Jump to content
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Recommended Posts

Дата публикации: 11.03.2010

 

Скажу  прямо:  Степан  Трофимович  постоянно играл между нами некоторуюособую  и  так-сказать гражданскую роль и любил эту роль до  страсти.

 

Ф.М.Достоевский

 

Долой Аристотеля!

В российском социологическом сообществе назревает новый раскол.  В  некоторой его части созрели революционные настроения, звучат призывы к отказу от старого социологического мира в пользу нового.  Искрой, из которой разгорелось пламя восстания, стала неудачная защита Д.Куракина в Институте социологии и дискуссия в Интернете, развернувшаяся по этому поводу. Думается, однако, что провальная защита – это все же не причина, а точка перехода, выводящая позиционные противостояния внутри сообщества в фазу активных боевых действий. Революция, о необходимости которой стали говорить после этого некоторые из наших коллег, - это, что там не говори, вопрос о власти. Во всех революциях захват власти партией революционеров рассматривается как важный этап на пути реализации альтернативной программы развития, науки, общества или, в данном случае, сообщества. Научные революции не исключение: только человек, далекий от науки, может представлять себе научную революцию как куртуазный поединок остепененных господ в напудренных париках. В науке, как и обществе, революции нередко завершались победой парадигмы, не имеющей серьезной опоры в эксперименте. Успех по захвату господствующих высот обеспечивался внешними центрами власти – партийными и государственными органами как в случае с Т.Д.Лысенко или контролем над мощными научными институциями как в случае борьбы за влияние между так называемыми «дарвинистами» и «ламаркистами».  Игры во власти или с властью в пору революции имеют известную динамику: конвент, диктатура, террор, гильотина, и, наконец, «в тот день явится мощный человек, ты его узнаешь и поймешь, зачем в его руке булатный нож». Следует, однако, заметить, что и мощный человек, и булатный нож, все это в российской социологии уже было.  «Мощный человек» прошелся «булатным ножом» по Институту, чем нанес серьезный ущерб не только ему, но и всей российской (тогда советской) социальной науке. Сейчас времена иные, приход «мощного человека» в Институт вряд возможен, современные «якобинцы» - люди цивилизованные, и, как убедительно свидетельствует, М.Соколов в обеденное время предпочитают кинжалам вилки и ложки. В этих обстоятельствах конфликт неизбежно переносится в сферу дискурсивную, революция дел становится революцией слов. Рассуждая о поколенческом конфликте 68 года, французский историк Мишель де Серто точно подметил:  «В мае 1968-го революционеры овладели словом так же, как в 1789 – Бастилией».[1] В ситуации революции слова превращаются в дискурс о нормативных порядках, новые революционные смыслы должны опрокинуть старый нормативный строй, утвердив на его месте новый, прогрессивный.

Совершая свой «выпад на рапире», социологи-революционеры выбрали мишенью концепцию  полипарадигмальности Ритцера-Ядова, объявив публчино  что «новая социология как раз порывает с этой расслабленной полипарадигмальностью, не позволяющей ставить вопрос о науке»[2]. Для того, чтобы понять, что так не нравится в этой концепции «революционным» социологам, кратко сформулируем ее суть: каждый социолог вправе выбирать из богатого наследия теоретической социологии ту парадигму, ту систему идей, которая обладает наибольшим эвристическим потенциалом. Подобная точка зрения освобождает социолога от необходимости декларировать себя стойким приверженцем той или иной доктрины, судить о социальных фактах, исходя из идеологических пресуппозиций. Возможны варианты, при которых разные концепции или, точнее, разные их элементы сходятся в одном концептуальном фрейме. Полипарадигмальность – это своего рода научный мультикультурализм, возможность для социологов с разными взглядами, разным мировоззрением успешно работать в рамках одного проекта или одного исследовательского учреждения. Полипарадигмальность – это фундамент для объединения социологов разных направлений, превращения социологов в эффективное сообщество. В чем же «революционеры» видят здесь «расслабленность»? Напротив, полипарадигмальность призывает добиваться в концептуальных моделях социальных явлений большей эффективности, большего соответствия теории и наблюдаемых фактов. Альтернативой полипарадигмальности может быть либо господство какого-то одного единственно верного учения, либо война всех против всех, противостояние доктринальных интерпретаций, снимающее саму возможность считать социологию наукой. Надо сказать, в той части своих выступлений, где предполагается выдвигать собственные позитивные представления о социологии, «революционеры» более, чем туманны. Предлагается оставить всякую надежду на изучение действительности как действительности, а вместо этого взяться за «фреймы», грамматически организованные представления о социальных явлениях в том виде, в котором они живут в головах социологов. Но конструирование фреймов есть – это процесс, сводимый по большому счету к обстоятельствам индивидуальной биографии. От этой концепции всего лишь шаг до признания социального мира платоновской «майя», иллюзией, которую воспринимать всерьез могут лишь малые дети: несть ни общества, по крайней мере в границах РФ,  ни теории, ни всяких «карнальных» обременений, вроде институциональных и прочих кризисов, а  что есть? Там «поезд на равнине стремится в точку «Б», которой нет в помине».

