценивать его: что удалось, что не удалось, чего ожидали, как судьба распорядилась и чем сердце успокоилось. Скажу откровенно: этот жанр не очень люблю и предпочитаю разговоры не о прошлом, а о будущем. Просто потому что в отношении года грядущего у нас еще есть свобода выбора и возможность решать, как поступать. Поэтому я не стану говорить ни о блистательной победе Дональда Трампа над финансовой олигархией, ни о загадочном Brexit, ни о проблематичном «Турецком потоке», не буду начинать описание ушедшего года с исторической встречи в Гаванском аэропорту и заканчивать кончиной его не менее исторического хозяина. Вместо этого я предпочту обрисовать в общих чертах год 2017-й, грядущий. И первое, что надо сказать: этот год будет уникальным. Вполне возможно, что 2017-й станет началом общемировой перестройки, внешне напоминающей советскую перестройку – то есть началом сдвига мировоззренческой парадигмы современного общества. В этом случае наступающий год для всех, включая Россию, станет годом идеологии В последнее время русские политики начали открыто говорить о необходимости привести Конституцию России в соответствие с социально-политической реальностью. Высока вероятность того, что от идеологии статусного потребления и неолиберальной глобализации мир начнет двигаться в сторону новой модели существования. Такой модели, которая сочетала бы в себе более справедливую социальную политику, поддержанную духом традиции, традиционных ценностей. Что мы имеем на мировом уровне? Углубление общего кризиса и начало демонтажа прежней модели глобализации. На выборах начинают брать верх сторонники консервативной демократии. Есть некоторая надежда на то, что с новой американской администрацией (если, конечно, Трампу не готовят участь Кеннеди) удастся прийти к соглашению о разграничении сфер интересов, прекратить поддержку русофобии в Восточной Европе и на Украине, признать существование национальных интересов русских – «самого большого из разделенных народов», как сказал Владимир Путин два с половиной года назад в своей Крымской речи. Иными словами, нам предстоит попытка выйти из того сумеречного состояния, в котором мы находились много лет. Надеюсь, новое окно возможностей позволит, наконец, приступить к решению многих назревших проблем в 2017-м году. Можно рассматривать вероятные сценарии 2017-м года как проекцию общемировых тенденций. Но, во-первых, мы, как это часто бывает, реагируем на них с опозданием. А во-вторых, существуют и мощные внутренние факторы, которые будут определять идейный климат приближающегося года. Прежде всего, это грядущее 100-летие 1917-го года, который, хотим мы этого или нет, вскроет глубинные пласты национальной памяти. И здесь наша задача – выработать взвешенный и конструктивный подход к событиям, который бы не разделил, а собрал и мобилизовал нацию. Это тем более непросто, что с 1990-х годов и до недавнего времени мы находились в плену деструктивного подхода к данной теме. Конечно, события 1917-го года, начиная с Февраля, это национальная трагедия. Но она не дает права политически безответственным политикам требовать от общества принятия доктрины «коллективной вины», «коллективного покаяния», отказа от идеалов социальной справедливости и автоматического принятия каких-то политических императивов в рамках сегодняшнего дня. Те политики, которые выступают с такой программой, де факто призывают к гражданскому расколу. С ними консенсус невозможен, поскольку он может строиться только на прочном морально-нравственном фундаменте. Начиная разговор о 1917-м годе и его ближайших и отдаленных последствиях, важно соблюдать три условия, которые обеспечивают системный подход к событиям ХХ века Первое условие. Пришло время посмотреть на ХХ век с имеющейся и возрастающей временной дистанции и с учетом диалектики исторических процессов. Важна не только оценка конкретных деятелей и решений, но и вся социокультурная динамика, а также процессы формирования самосознания народа, которые шли и идут до сих пор под влиянием событий ХХ века. Это главный предмет разговора. Второе условие. События 1917 – 1990-х гг. следует рассматривать в контексте «большой» русско-европейской истории ХХ века, временная ось которой располагается между 1914-м и 2017-м годами, то есть в контексте мировых войн, имевших социально-расовый характер. Третье условие. В конечном счете, только общество в целом, а не отдельные группы и «клубы» по политическим интересам имеет право принимать легитимные социально значимые решения в рамках данной темы. Это, конечно же, не исключает наличия любых субъективно-личных взглядов на историю и свободы мнений по всем вопросам, связанным с темой ХХ века. Теперь зададим себе вопрос: что такое 1917 год? События 1917-го привели вначале к национальному предательству элит и верхушечному перевороту, а затем к гражданскому расколу и войне уже внутри самого общества, распавшегося на «красных» и «белых». Но мы не должны забывать о том, что и с той, и с другой стороны были представители части народа и, следовательно, война была братоубийственной с обеих сторон. Фактически мы имели в 1917 году аналог русской Смуты 1605-1612 годов, когда разные лагеря боролись друг с другом, а дело закончилось иностранной интервенцией. Разница заключается в том, что в 1917 году Смута не была вовремя остановлена общенародным консенсусом, как это удалось сделать во времена Минина и Пожарского. Успешная, но трагическая война 1941-45 гг. лишь частично, но не до конца выполнила эту роль. Новым этапом смуты стали события 1991-го года и распад СССР, в особенности его русско-славянского ядра. Поэтому хотя 1991-й год идеологически противопоставляется 1917-му, объективно он является его продолжением. Дело в том, что идеология становится «правильной» или «неправильной» только в контексте определенных исторических обстоятельств. «Неправильность» чаще всего означает антисистемность, деструктивность. Советская модель была демонтирована именно в тот момент, когда возникла вероятность ее очищения от большевистского нигилизма и коммунистического догматизма, вероятность перезаключения союзного договора на новых идеологических принципах. Демонтаж страны осуществили представители коммунистической элиты, вовремя сменившие политическую окраску – в ущерб народу, но в своих собственных интересах. Это позволило им переписать на себя и своих покровителей общенациональную собственность. Иными словами, в 1991-м году имело место такое же предательство элит, как и в Феврале 1917-го, когда дворянская верхушка предала монарха и народ и объективно расчистила дорогу большевизму Большевики победили в значительной степени потому, что сделали то, чего не смог или побоялся сделать царь – они опирались непосредственно на народ. На те самые 85%, о которых так много сегодня говорят. И убийство Николая Второго с его семьей, каким бы преступным оно ни было, все же было убийством скорее конкурента, нежели классового врага, что бы там ни писала большевистская пресса. Идеология используется субъектами власти как инструмент. Особенно ярко это видно в условиях цифрового общества. И если отбросить идеологические догмы, становится понятно, что у событий февраля 1917-го и августа 1991-го годов, несмотря на показательную, но малоубедительную смену флага, одна и та же внутренняя подоплека. Она связана с антинациональной политикой в корыстных интересах элит и не