 

Сыграть на флейте

Важно не только то, какие идеи подвергаются критике, но и то, как это делают «революционеры» - стилистически, интонационно. Отвечая на сдержанную критику А.Ю.Чепуренко руководитель ЦФС ГУ ВШЭ А.Ф.Филиппов посетовал на «нюансирование», неточную, а возможно и обидную «интонационность» высказанных замечаний. Это тем более странно, что сами «революционеры» в своих выступлениях ни корректностью, ни сдержанностью не отличаются. Комментируя защиту Куракина, В.С.Вахштайн, нисколько не смущаясь, называет Ученый совет Института социологии «басманным», отождествляя его видимо с правосудием, несправедливым и предвзятым[3]. В подлинно «революционном» духе Совет был заклеймен  в целом, без различения персоналий в Совет входящих, без учета того простого факта, что все-таки, несмотря на неблагополучный исход защиты, одиннадцать членов Совета подали голоса в пользу диссертанта. Несмотря даже на то, что в Совет входят коллеги В.С.Вахштайна по ГУ ВШЭ, люди, безусловно достойные, лидирующие в российской общественной науке. Логика революции такова, что обличается целый класс людей, без различений званий, заслуг, вклада в науку: цель оправдывает средства, метафора не терпит полутонов, «пылают гневные знамена братоубийственной войны».

Следуя методологическим принципам, за которые ратует В.С.Вахштайн, приглядимся поближе к присутствующим в их текстах фреймам. Стенобитным орудием, призванным разрушить ненавистную «Бастилию», «революционеры» сделали метафору. Но метафора, как любой троп, есть орудие «говорящее», рассказывающее не только о том, каких целей хотел бы добиться  «революционер», но и о том, каков его взгляд на мир, каковы его неявные «ценностные порядки». Клеймя Институт социологии ,В.С.Вахштайн называет его «колхозом, поделенным на отдельные фермерские хозяйства». Не вполне ясно, что рассматривается как возможная успешная антитеза «распавшегося колхоза», то ли колхоз успешный, советский, то ли город. И первая, и вторая бинарная аппозиция явным образом отсылают нас к «пыльному сундуку» идей воинствующего большевизма. Успешные колхозы и продразверстки и продналоги в пользу городского «модерна»  - это проекты, приведшие к неисчислимым и, во многих случаях бессмысленным жертвам. В этой идейной парадигме «колхоз» противостоит городу как хранитель традиций старого порядка, город же мыслится как сила, разрушающая преемственность. Вряд ли подразумеваемый подобными антитезами вариант разрушения старого мира покажется привлекательным социологическому сообществу: российская социология имеет собственную «славную» историческую линию, ею накоплен немалый багаж знаний о российском обществе, жертвовать которым она и не вправе и не должна. Крайне сомнительным «стилистически» и «интонационно» выглядит продолжение метафорического ряда в обличительном тексте В.С.Вахштайна. Старейший российский социологический журнал назван «красным уголком», а «Социологический журнал» - «единственным трактором», которому видно уже не по силам спасти ситуацию. Важный вопрос, который невольно возникает у любого, кто принимает эти метафорические секвенции, каким называнием наградит В.С.Вахштайн тот Центр Института социологии, в котором сам работает? Как «фермерское хозяйство»? Или «заброшенное пастбище»?