имеет ничего общего с социальной справедливостью. Главный итог событий гражданской войны ХХ века – это именно двойной разрыв национальной традиции. Разрыв семнадцатого года и разрыв девяносто первого осуществлялись людьми одного и того же склада, причем второй был прямым продолжением первого, и многолетние попытки идеологов и пропагандистов скрыть эту связь только ярче ее подчеркивают. К сожалению, вероятность предательства элит существует в России и сегодня. Она растет по мере углубления мирового кризиса и расшатывания российской экономики. Верх в этой ситуации возьмет тот, кто сможет опереться на народ, на те самые 85% «крымского консенсуса». Крымский консенсус в этом смысле важен, это шаг в верном направлении, шаг необходимый, но, к сожалению, недостаточный. Чтобы не утерять первоначальный импульс необходимо его продолжение. К счастью, есть обнадеживающие признаки Сегодня мы можем с удовлетворением констатировать, что русская гражданская война, продолжавшаяся в сфере идеологии на протяжении советского и постсоветского периодов, в 2014-м году завершилась. Завершилась она национальным примирением. Это произошло потому, что народу был брошен исторический вызов, на который пришлось ответить всем вместе. Принцип партийности уступил принципу солидарности. Основой примирения послужил Крымский консенсус. Освобождение Крыма, русское национальное и антифашистское интернациональное движения на Украине, сопротивление России политическому и экономическому давлению извне – все это создало закономерную ситуацию, когда бывшие «белые» и бывшие «красные» оказались перед лицом общего врага и встретили его плечом к плечу. Именно так, на пути общих испытаний, заканчиваются гражданские войны. Сегодня мы понимаем, что, несмотря на прежний исторический разрыв, у нас одна традиция и одни ценности. И как минувший разрыв был историческим поражением для обеих сторон, так сейчас мы можем говорить об общей победе. Все это, разумеется, не отменяет ответственности конкретных лиц за конкретные деяния, совершенные в советское время – в частности, за неправосудные политические приговоры и классовые чистки. Но это именно личная, а не коллективная ответственность. И она не накладывает на наших современников никаких дополнительных исторических обязательств. Мы осуждаем конкретных виновников, но мы не осуждаем ту или иную сторону конфликта. Главный вопрос: что делать дальше? Важно признать, что принцип личной, а не коллективной ответственности есть залог прочности в деле национального примирения и преодоления разрывов национальной традиции Если говорить об исторических последствиях событий ХХ века, то первое, что необходимо учесть – это неправомерность выделения «малой истории России» (1917-1991) из контекста «большой истории» (1914-2014) как нашей страны, так и всего мира. При этом нет и не может быть никаких «априорных» ответов на трудные вопросы. Такие ответы действительны только в рамках общенационального консенсуса. Тем не менее, уже можно высказать некоторые предварительные соображения, которые не дают готовых ответов, но служат поводом для размышлений в рамках общественной дискуссии. Необходимо объективное исследование исторического периода с 1914-го по 2017-й год, его истоков и предпосылок с учетом как мирового контекста ХХ века, так и современности. Нуждается в серьезном переосмыслении идеология Февраля 1917-го года, носители которой разрушили государство, объективно открыв дорогу большевизму. Февраль и Октябрь 1917 г. необходимо рассматривать как два этапа одного исторического явления. Нельзя исключать события, происходившие в ХХ веке в России, из общемирового контекста, как нельзя и рассматривать их отдельно от современных исторических вызовов. В частности, надо учитывать, что коммунизм ХХ века имеет не российское происхождение, он связан с идеологией радикального модерна и антидемократической идеей неограниченных социальных экспериментов, характерных для либерального мировоззрения. Необходимо избавить общество от мифа «коллективной вины» и исторического алармизма, которые нередко используются, чтобы заставить людей отречься от идеи социального государства и от плодов Победы 1945-го года. Автор идеи социального государства не Сталин, а этническая война 1941-45 гг. была развязана не против «коммунистического режима», а против русских и дружественных нам народов, причем эта война получила продолжение в 2014-го году на Украине. ХХ век отмечен этническими чистками и военным террором в отношении ряда наций, включая русскую, которые сопровождали как Первую, так и Вторую мировые войны Все это привело к страданиям людей, многочисленным жертвам, к исходу или изгнанию соотечественников за пределы Родины, а также к искусственному разделению единого русского народа и искусственной дерусификации православного населения. Необходимо признать русских и дружественные им народы жертвами не только революционной (гражданской), но также этнической и социально-расовой войн. Необходима юридическая оценка геноцида русского народа и дружественных ему народов в XX и в XXI веках. Если идеологию классовой ненависти к концу столетия удалось преодолеть, то идеология расизма получила продолжение и развитие в ХХI веке, как в старых, так и в новых формах. Идеи коммунизма и классовой войны сегодня уже не представляют непосредственной опасности, поскольку они не определяют идеологический мейнстрим и интеллектуальную атмосферу нашего времени. Тогда как идеи неонацизма, культурного и цивилизационного превосходства, социал-расима до сих пор считаются приемлемыми и официально одобряются некоторыми политическими элитами. С этим положением мы не вправе мириться и обязаны ему противостоять. Я думаю, что 2017-й год станет переломным: национальная история перестанет быть яблоком раздора и станет одной из основ гражданского консенсуса. Идеология этого консенсуса складывается на наших глазах. Ее присутствие ощущается в общественной атмосфере, но она еще не сформулирована. Менее чем через год мы, уверен, сами ответим на давно поставленный вопрос. https://um.plus/2016/12/20/ideology/
  16. Версия для печати Добавить в избранное Обсудить на форуме Верующие стали главным раздражителем для российских власти и общества Об авторе: Роман Николаевич Лункин – руководитель Центра по изучению проблем религии и общества Института Европы РАН. Совет безопасности подключился к формированию политики в области религии. Фото с официального сайта президента РФ Самым логичным и закономерным следствием реставрации советских стереотипов в России в последнее десятилетие стало изменение отношения к религии. Массовый интерес к вере в 1990-е годы должен был смениться охлаждением и спадом, что и произошло. Но мало кто мог предположить, что в обществе в итоге сложится совершенно необычное сознание, построенное на отрицании религии. Как это могло произойти в стране, которая пережила атеистические репрессии и миссионерский бум после распада СССР? Социолог Дмитрий Фурман еще в 2007 году в книге «Новые Церкви, старые верующие, старые Церкви, новые верующие» писал о том, что в стране слишком велик разрыв между официально навязываемой идеологией «традиционных религий» и невежеством населения в сфере практической религиозности. Потенциальные конфликты, заложенные этой ситуацией, в настоящее время становятся реальностью. Конфликт с институциональным православием – с РПЦ – приобрел