 

We don’t need no education

Собственная интерпретация разразившегося скандала есть у М.Соколова, представившего происходящее не больше, ни меньше как цивилизационный конфликт[4]. В его длинном эссе страсть к философским обобщениям берет верх над любыми резонами: ученые советы (какие?) только тем и занимаются тем, что распределяют деньги, власть и статусы, кругом коррупция и загнивание, председатель совета (напомним, что это профессор Ядов),  даже «не сделал вид, что оправдывается», а стал настаивать на соблюдении правил игры». При этом уважаемый профессор, конспирологически заключает, М.Соколов, отстаивает не то правила, которые «вывешены в ВАК», а видимо какие-то другие правила,  а возможно не правила, а «понятия», по которым, якобы, живут сегодня академические ученые. Не хотелось бы отвечать на облыжные, некорректные обвинения (они немного стоят), обсуждать абсурдные требования к руководителю совета «бить челом» и каяться потому, что совет принял именно такое решение, а никакое другое. Ограничусь коротким замечанием, вытекающим из собственных наблюдений: нет сегодня более бескорыстной, незаинтересованной инстанции в науке, чем академический диссертационный Ученый совет. Члены Ученого совета не имеют ничего из прописной веберовской формулы – ни власти, ни престижа, ни доходов. Время, потраченное ими на рассмотрение диссертационных работ, - это в чистом виде вклад в воспроизводство профессионального сообщества.   Существуют, разумеется, в общей массе ученых советов и такие, где в ученые посвящают за деньги, а диссертации защищаются по  подсказке свыше. Если бы это было не так, то, наверное, среди российских бюрократов было бы меньше людей с научными степенями, но упомянутые «язвы» менее всего характерны для известных мне советов Академии наук.  Включившийся в кампанию диффамации, эссеист должен понимать, что ведет огонь не по тем штабам, «где распустились ревизионистские цветочки», а по институциям воспроизводства, где пока еще, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, работают те самые нормы селекции, о которых он якобы печется.

Чем дальше, тем больше. Разобравшись с Учеными советами, М.Соколов берется за социологию в целом. «Социологи, утверждает он,  не совершают открытий, выходящих за пределы того, о чем может догадаться думающий обыватель, лучшие памятники социологического воображения не поднимаются над уровнем беллетристики, подавляющее большинство не поднимается над уровнем бесплатных газет.»[5] Следует признать, что эта точка зрения не нова, такие рассуждения были обычными для мордатых партийных руководителей и кооператоров конца 80-х, быстро поднявшихся на продаже джинсовой «варенки»: «Нужна мне ваша наука. Я и так знаю, что мое население/мои потребители думают». С тех пор наше общество повзрослело, руководители обнаружили интерес к научным выкладкам, да и люди бизнеса,  испытавшие все радости фальсификации интуитивных прозрений, перестали считать свой интеллект мерой всех вещей.  Но, как видно, опыт прозревших мало чем ценен для тех, кто берется легко и высокоумно судить о целой науке. Рассуждения на тему о том, что все «банально» и «все известно» остроумно высмеял П.Лазарсфельд в статье «Что нам очевидно?» «Образованные люди более склонны к психоневрозам, чем люди с более низким уровнем образования. Призывники из сельской местности лучше переносят военную службу, чем горожане. Белокожие солдаты чаще стремятся стать офицерами, чем негры. В ходе боевых действий у солдат больше желания вернуться домой, чем после их окончания.  … Это список из простейших зависимостей лежит в основании нашей эмпирической социальной науки. Зачем, если все так очевидно, тратить столько денег или энергии на проведение исследований? Не умнее ли будет принять их за данность  и перейти к более сложным типам анализа. Может быть и так, но нам мешает одно интересное обстоятельство. Каждое из утверждений прямо противоположно тому, что происходит на самом деле. Бедняки, как оказалось, чаще страдают неврозами. Негры служат лучше, чем белые.  И так далее. Очевидно, что-то не так с самим аргументом очевидности.»[6] Он же, Лазарсфельд объяснил, почему обыватели порой  с такой легкостью поддаются соблазну видеть в окружающем мире очевидность – hindsight bias. Для необремененного специальными познаниями наблюдателя, располагающегося в настоящем, любое событие, случившееся, в прошлом приобретает ауру очевидности: а как же иначе, ведь иного и быть не могло.  Но то, что простительно обывателю, зазорно произносить, а тем более писать преподавателю с ученой степенью.

Отчего вдруг стали возможными подобные, мягко говоря, несуразные рассуждения? Почему стало возможным использовать в полемике, спорах вокруг науки лексику, более подходящую для скандального телевидения? Видимо потому, что часть российских социологов решила для себя, что «бог науки» умер и все позволено. Позволено топить научные смыслы в пустейших, без начала и конца словопотоках, позволено отменять общество, теорию, да и самих социологов как целый научный класс, позволено дерзить старейшинам цеха, не в пример более заслужанным и признанным в мировом сообществе, чем любой из «революционеров». Майкл Буравой, вице-президент МСА организовавший «крестовый поход» в защиту публичной социологии, возлагал на российских социологов особые надежды: они, полагал Буравой, находятся на переднем фронте противостояния дикой маркетизации, опустошающей природу, общество, науку. В России, стране провальных реформ, долг социологов состоит в том, чтобы фокусировать внимание общества на острых общественных проблемах, создавать площадки для просвещенного диалога о вариантах выхода из тяжелейшего социального кризиса. Вместо этого революционеры предлагают нам превратить социологию в магазин, в котором ловкие сейлз менеджеры будут продавать дорогие социологические цацки отпрыскам из почтенных фамилий.

 

 

[1] Антропология  революции. М.НЛО. с.288
[2] http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Eto-ne-Borodino-professor.-Eto-nauchnaya-revolyuciya
[3] http://www.polit.ru/science/2010/02/09/sovet.html
[4] http://www.polit.ru/author/2010/02/24/kurakin.html
[5] http://www.polit.ru/author/2010/02/24/kurakin.html
[6] Lazarsfeld P. What is obvious/Pleasures of sociology. Ed. By L.Coser. N.Y.New American Library. P.6-7

 

 

Об авторе: М.Ф.Черныш - доктор социологических наук,

Заместитель директора ИС РАН по научной работе,

Руководитель сектора социальной мобильности 

 

http://www.isras.ru/blog_prof_6.html

Edited by Serjio
Добавлена дата публикации на сайте ИС РАН
  • Upvote 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

 

позволено отменять общество

Это было написано в 2010 году с явным неодобрением, но через шесть лет оказалось, что ...

 

 

 
«Общества в России нет»