странные формы, поскольку рост влияния Церкви все нулевые и 10-е годы происходил по возрастающей, особенно с приходом патриарха Кирилла. Верующих – в смысле членов Церкви – действительно становится больше, обновляется состав приходов, но рост почти в тысячу общин в год при нынешнем патриархе (с 11 тыс. в 2009 году до 16 тыс. в текущем году) был бы невозможен без жесткого административного вмешательства. В России не возникает автоматически столько православных общин со своими активистами, тогда как стремление власти поддерживать РПЦ и мнение ее лидеров на государственном уровне растет. Конфликт с инаковерующими стал постоянным и значительно усилился в связи с антизападными настроениями, страхом перед радикализмом на религиозной почве. Однако у ведущейся с завидным постоянством борьбы с неведомыми «сектантами» один источник – неудовлетворенность собственной «традиционной» религией (конечно, прежде всего православием) и отсутствие знаний о ней. Отсюда беспокойство о том, что кто-то еще соберет больше денег, будет успешнее в привлечении людей, современнее и добрее, будет вести социальную работу и даже проповедовать. Вряд ли сенатор Елена Мизулина, которая выступила 17 ноября с.г. с предложением законодательно закрепить понятие «деструктивная секта», смогла бы объяснить, кого и за что она хочет наказать с правовых позиций, но она уверена в том, что кого-то наказать надо. В Госдуме РФ есть группа депутатов по защите христианских ценностей, которая беспокоится не о проповеди Христа и 10 заповедей, но также о «сектах». Фактически руководство РПЦ не знает, что делать со стихийным общественным протестом, учитывая, что он приобретает порой довольно абсурдные формы. Люди, которые называют себя православными, выступают против строительства храмов, но столь эмоциональные пикеты против новых церквей так же неразумны, как и массовые задержания противников РПЦ (в ноябре-декабре с.г. прошли обыски и аресты активистов протеста против строительства православного храма в парке «Торфянка»). Скандалы вокруг оперы «Тангейзер» в Новосибирске в 2015 году, рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» в Омске минувшей осенью и им подобные показали, что общество не понимает, почему верующим неприятно видеть Иисуса Христа в экстравагантных образах. Представителям власти ничего не остается, как поддерживать монолитную конструкцию идеологии «традиционных религий» во что бы то ни стало. Чиновники и политики не хотят признавать свои ошибки и ссориться с православными активистами. Единственный выход, который нашло государство, – объявить всю религиозную сферу потенциально опасной. В Доктрине информационной безопасности России (утверждена указом президента РФ 5 декабря с.г.) закреплено положение о том, что религиозные организации могут использоваться спецслужбами «отдельных государств средств оказания информационно-психологического воздействия, направленного на дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации в различных регионах мира и приводящего к подрыву суверенитета и нарушению территориальной целостности других государств… Наращивается информационное воздействие на население России, в первую очередь на молодежь, в целях размывания традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (III. 12). Ранее только Концепция национальной безопасности РФ 2000 года провозглашала необходимость противодействия иностранным миссионерам и «культурно-религиозной экспансии на территорию России со стороны других государств». В «Пособии для работников органов исполнительной власти и правоохранительных органов по вопросам взаимодействия государства и религиозных организаций» (разработано ФАДН России, МВД России и Минюстом России 28 ноября с.г.) отмечается, что усвоение иных религий для граждан вредно, а православие не отрывает человека от коллектива, хоть и может вызвать «психологическое напряжение». Наконец, законодательные нововведения, ставшие частью так называемого «пакета Яровой» от 6 июля с.г., привнесли максимально широкие основания для привлечения верующих к ответственности за миссионерство (до 50 тыс. руб. штрафа для граждан, до 1 млн – для организаций). Этот закон затронул всех: за период с 20 июля, когда он вступил в силу, до настоящего момента зарегистрировано более 20 судебных дел. Оштрафовали пастора в Марий Эл за выступление на празднике в деревне, евангелиста из США в Орле за то, что приглашал людей в свою квартиру читать Библию, гражданку Украины в Кемерове за то, что выступила во время богослужения, баптистов в Ноябрьске и в Оренбургской области за организацию детских площадок и т.п. (в большинстве случаев видеосъемку «преступлений» производили сотрудники ФСБ). Прямым следствием «закона Яровой» стало привлечение иностранцев за нарушение визового режима, если они принимали участие в богослужении какой-либо Церкви. Чиновники на местах в массовом порядке стали принуждать религиозные группы регистрироваться или уведомлять о своем существовании, хотя закон не обязывает их это делать (в Севастополе ответственный за отношения с религиозными организациями чиновник в интервью автору этой статьи заявил, что если группа не соглашается, то власть «находит рычаги», обращаясь в силовые структуры). Произвол по отношению к одним (нетрадиционным) и при этом равнодушие к реальным интересам других (традиционных) – это сама по себе опасная политика, лишь внешне похожая на поддержание баланса интересов большинства и меньшинства. Большая ошибка чиновников и спецслужб состоит в убеждении, что неправославные не могут развиваться сами по себе, без зарубежной помощи. Помимо приходов РПЦ в России растут в основном мусульманские и протестантские общины (в стране до 10 тыс. общин каждой из религий), но они скрывают более половины своих групп от органов юстиции, так как этому их научила жизнь (строгая отчетность, проверки). Но даже и в такой ситуации религиозные объединения могут существовать, а политика рано или поздно привела бы к либерализации и законодательства, и реальной политики в регионах (что уже происходит на Северо-Западе, на Дальнем Востоке и в Сибири). Но есть фактор, который не позволяет ждать еще одно или два десятилетия. Это угроза экстремизма на религиозной почве. Современное отношение государства к религии делает власть слепой и бессмысленно жестокой в сфере борьбы с религиозными радикалами (это не экстремисты, но фундаменталисты по убеждениям) и с нетрадиционными верующими. Законодательство запугивает даже законопослушных верующих и их движения. С конца нулевых годов региональную религиозную политику стали на практике осуществлять силовые структуры, а не исполнительная власть. В связи с этим произошел переворот в политической сфере: Конституция и Закон о свободе совести перестали действовать, а чиновники на местах, даже добросовестные, вынуждены игнорировать всех неправославных (о чем не раз заявляли в интервью автору статьи). Полиция и сотрудники спецслужб не видят оттенков разных течений, их особенностей, не понимают сетевого характера современной религиозности, психологии фундаменталистов, находясь в поисках потенциальной угрозы. В какой-то мере силовые структуры так и должны себя вести в любом государстве, которое заботится о своей безопасности. Но отдавать им в руки все отношения с религиозными объединениями в регионах и подстраивать под их страхи законодательство – это путь к новым непредсказуемым конфликтам. http://www.ng.ru/ng_religii/2016-12-21/5_412_doctrina.html