3 марта 2016

 
Социолог «Левада-центра» Наталья Зоркая рассказала Зое Световой, как российское общество приспосабливается к государственному насилию, воспроизводя советскую стратегию выживания, и почему освобождение Васильевой интересует людей больше, чем убийство Литвиненко
ddd.jpg
Наталья Зоркая
Социолог «Левада-центра»
— «Левада-центр» занимается не только социологическими опросами, но и социально-политическими исследованиями. Что сегодня происходит с обществом и настроениями людей?
— Понятно, что населением все больше ощущается кризис, понятно, что сытые двухтысячные годы позволили людям почувствовать некий приемлемый достаток. Все это закончилось. За эти годы население отчасти цивилизовалось в смысле образа жизни, потребления, приблизилось к каким-то более-менее приемлемым стандартам жизни. И это в основном касается центра страны. Но при этом общество как общество не сложилось — оно не скреплено общим пониманием важности гражданских прав и свобод, в опросах они стоят на последнем месте по сравнению с тем, что люди ценят в жизни больше всего.
— А что ценится больше всего?
— Ценится так называемая стабильность. Скорее всего, это наследие советского времени, но несколько трансформированное: стабильность как отсутствие изменений.
Особая демократия
— «Левада-центр» проводил опрос о демократии, и 46% россиян назвали нашу демократию особой, соответствующей специфике страны. Что это за особая демократия такая?
— Тема особого пути России начала педалироваться с конца 1990-х, с началом путинской эпохи. Правые националистические идеологи настаивали на том, что Россия не должна идти европейским путем. И церковь тоже настаивала на особенности России, ее истории, ее цивилизации. Тогда уходили элиты, настроенные либерально и прозападно. Становилось понятно, что у нас не получится построить западную демократию. И дальше уже пошла вся путинская риторика о суверенной демократии, суверенной истории, что по сути является нонсенсом. Особая демократия — это пустое понятие. У людей не развито представление о том, что такое работающая демократия, нет практического опыта. Они плохо понимают самые элементарные вещи: например, у них нет представления о том, что демократия прежде всего включает в себя разделение властей. Когда мы задавали такие вопросы, их понимали 10% опрошенных.
— То есть большинство просто не понимает, что такое демократия?
— Нет. А гражданские, демократические ценности прав и свобод реализуются лишь небольшой частью общества, представленной структурно, — например, в тех правозащитных НКО и подобных гражданских структурах, которые подвергаются все большим преследованиям как «иностранные агенты». Но они не могут переломить общественную ситуацию, потому что их слишком мало, и они не в состоянии решить проблемы государственного устройства. Информации об их деятельности всегда было мало, а недоверие к ним — высоким. Единственная правозащитная организацией, которая имела высокий уровень доверия общества, — Комитет солдатских матерей, поскольку он занимался самыми болезненными для общества проблемами.
— Общество озабочено правами человека?
— Нет, проблема прав человека вообще очень плохо артикулируется. Когда мы проводили опрос по судебной реформе, мы спрашивали: «Чувствуете ли вы, что ваши права ущемляют?» 40% опрошенных отвечали: «Да, наши права ущемляют». А на вопрос, какие права ущемляют, могли ответить только 7–10%. Этот опрос мы проводили в 2009–2012 годы, но ситуация в этом смысле не меняется. В России эту «массу общественного мнения» трудно назвать общественным мнением в западном понимании. Мы скорее говорим об общественном массовом сознании — в частности, потому что оно не имеет никакого влияния, нет развитых межгрупповых коммуникаций, связей, взаимодействий. Не существует публичного пространства, нет реальных широких дискуссий о правах, законах, политике, нет реальных объяснений тому, что происходит в той или иной сфере.
 
Люди всегда будут недовольны тем, что происходит, не понимая, что происходит.
 
Возьмем реформу здравоохранения. Может быть, в ее проведении есть какое-то рациональное зерно, но никто не удосуживается людям объяснить, зачем нужно проводить именно эту реформу, к чему она приведет. Вся повседневная социальная актуальность провалена, люди живут, как могут, вечно считают себя жертвами, проигравшими. Это способствуют сохранению и усилению тоталитарных конструкций, которые держали советское общество. Начинают лучше всего работать самые большие упрощения: внешние враги, внутренние враги, национал-предатели, нас все хотят захватить, а мы особые, нас нельзя ни с кем сравнивать. На примере беспрецедентной по своей пропаганде антиукраинской кампании видно, как с помощью этих конструктов можно консолидировать по сути аморфное и апатичное общество. Но сейчас это начинает слабеть. Все высшие оценки власти связаны с внешней политикой, а внутренняя оценивается достаточно критично. Вся ответственность за углубляющиеся проблемы и кризис переносится на бюрократов и чиновников.
 
 
 
Ресурс терпения
— Правда ли, что из-за кризиса люди вновь, как в советское время, взяли на вооружение стратегию выживания?
— Большая часть населения все постсоветское время реализует адаптивный механизм выживания. В тучные нефтяные годы жить стало полегче, денег стало побольше, и люди могли себе чуть больше позволять. Но при этом практически не развивались новые типы экономической активности.
 
Сейчас тактика пассивно приспосабливаться, сокращая потребности, усиливается. Это привычное для большинства поведение: жить, затягивая пояса.
 