  17. 8 апреля 2016, 14:17 Терроризм также далек от истинной религии, как Бог от сатаны. Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». Сегодня Zakon.kz завершает с ним серию интервью на тему: информационная война и терроризм. - Как вы думаете, Руслан Самарханович, являются ли СМИ четвертой властью и каков их потенциал в борьбе и профилактике с терроризмом и религиозным экстремизмом? - На мой взгляд, СМИ не четвертая власть, а первая. СМИ - это инструмент бесструктурного управления обществом, власть без официальной вывески. Не случайно главный пропагандист третьего рейха доктор Геббельс утверждал, что одно толковое журналистское перо может быть эффективнее корпуса дипломатов и бронетанковых дивизий. По данным Министерства по инвестициям и развитию в Казахстане на начало 2015 года действовали 2695 СМИ. Безусловно, это мощная сила, способная серьезно влиять на массовое сознание, в том числе в вопросах религии, поэтому журналистам при освещении данных вопросов следует соблюдать профессиональную этику и политкорректность. К сожалению, во время ряда терактов, имевших место в Казахстане в 2011-2012 годах некоторые журналисты в погоне за сенсацией вольно или невольно способствовали нагнетанию атмосферы страха и паники в обществе. Достаточно вспомнить заголовки «Кровавая бойня в Шубарши...», «Рэмбо из Тараза» и другие. Нам нельзя забывать, что информационные провокации могут стать катализатором протестных настроений вплоть до проявлений терроризма. Помните, несколько лет назад были марши протеста мусульман в разных странах, в том числе в Европе и Америке. Эти события широко освещались мировыми новостными агентствами. Поводом к протестным шествиям послужил показ по телевидению фильма режиссера Накула Басили «Невинность мусульман», где Пророк Мухаммед был представлен как человек жестокий, алчный, бездуховный. То есть были оскорблены религиозные чувства мусульман. Это привело не только к маршам протеста, но, к сожалению, и к погромам в некоторых странах посольств США и Израиля, повлекшим гибель дипломатов. Не исключено, что в толпе были провокаторы. Или вспомним заочный смертный приговор, вынесенный лидером иранской революции Айтоллой Хомейни 14 февраля 1989 года автору так называемых сатанинских стихов Салману Рушди. В его сборнике также было усмотрено оскорбление образа Пророка и дискредитация ислама в целом. Салман Рушди до сих пор вынужден скрываться в изгнании, опасаясь возмездия. Долгие годы его безопасность обеспечивала английская разведка. Или трагедия в Париже, когда карикатуры на Пророка в журнале «Шарли Эбдо» спровоцировали теракт. Недавно была озвучена информация, что незадолго до этих событий у журнала сменились хозяева, его выкупили представители семьи Ротшильдов, владельцы многих мировых масс-медиа. Очевидно, определенным глобальным управленческим центрам выгодно провоцировать людей, считающих себя последователями ислама, на крайние формы поведения, которые, согласно определению, и являются экстремизмом, а в насильственной форме – терроризмом. - В западных СМИ все чаще муссируется термин «исламский терроризм». Значит, исламофобия – тоже продукт информационной войны? - Термин «исламский терроризм» - своеобразный информационный фантом, модный информационный тренд, который появился в информационном поле сравнительно недавно, лет через тридцать после военных действий СССР в Афганистане, когда США стали демонстрировать свою активность в борьбе с Аль-Каидой. Например, газета «Кристиан сайнс монитор», принадлежащая религиозной организации «Первая церковь Христа», пишет: «Довольно странно, что никто иной, как западные спецслужбы первые ввели в обиход такие термины, как «Аль-Каида», «джихадизм». Целью исламофобии является демонизация мусульман в глазах мирового сообщества, профанация ислама как религии мира, и, соответственно, дискредитация Корана как доктрины. Давайте задумаемся: сегодня в мире насчитывается 1570 миллионов мусульман, из них лишь мизерный процент, примерно 0,001% вовлечены в структуры международного терроризма. Однако мировые СМИ различными информационными приемами пытаются создать впечатление о причастности всех мусульман к насилию и терроризму. Проще говоря, раздувают из мухи слона. Как заметил турецкий мыслитель Гюлен, «мусульманин не может быть террористом, а террорист не может быть мусульманином». В разнообразном арсенале приемов информационной войны часто используется прием умалчивания. Это когда активно распространяется один аспект информации, но в то же время другой аспект умалчивается. Именно этот прием умело применяется ведущими мировыми СМИ. - Какую информацию, по-вашему, умалчивают западные СМИ? - К примеру, пытаются внушить, что терроризм – это порождение ислама и при этом умалчивают, что терроризм существовал задолго до возникновения религии ислам, а с его появлением далеко не всегда терроризм имел отношение к мусульманам. Вот смотрите. Первыми в истории человечества террористами, еще за несколько веков до возникновения ислама, были зилоты в Иудее (1 век от Рождества Христова) - борцы за чистоту веры. Они осуществляли террор против римлян – язычников и их пособников. И лишь спустя шесть веков, с возникновением ислама, появились другие борцы за чистоту веры - хариджиты, которые во времена правления Али убивали его сторонников, объявляя их вероотступниками. Также задолго до появления ислама, с 1 по V век н.э. на территории, занимаемой современным Израилем, террор практиковали викарии. Они боролись против римлян за автономии своих провинций. Древняя Спарта контролировала территорию Греции за счет регулярного террора против илотов – древнегреческих крестьян. В истории Древнего Рима одно из первых упоминаний о государственном терроре связывают с именем диктатора Луция Корнелия Суллы, который утвердил «проскрипции» - списки лиц, объявленных вне закона на территории Римской империи. Любой гражданин Рима, убивший указанного в «черном списке» человека, получал половину имущества убитого. В 12-13 веках возникла, по сути, террористическая концепция «монархомахия»: на фоне борьбы Рима с королевскими династиями Европы религиозные авторитеты католической церкви обосновали правомочность убивать монархов подданными. Робеспьер (настоящее имя Рабат) - лидер Великой Французской революции санкционировал массовый террор. Якобинцы первыми ввели в оборот термин «террор» и сами с гордостью называли себя террористами. В ответ последовал террор жирондистов. Так, в июле 1793 года французская аристократка Шарлотта Корде заколола кинжалом члена Конвента, председателя Якобинского клуба Жана Поля Марата. В 1820 году в Италии на Сицилии зародилась мафия для борьбы с монархией Бурбонов. Одновременно на юге страны возникло тайное братство карбонариев. В России члены террористической организация анархистов «Народная воля», сторонники Михаила Бакунина и Сергея Нечаева 1 марта 1881 года убили царя Александра II. Революционерка Вера Засулич также объявила террор в качестве основного метода политической борьбы. Продолжить? Если говорить о современном терроризме, где так же не было участия мусульман, то это баски в Испании, это Ирландия – Ольстер, противостояние католиков и протестантов, террористическая ирландская организация (ИРА). Это «красные бригады» в Европе, взрывы в метро в Италии в 70-е годы, похищение и убийство премьер-министра Альдо Моро. За этим стояла подпольная группа «Гладиус» в составе масонской организации Ложа Пи-2. Это лишь некоторые исторические факты терроризма, о которых «забывают» и умалчивают ведущие западные СМИ. Однако при этом ими активно муссируется тема «исламского терроризма», в общественное сознание внедряется исламофобия. Между тем, ислам - это интегральная форма монотеизма, то есть доктрина, вобравшая в себя и синтезировавшая все передовое из других религиозных концепций и традиций. Но при этом ислам – это религия, а не политическая идеология, и необходимо различать эти понятия. Итак, Cui prodest? Кому выгодно дискредитировать Коран и ислам? Выгодно ли это мусульманам? Нет! Ведь терроризм, с которым хотят связать ислам и мусульман, ничего не дает ни исламу, ни мусульманам. - Кому тогда мешает ислам? - А давайте посмотрим, в каких регионах активно проявляется терроризм? Ответ очевиден - в регионах, богатых углеводородными и иными ресурсами. Это Латинская Америка, Персидский залив, Ближний и Средний Восток, Центральная Азия. В чем тогда вина мусульман, о которой постоянно твердят зарубежные СМИ, спросите вы. А в том, что они преимущественно расселены в зонах, богатых углеводородными и другими стратегическими ресурсами. Как в басне Крылова, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Цель глобальных управленческих центров очевидна - ограничить доступ конкурентам к богатым ресурсами регионам через создание «управляемого хаоса» чужими руками. Доктрина «управляемого хаоса» - это разработка «Ренд Корпорейшн» – мозгового центра разведки ВС США. Что касается Ближнего Востока и Центральной Азии, то здесь реализуется доктрина адмирала Альфреда Мэхэна. Ее суть – в доминировании морской цивилизации над сухопутными цивилизациями, а стратегия заключается в обеспечении контроля над регионами, обладающими большими запасами стратегических ресурсов и отсечении от них главных конкурентов путем создания, так называемого, пояса нестабильности через организацию «управляемого хаоса» чужими руками. Например, сегодня руками многочисленных враждующих между собой мусульманских группировок на Ближнем Востоке лишен доступа к нефти Китай, который получал здесь 60 процентов нефти от своих экспортных контрактов. - А какие сценарии разрабатываются непосредственно в нашем регионе - Центральной Азии? - В Центральной Азии, так называемый, пояс нестабильности предполагается организовать по оси: Афганистан – Таджикистан – Туркмения – Кыргызстан – Казахстан - Синьцзян. Не случайно у границ Туркменистана и Таджикистана дислоцируются боевики «исламского интернационала», прибывшие из зоны Вазиристана и Афганистана. Известно, что некоторые из них присягнули лидерам ДАИШ. Порядка 30 процентов нефти, получаемой Китаем, составляет каспийская нефть, то есть иранская и наша казахстанская нефть. К тому же Казахстан, наряду с нефтью и газом, обладает целой палитрой полезных ископаемых. И кому-то это не дает покоя. Соответственно, следуя той же логике, не нужно исключать возможности попыток реализовать аналогичные сценарии чужими руками, а именно руками «спящих террористических ячеек» и в нашем регионе. При этом геополитические интересы по вытеснению конкурента - Китая из нефтеносной зоны в целях их маскировки, как и в других регионах прикрываются псевдоисламской фразеологией. - С какими источниками и партнерами работают в основном казахстанские информационно-разъяснительные группы для профилактики религиозного экстремизма и терроризма? - В своей деятельности они главным образом опираются на Комитет по делам религий Министерства культуры и спорта, который постоянно проводит различные конференции, семинары-тренинги, выпускает разнообразную методическую литературу, видеопродукцию и так далее. Также сотрудничают с республиканским общественным объединением «Ветераны органов КНБ РК», с председателем которого Бекназаровым Кенжебулатом нас связывает давний творческий союз по созданию цикла документальных фильмов «Незримый фронт». За плечами каждого из ветеранов - богатейший практический опыт в вопросах противодействия угрозам, о которых мы сегодня говорим, и это для нас большая помощь. - Итак, резюмируя сказанное: что должна знать наша молодежь о религиозно-мотивированном терроризме? - Геополитическую подоплеку данного процесса. Сегодня международный терроризм превратился в удобную дезинформационную вывеску для реализации определенными силами своих бизнес интересов. За каждым актом террора стоит банковский чек. Терроризм также далек от истинной религии, как Бог от сатаны. Говоря словами турецкого философа Харуна Яхья (Аднан Октар), «терроризм не что иное, как сатанинский ритуал кровопролития». Торгын Нурсеитова Публикация в "Закон KZ" № 3 от 2016 г.
  18. Руслан Иржанов: Кому выгодно растлевать, развращать молодежь... 6 апреля 2016, 17:03 Сегодня мы все автоматически становимся участниками глобальной информационной войны. Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». Сегодня мы с ним начинаем на портале Zakon.kz серию интервью на тему: информационная война и терроризм, профилактика угроз. - Руслан Самарханович, учитывая вашу деятельность, вы тоже в каком-то роде являетесь участником информационного процесса, который многие эксперты называют сегодня информационно-психологической войной. Как вы думаете, действительно ли современный глобальный информационный процесс приобретает признаки и характеристики войны или здесь краски несколько сгущены? - Вы знаете, в голливудском фильме «Последний самурай» есть эпизод, в котором враги самурайского сословия – представители нарождающегося класса японской буржуазии взяли в плен молодого самурая. Его ставят на колени и обрезают ему косичку. При этом у юноши по щекам потекли слезы. Выражаясь на лексиконе самураев, он «потерял лицо», то есть проявил недопустимую для воина реакцию. Но для понимания всей драматичности этой ситуации необходимо знать, что косички издревле считались у самураев одним из символов их воинской доблести - как часть боевого костюма или, например, как самурайский меч. Поэтому обрезать самураю косичку означало нанести ему смертельное оскорбление. Думаю, уместно рассказать и о случае, который произошел в средневековой Японии. Однажды в среде самурайского сословия распространилась информация о том, что готовится к подписанию указ императора, согласно которому самураев обяжут обрезать свои косички. Новость вызвала возмущение в воинском сословии и самураи решили выразить свой протест против намерения императора. При этом соблюдая принципы кодекса чести «Бусидо», главным из которых была преданность правителю, самураи не могли позволить своему возмущению вылиться, например, в акцию неповиновения или организацию восстания. Поэтому форму протеста выбрали в чисто самурайской традиции: три тысячи отборных воинов из древних прославленных родов вышли на площадь перед дворцом императора и совершили... массовый обряд «сеппуку», то есть сделали себе харакири. Позже выяснилось, что никакой указ об обрезании самурайских косичек с императором вообще не обсуждался. Мало того, во дворце впервые об этом слышали! - К чему вы это? - Эта история - яркое свидетельство эффективности внедрения дезинформации в определенную среду в форме слухов и целенаправленного информационного воздействия на конкретную социальную группу. Мы видим, что с помощью