При этом важно понимать, что в обществе по прежнему не признается, не уважается успех — и экономический, и интеллектуальный. Он кажется подозрительным, нечестным, нечистым. Большинство не доверяет и завидует тем, кто достиг большего. Успех не вызывает в обществе уважения, потому что за это время не сформировался авторитет ценности успеха, да и вообще не возникли новые авторитеты в социокультурном, политическом смыслах слова.
— Сами люди как к кризису относятся?
— Юрий Левада называл это «ресурсом терпения» — приспособление без действия, без возмущения. Пока он остается большим даже на фоне углубляющегося кризиса. Вряд ли в ближайшие годы можно ожидать больших протестов. После череды репрессивных законов и судебных дел, последовавших за протестами 2011–2012 годов, о которых население так или иначе знает (в те годы около 40% россиян поддерживали массовые протесты в Москве и других городах), и сильнейшей пропагандистской кампании против оппозиции и протестных движений люди чувствуют, что активизм в любых проявлениях подавляется и преследуется, поэтому лучше приспосабливаться, терпеть и не вылезать.
— А доколе будут терпеть?
— Это очень трудно сказать, потому что мало людей, способных на объединение и солидаризацию. Точечные протесты будут, они происходят, но про них не всегда знают. Врачи провели три демонстрации — и все. В 2005 году самыми массовыми были протесты против монетизации льгот, но они были разрозненными: пенсионеры, отчасти студенты. Их никто не поддержал.
 
Общество глубоко равнодушно к слабым. Только в среднем классе появилась прослойка людей, склонных к пониманию общего блага, но пока это нарастет, должно пройти много времени.
 
Взять протесты дальнобойщиков: поддержка в Москве была огромной — по нашим опросам, их поддерживали 70%. Но это все равно не перерастает в больший протест, как было на Украине.
— Согласно одному из опросов «Левада-центра», люди боятся высказывать свое мнение. Этот страх растет?
— Страх был всегда в какой-то мере был и никуда не делся. Большая часть населения всегда держалась в пассивном страхе, который диктовал отказ от активного действия: «зачем я буду вылезать?» Абсолютно советский тип поведения — как можно меньше взаимодействовать с государством.
— Вас не удивляет, что люди честно признают, что боятся отвечать на вопросы?
— Нет, не удивляет. У нас сейчас уникальный и пока существующий опыт проводить опросы в условиях восстановления авторитарным режимом тоталитарных признаков и контроля, которое не вызывает особого сопротивления большинства. Своими опросами мы эти обстоятельства и состояния фиксируем. Таково наше общественное мнение: оно боится. В гитлеровской Германии не было опросов общественного мнения, когда нацисты пришли к власти. Я не хочу сравнивать напрямую, но все вопли о том, что мы деморализуем либеральную общественность публикацией высоких рейтингов президента, по меньшей мере, недальновидные, потому что такова реальность. Надо не отдельно выдергивать цифру и смотреть с недоверием на эти 86%, а смотреть на нее в сочетании с другими данными и вопросами.
 
 
 
Страна без общества
— Как вы объясняете столь высокий рейтинг президента?
— Гипермобилизацию одобрения Путина дал Крым. С 2008 года его рейтинг снижался, в декабре 2013 года у него было около 60%, а после Крыма — подскочил до 87–88%. Подобное наблюдалось во время российско-грузинской войны, но кратковременно, поскольку Запад тогда отреагировал на события несопоставимо мягче, чем в случае Крыма и Украины. Теперь же беспрецедентная для постсоветского времени антизападная и антиамериканская риторика возвела Путина на высочайший пьедестал как главу «великой державы», которую боится, а значит, должен уважать весь мир.
 
Комплекс утраты роли великой державы — главная травма, которую так и не смогло изжить постсоветское общество, и именно он негативным образом консолидирует народ.
 
Негативным — поскольку все ведет к изоляции, войне всех со всеми, отказе от развития и будущего.
— Война в Сирии как-то влияет на рейтинг Путина?
— Она не повысила одобрения Путина. Сирийские операции в начале одобрялись, но я не уверена, что при ухудшении экономического положения населения показатели поддержки и дальше будут держаться на этом внешнеполитическом «топливе». Думаю, они будут падать, но, возможно, медленнее, чем с 2008 по 2011 годы. Произошел беспрецедентный случай объединения людей на агрессивной и воинственной риторике: кругом враги, украинцы — фашисты, а США — злейший враг. Мне кажется, что «отходняк» от этого должен быть более долгим. Но я все-таки верю в здравый смысл.
— А почему люди так купились на эту пропаганду?
— Людей устраивала пропаганда, потому что не было других оснований, чтобы почувствовать свою значимость. Сам-то ты понимаешь, что выживаешь и чуть лучше живешь, чем твой сосед, но ожидания будущего при этом у тебя не очень большие.
— Люди в основном сконцентрированы на себе, на своей семье?
— Это уже очень давно так. В определенном смысле можно говорить, что общества в современном понимании этого слова в России нет, как нет и политической нации.
— Что же тогда из себя представляет это общество?
— Оно полупатерналистское. Патерналистское сознание характерно для большинства, но важно, что люди уже ничего не ждут от этого государства: опыт 25-30 лет показывает, что особо ничего не дождешься, но сознание все равно сохраняется.
 