грамотно проведенной информационной операции, без применения дорогостоящих военных действий и средств, была осуществлена своеобразная террористическая акция - физическое уничтожение (а в данном случае – самоуничтожение) цвета самурайского войска. Организаторами этой дезинформации достигнута важная военно-политическая цель – ослабление политического влияния в стране самурайского сословия. В качестве другого исторического примера информационной манипуляции сознанием и поведением социальных групп можно вспомнить события 1825 года в Петербурге. Тогда офицеры – «декабристы» вывели вооруженных солдат из казарм на Сенатскую площадь, призывая их бороться за Конституцию, которая обеспечит лучшую жизнь. После подавления восстания, выяснилось, что среди солдат, в основной массе вчерашних неграмотных крестьян, распространился слух, что «Конституция» - это жена брата царя Константина. И они взяли в руки оружие, чтобы свергнуть царя, а вместо него посадить на престол «Конституцию», которая, по их ожиданиям, была бы справедливой правительницей и удовлетворила бы чаяния солдат и крестьян. - То есть методы и приемы деструктивного информационного воздействия на массовое сознание в прошлом широко применялись? - Это однозначно. Нам необходимо донести до наших граждан, особенно молодежи, знания о том, что информационная война велась с древнейших времен, и сегодня важно иметь представление о методах и приемах информационных агрессий, опыт которых накоплен на протяжении столетий. Это позволит выработать определенные защитные алгоритмы. Не зря же говорят, новое - хорошо забытое старое. Военным историкам, например, известны наставления древнекитайского полководца Сунь-цзы, жившего еще 2,5 тысячи лет назад, в V1 веке до нашей эры. В своем трактате «Искусство войны» он посвятил специальный раздел приемам и методам информационно-психологического воздействия на армию и население противника. Подобные же инструкции по разложению чиновничьего аппарата противника содержатся и в трактате «Шесть секретных учений» средневекового китайского военного стратега Тай-Гуна, слывшего непобедимым полководцем. В древнем трактате японских шпионов «Ниндзюцу» («Искусство быть невидимым») наряду с методиками индивидуальной боевой подготовки лазутчиков существовал целый раздел, посвященный проведению тайных информационно-психологических операций, в том числе по дезинформации противника. Эти акции эффективно проводились ими в условиях вражды княжеств в раздробленной феодальной Японии. Есть и другие исторические свидетельства использования информации в качестве инструмента политического влияния. Допустим, в трудах античных историков Плутарха и Геродота сообщается, что правители древних государств, таких как Аккад, Шумер, Вавилон, Ассирия, Древний Египет, Древний Рим, античная Греция обладали тайными знаниями о методах воздействия на массовое сознание. Еще древнегреческий историк Фукидид говорил: «Если хотите кого-то сокрушить, то сначала сокрушите его разум». - Что вы можете сказать о слухах и политических мифах, умело внедряемых в ту или иную среду? - Это является одним из серьезных инструментов информационно-психологического воздействия на армию и население противника. Если коснуться истории нашего региона, то есть свидетельства китайских и европейских летописцев о том, что Чингизхан активно использовал технологию формирования и распространения слухов. Он использовал их как секретное оружие по воздействию на массовое сознание в тех странах, которые он намеревался покорить. Задолго до военного вторжения монголов, ими через торговцев, дервишей и лазутчиков распространялись среди населения противника упорные слухи о непобедимости войск Чингизхана, о жестокости и кровожадности его воинов, о бессмысленности сопротивления их натиску, о наличии у монголов нового секретного оружия и т.д. Эта информационная обработка противника имела своей целью внедрить страх и даже панику в ряды противника, деморализовать армию и население, ослабить боевой дух и волю к сопротивлению. И во многих случаях это срабатывало безотказно. Можно привести пример из современной истории - в фашистской Германии в пропагандистском ведомстве доктора Геббельса работали особые организации, известные под названием «Контора Шварц ван Берка» и «Контора Бёмера», которые занимались разработкой слухов - «пропаганды шепотом». После второй мировой войны многие разработки фашистских специалистов по воздействию на массовое сознание попали в руки американцев и получили свое дальнейшее развитие. Если говорить о таком инструменте политического влияния как слухи и политические мифы, то в американской политической разведке сформировалась даже специальная дисциплина под названием «кудетология» - наука о распространении слухов. - Чем отличаются цели и методы традиционных войн от информационно-психологических? - Хороший вопрос. Я вам скажу, военные историки подсчитали, что за пять тысяч лет описанной истории человечества на нашей планете произошло около 15 000 войн, в которых погибли 3,5 млрд. человек. При этом абсолютный мир был всего 292 года. С усовершенствованием вооружения наблюдалась следующая динамика гибели людей в войнах: в 18 веке - 4,4 млн., в 19 - 8,3 млн, в 20 - 98,8 млн. человек. Так вот, если в традиционных войнах были периоды перемирия, то в информационных войнах перерыва не было никогда. Если в традиционных войнах количество жертв поддается статистике, то в информационно-психологических это сделать невозможно, так как эти войны ведутся скрытыми, латентными методами и основной удар направлен на духовную сферу человека, его разум, психику, мировоззрение, менталитет. Неслучайно американские эксперты Экклиз, Сомерз считают информационно-психологическое воздействие оружием, не уступающим по силе ядерному вооружению и предлагают называть инструменты информационного воздействия оружием массового разрушения. Если в традиционных войнах враг очевиден, то при информационно-психологических войнах как минимум нужно, чтобы народ осознал сам факт ведения против него войны. То есть сегодня, в ХХI веке, необходимо в корне изменить представление о войне и перестать думать, что война – это когда воюют, а мир – это когда не воюют. Современная информационно-психологическая война как система ведется скрытыми методами так называемого культурного сотрудничества, имеющего своей целью нивелировать традиционные культурные ценности и незаметно подменить их чужими. Показательна в этом отношении стратегия, озвученная еще в 1945 году будущим директором ЦРУ Алленом Даллесом. На секретном совещании он озвучил программу по организации информационно-психологической войны, направленной на развал СССР. Вот фрагмент его речи: «Война скоро закончится. Все успокоится, уляжется. Но сознание людей способно к изменению. И мы бросим все силы, все ресурсы, все имеющееся у нас золото на эту работу. Посеяв там (в Советском Союзе) хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем единомышленников… Найдем союзников – помощников в самой России. …Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности… В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху… Мы будем незаметно, но активно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель… Честность и порядочность будут осмеиваться и превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов…, - все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. Будем искажать и уничтожать основы морали. Всегда будем делать главную ставку на молодежь. Станем растлевать, развращать ее…». - Это та самая программа, которая получила название «План Даллеса»? - Верно. И эта программа легла в основу «Директивы 18/1» специальных служб США по организации информационной агрессии против СССР в форме «культурного сотрудничества». Неслучайно Махатма Ганди говорил: «Я хочу, чтобы в моем доме были открытые окна и дули ветры всех культур, но я не хочу, чтоб этот ветер сбивал меня с пути». Советский разведчик Леонов в книге «Лихолетье – секретные миссии» вспоминает, что из окружения президента США Никсона поступила информация о его мнении на секретном совещании в Белом доме: «Лучше 1 доллар вложить в пропаганду, чем 10 долларов – в ядерное оружие». С тех пор бюджет информационных структур США вырос до астрономических размеров. Информационная война – не спонтанный процесс, она проводится на основе четких планов и программ. Сегодня уже можно назвать и другие секретные проекты Запада, направленные на организацию информационно-психологического воздействия на население стран СНГ. - Например? - Например, операция ЦРУ «Дропшот» - план широкомасшатбной информационно-психологической войны против СССР и стран социалистического блока. Гарвардский проект 1948 года – расчленение СССР и контроль мелких государственных образований по принципу «разделяй и властвуй». План директора ЦРУ Уильяма Кейси - 6 пунктов по развалу СССР. Хьюстонский проект, предполагающий, в том числе, геноцид славянских народов путем втягивания братских народов в военный конфликт и «управляемый экономический хаос». Есть и другие геополитические проекты информационного влияния. Но все эти программы объединяет одно: фокус группой информационно-психологических агрессий в них определена молодежь. Цель - ее морально-психологическое разложение. Один из авторов Хьюстонского проекта Збигнев Бжезинский, апологет «холодной войны», автор книги «Великая шахматная доска» наставляет: «Разложите молодежь – и вы завоюете любую нацию». Хочу особо сказать, что современная информационно-психологическая война имеет несколько аспектов: идеологический, организационно-правовой, технический и другие. Имея сегодня доступ к телевидению, интернету, мобильной связи, мы автоматически становимся субъектами и объектами глобальной информационной войны. Поэтому нам необходимо знать ее исторические традиции и современные алгоритмы. Важно учиться мыслить глобально, чтобы действовать локально. Идею может победить только другая идея. Безусловно, это очень сложная задача – эффективно противостоять хорошо организованным и скрытым информационным агрессиям, но, как говорил Чегевара, давайте будем реалистами и совершим невозможное.. Торгын Нурсеитова (продолжение следует) http://www.zakon.kz/4785209-ruslan-irzhanov-komu-i-dlja-chego.html
  19. РУСЛАН ИРЖАНОВ: ТЕРРОРИСТ ОПАСЕН. НО ЕЩЕ БОЛЬШЕ ОПАСЕН ТОТ, КТО СУМЕЛ УБЕДИТЬ ЕГО ВЗЯТЬ В РУКИ ОРУЖИЕ Руслан Иржанов - директор Образовательно-культурного центра «Бiлiм», эксперт республиканской информационно-разъяснительной группы Комитета по делам религий МКИС РК, режиссер документального кино, член Союза кинематографистов Казахстана, автор документальных книг и фильмов цикла «Незримый фронт». (Интервью из серии "Информационная война и терроризм") - Используются ли политические мифы и слухи для воздействия на массовое сознание и поведение социальных групп в наше время? - Как я уже сказал в предыдущем интервью, существует специальная дисциплина политической разведки – кудетология – прикладная наука формирования и распространения слухов и в ней имеются три основных параметра: скорость распространения слухов, коэффициент искажения слухов и ареал охвата населения слухами, так называемая вселенная слухов. И конечно, подобная технология внедрения и распространения деструктивных и агрессивных слухов, способных взбудоражить общественное мнение, вызвать панику среди населения, применяются деструктивными силами и сегодня. Более того, их воздействие неизмеримо возросло благодаря телевидению, интернету и мобильной связи. Если говорить о Казахстане, то достаточно вспомнить, как в 2011 году в Шымкенте накануне религиозного праздника Курбан айт были распространены слухи, что детей будут похищать и принесить в жертву. Если помните, эти слухи сильно взбудоражили местное население и вызвали панический страх. Родители даже боялись отпускать детей в школу, а некоторые телеканалы растиражировали эту негативную информацию в своих новостях. Подобные слухи – приемы информационного воздействия, они целенаправлено применяются тайными информационными агрессорами, заинтересованными в дестабилизации обстановки в нашей стране. - Это называется информационный терроризм? - Совершенно верно, и он имеет своей целью разжигание межэтнической и межконфессиональной розни, внедрение социального нигилизма и подрыв авторитета власти. Или другой пример. В Алматы в феврале 2014 года - через неделю после девальвации - в WhatsApp распространилась информация, что якобы обанкротились три казахстанских банка - Банк Центр Кредит, Альянс Банк и Kaspi Bank. Это вызвало бурную реакцию со стороны вкладчиков, они начали спешно снимать свои сбережения со счетов этих банков. В считанные дни этот ажиотаж перекинулся на другие наши города. В какой-то степени этому способствовали и новостные телесюжеты о возмущении граждан, которые стояли в очередях в банках, чтобы снять свои вклады. В итоге, всего за несколько дней со счетов Kaspi bank вкладчики вывели 70 млрд. тенге, Альянс Банка - 50 млрд., а Банк Центр Кредит потерял 49 млрд. тенге. Как видим, масштабы нанесенного ущерба равносильны эффекту экономической диверсии. - Но это же было сделано не преднамеренно, просто одна из сотрудниц одного из этих банков распространила эту информацию среди своих знакомых по смс-сообщению, и пошло-поехало... - Это понятно, но здесь важно обратить внимание на то, что данная диверсия была осуществлена методом информационного воздействия. Но не нужно исключать, что подобные акции с применением современных средств коммуникаций могут быть специально подготовлены опытными информационными агрессорами. Есть вероятность целенаправленного распространения информаций деструктивного характера, например, экстремистского толка, способных спровоцировать непредсказуемые реакции населения. Поэтому пользователям гаджетов, особенно молодежи, нужно знать, что ложная информация может оказаться серьезным оружием в умелых руках и не поддаваться подобным провокациям. Неслучайно в нашем новом Уголовном кодексе усилена ответственность за распространение заведомо-ложных сведений и слухов. К примеру, за ложный терроризм, когда в полицию поступают ложные сообщения о заложенных взрывных устройствах в местах массового скопления людей, можно получить до 6 лет заключения. Таким образом, работа по обеспечению контрмер, пресечению вредных слухов и нейтрализации различных информационных агрессий, в том числе информационного терроризма – задача не только спецслужб и правоохранительных органов, но и всех государственных и общественных организаций, каждого гражданина. - Как это сделать, что должно быть главным в профилактике этих угроз? - В Казахстане принята государственная программа по противодействию терроризму и религиозному экстремизму на 2013-2017 годы. Так вот, существует три основных