Активные, дееспособные группы надеются только на себя, на свои усилия и достижения.
 
Слой тех, кто добился успеха, возник, но весьма тонкий. Он существует как бы сам для себя, он не может передать другим группам новые смыслы, ценности, навыки, поскольку его собственная успешность и достижения вызывают у большинства подозрительность и зависть. Да и сами «успешные» не проявляют особой озабоченности положением большинства. Можно на простом примере показать: в 1990-е годы появилось много очень хороших школ. И где они теперь? Сейчас их всех сливают с другими. Я брала интервью у Евгении Абелюк, учительницы литературы лицея «Воробьевы горы». Она говорит: оказалось, никому не было интересно, как аккумулировать этот накопленный опыт, как его передавать и тем самым реформировать школу в целом, а не создавать отдельные ниши, где бы что-то происходило в кругу «своих». Это важнейшие проблемы сейчас: ориентация на ближний круг, очень слабая горизонтальная межгрупповая коммуникация, отсутствие публичной сферы и, собственно, публичности.
— Люди противопоставляют себя власти?
— Люди чувствуют себя зависимыми от власти, уязвимыми перед произволом чиновников. При этом они считают, что они ничего с этим сделать не могут, потому что защитить свои права они не в состоянии. По оценке большинства, суд не защитит таких, как «мы», поскольку он зависим от власти и коррумпирован. Такое представление парализует действие, люди идут в суд, только когда вынуждены: при разводе, разделе имущества, спорах о собственности. А против государства, нарушений прав и свобод пойдут единицы.
— По вашему описанию получается, что общество атомизировано, каждый варится в собственном соку, а о завтрашнем дне думают только в смысле выживания. Так?
— Горизонт будущего еще в 1990-е годы был очень коротким для большинства, поскольку оно было ориентировано на выживание и приспособление, а не на развитие. Массовое сознание стало обращаться к советским прошлому в поисках мифологизируемой стабильности, защищенности, предсказуемости происходящего. И сегодня около 80% опрошенных не планируют свою жизнь дальше, чем на год–полтора.
— Люди, выросшие при Перестройке, тоже заражены советским сознанием?
— Они в значительной мере им заразились, хотя в силу ресурса молодости и других жизненных перспектив у них горизонт планирования дальше. Но нужно учитывать, что в основном поколение родителей передало этому условному перестроечному поколению не опыт индивидуального выстраивания жизни, стремление к достижениям интеллектуальным и профессиональным, а все тот же опыт приспособления к системе и выживания. В России родители стремятся сделать все возможное, чтобы дети получили образование. Но это стремление сохраняет черты прежнего значения образования, нужного, чтобы вписаться в статусную иерархию, иметь возможность много зарабатывать в отдельных секторах занятости. То есть это образование «для корочки».
 
 
 
Привычка к государственному насилию
— Растет ли число людей, которые хотят уехать?
— Доля людей, которые бы хотели уехать, всегда составляла в среднем 10–15%. До начала протестов 2011 года она была даже чуть выше — 20%, что очень много. Реально из тех, кто хочет, уезжают 2%. Но эти чемоданные настроения — барометр того, что происходит в обществе. Они означают, что множество людей, живущих в этой стране, не видят для себя в ней желаемого настоящего и будущего. Причем эти настроения бывают сильнее в тех слоях населения, у которых нет возможности эмигрировать: например, среди образованных людей в провинции. «Посткрымский» синдром снизил процент желающих уехать — сейчас их 10–12%. Но продолжается вымывание через эмиграцию наиболее состоявшегося и квалифицированного слоя людей, просто массовые опросы не ловят такие статистически малые группы, а урон стране это наносит огромный.
— Как люди относятся к расследованиям о коррупции в российской власти?
— Общество оценивает уровень коррумпированности власти как очень высокий. Причем эти оценки были стабильно высоки до присоединения Крыма, после которого они несколько снизились: коррупция была вытеснена возрождением «великой державы» и собиранием «русского мира» — последним, правда, ненадолго. Когда в самом начале событий на Майдане, мы спрашивали, против чего протестуют украинцы, более половины опрошенных отвечали, что это восстание против коррумпированного режима Януковича. Казалось бы, это могло создать базу для солидаризации с Майданом и Украиной. Но беспрецедентная по масштабам, агрессии и лживости пропаганда блокировала эту солидаризацию, разожгла невиданную вражду и ненависть чуть ли не ко всему миру, переключила массовое сознание на поиски врагов, все дальше заводя массовое сознание в геополитические дебри и бредни. Однако эффект крымской кампании на фоне углубляющегося кризиса постепенно идет на спад. Возвращаясь к оценкам коррупции.
 