вида профилактики в зависимости от объекта и методов воздействия. Первый - общая профилактика. Ее объектом является население, не подверженное деструктивной псевдорелигиозной идеологии. Здесь главной задачей является предупреждение. Второй - специальная (адресная профилактика). Она направлена на переубеждение групп риска, находящихся на идейном распутье или лиц, уже попавших под влияние религиозно-экстремистских организаций и радикальных групп. Третий - пенитенциарная профилактика. Это предупреждение лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях, а также переубеждение тех осужденных, которые совершили преступления, подпадающие под классификацию «экстремизм и терроризм». Давайте сейчас поговорим об общей профилактике, это в принципе основа профилактики и здесь огромная роль отводится работе информационно-разъяснительных групп (ИРГ), которые сформированы под эгидой Комитета по делам религий Министерства культуры и информации, а также местными исполнительными органами. - Кто входит в эти группы? - Представители научно-педагогической общественности, СМИ, активисты гражданского сектора, служители религиозных объединений. Работа разъяснительных групп должна носить информационно-познавательный и просветительский характер, ведь иммунитет против вируса радикальной идеологии основан в первую очередь на прочных знаниях, как в светских дисциплинах, так и теологии. Но одних лишь знаний недостаточно, среди террористов встречаются и очень образованные люди, имеющие даже два высших образования. Поэтому вторая, наиболее важная составляющая иммунитета против радикализации личности – это твердые гуманистические убеждения, основанные на уважении традиционных культурных ценностей, а также принципы этнопедагогики. Мы ведь гордимся, что в Казахстане дружно живут представители более ста этносов. В составе информационно-разъяснительных групп мы должны подготовить харизматичных, наделенных знаниями ораторов - «звезд» контрпропаганды. Они должны обладать способностью «глаголом жечь сердца людей». Как замечательно сказал поэт Шефнер, «словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести!» Не зря, к примеру, военнослужащие специальных информационных подразделений США, объединенных в так называемый «Информационный эскадрон», на военной форме носят шеврон с девизом «Слово побеждает!». Мы не должны забывать, что находимся на поле битвы глобальной информационной войны. А на войне как на войне. Если мы допустим слабинку, и позволим радикалам всех мастей беспрепятственно влиять на умы и сердца нашей молодежи, то можем потерять ее, получить ремарковское «потерянное поколение», для которого характерны утрата смыслов, размытые мировоззренческие ориентиры, социальный нигилизм. А это самая благодатная почва для проникновения в общество радикальной идеологии. Допустить этого мы не вправе, ведь духовная безопасность, по единодушному мнению экспертов, - смысловое ядро нашей национальной безопасности. - Вы как-то говорили, что деструктивную идею может победить только другая, более привлекательная и жизнеутверждающая идея. У нас есть такие идеи? - Конечно, есть. К примеру, председатель Комитета по делам религий господин Шойкин, говоря о государственно-конфессиональных отношениях и разъяснительной деятельности, рекомендовал прививать обществу такие ценности, как светское государство и высокая духовность; единство и согласие – основа развития Казахстана; патриотизм, национальные традиции и культура – духовный фундамент нации; борьба с экстремизмом – задача всего общества и я с этим полностью согласен, это базовые ценности. - Слишком пафосно звучит. - Может быть. Но если мы этого добьемся, результат не заставит себя ждать. Вспомните опыт Южной Кореи в области информационной политики, где еще более 30 лет назад на государственном уровне была поддержана инициатива одного из муниципалитетов по внедрению в общественное сознание девиза - слогана:«Моя квартира – самая лучшая и образцовая в нашем доме, мой дом - самый образцовый в нашем микрорайоне, мой микрорайон – самый лучший в районе, мой район – самый лучший и образцовый в нашем городе, мой город – самый лучший в стране, а моя страна – самая лучшая и успешная в мире!». Этот лозунг-девиз в качестве одной из составляющих национальной идеи был грамотно внедрен в сознание каждого гражданина, особенно молодого поколения. И нельзя исключать, что мотивационная технология по воспитанию патриотизма и гордости за свой дом, свой народ, свою страну, послужила одним из побудителей социально-экономического развития Южной Кореи, совершившей в числе других государств тихоокеанского бассейна настоящий прорыв в этой сфере. В прессе эти достижения получили аллегорическое определение «прыжок молодых азиатских тигров». Но давайте не забывать, что одним из первых узнаваемых символов независимого Казахстана тоже является «барс, летящий в прыжке». И этот прорыв предстоит совершить нашему молодому поколению. Молодежь у нас талантливая, вопрос только в формировании устойчивой мотивации и твердого мировоззренческого «стержня» каждого молодого человека. - Какова связь между информационной войной и терроризмом? - Само слово «террор» в переводе с латыни означает страх, ужас. Это есть основная цель террористов – сеять страх в обществе, поэтому любой акт террора это, прежде всего, информационная акция по устрашению населения. Есть и другая сторона вопроса, касающаяся терроризма и информационного воздействия. Человек, взявший в руки автомат или взрывное устройство для совершения теракта, безусловно, опасен. Но еще более опасен тот, кто сумел убедить его взять в руки оружие и пойти на крайний шаг. Под этим «кто» подразумевается не только отдельно взятая личность профессионального вербовщика, но и весь арсенал средств и методов влияния на сознание людей. Одним из главных инструментов информационного воздействия является телевидение. Специалисты подсчитали, что в среднем современный человек смотрит телевизор 68 дней в году. К сожалению, сегодня телевизионный контент изобилует негативной информацией. К примеру, выявлено, что человек от 3 до 18 лет видит на телеэкране 22 000 сцен насилия и убийства. Так, в одном из популярных голливудских боевиков «Рэмбо», герой актера Сильвестра Сталлоне за три минуты экранного времени лишил жизни более сорока человек, стреляя из пулемета. Зададимся вопросом, а многие ли из нас были в повседневной жизни свидетелями убийства, совершенного на наших глазах? Думаю, нет. Зато на экранах телевизоров дети видят в среднем четыре сцены убийства и насилия в день. Подобным образом обстоит дело и с компьютерными играми, культивирующими жестокость и насилие. Психологи утверждают, что неокрепшее сознание подростка не справляется с избытком негативной визуальной информации и перестает работать как фильтр. В результате в подсознательные уровни психики проникает установка, что насилие и агрессия это норма. При этом внушается, что человеческая жизнь не имеет особой ценности. В результате вырабатывается скрытая готовность к насилию, что выливается в агрессивную модель поведения. Такому юноше уже легче вручить оружие и подтолкнуть на преступление. Это лишь одна сторона влияния экрана на радикализацию сознания. Торгын Нурсеитова zakon.kz http://niac.gov.kz/ru/niackz/item/540-ruslan-irzhanov-terrorist-opasen-no-eshche-bolshe-opasen-tot-kto-sumel-ubedit-ego-vzyat-v-ruki-oruzhie