У людей есть устойчивое представление, что вся власть пронизана коррупцией, но столь же устойчиво и мнение, что коррупция в стране не наказуема.
 
Мы проводили опрос, когда отстранили Лужкова: тогда резко подскочило число людей, считавших, что Лужкова надо судить за все его коррупционные схемы и прегрешения, но в то же время большинство опрошенных не верили, что он понесет какую-либо ответственность. Так и получилось, и поэтому люди относятся с неким цинизмом к другим коррупционным скандалам. Путин в значительной мере выводится за скобки, особенно сейчас, на волне его сверхподдержки. Поэтому и история с убийством Литвиненко не вызвала среди большинства значительной реакции. Хотя то, что Евгению Васильеву отпустили по УДО, возмутило людей: 72 % опрошенных отнеслись отрицательно к освобождению, а 61% посчитали приговор слишком мягким.
— Это инфантилизм общества?
— Это не только инфантилизм. Это приспособленность к государственному насилию, к государственному произволу.
— Но это уже черты тоталитарного режима.
— Да, конечно. Код подчинения государственному насилию (а с ним связан и страх) не разрушился. Советский человек, который был основой тоталитарного режима, сейчас успешно воспроизводится во многих своих чертах: приспосабливающийся, слабый, лукавый, двоемыслящий.
 
 
 
«Восстание слабых»
— В сентябре пройдут парламентские выборы. Как, по-вашему, будет вести себя на них это атомизированное общество?
— Эти выборы не будут иметь значения. Большинство считает, что реально никакого выбора нет, что это чистая акламация — одобрение. Я думаю, что участие в выборах будет низким. Общество в целом деморализовано. В годы протестов активизировался лишь узкий слой людей, который не смог и не успел создать новые структуры, движения. Сейчас и этот слой сильнейшим образом деморализован.
— То есть люди не выйдут с протестом, если кризис будет продолжаться, если будут жесткие репрессии?
— Какие-то социальные протесты, возможно, будут нарастать, но все будет зависеть от развития ситуации. Скорее всего, это будут протесты, подобные тем, что были в 2005 году в связи с монетизацией. Юрий Левада называл их тогда «восстанием слабых». Хотя все-таки наросла какая-то часть общества, которая привыкла к более-менее достойной жизни — в смысле не только финансового благополучия, но и профессиональной деятельности, деловой активности, стремления жить в свободной и правовой среде. Посмотрим.
— Что вас как социолога больше всего поразило за последнее время в общественном мнении?
— Антиукраинская, антизападная и «крымнашистская» кампания. И то, с каким воодушевлением она была принята большинством.
 
Произошло фантастически быстрое возрождение всех самых дремучих комплексов: советских, тоталитарных, каких угодно.
 
Было представление, что скрепы этого рода существуют в массовом сознании, где-то в его глубине. Но что это так быстро выйдет на поверхность, что люди будут радоваться и торжествовать от такого чудовищного отката в советское прошлое, для меня стало потрясением. Потрясла и вспыхнувшая так сильно и яростно вражда к Украине. Уже была ненависть к Прибалтике, Грузии, Польше, возникавшая, когда эти страны высвобождались из-под влияния и давления России. Но нынешняя антиукраинская волна говорит мне о сильнейшей дегуманизации российского общества, которое не хочет знать никакой правды, а спокойно и даже с воодушевлением слушает сторону зла. Для меня это потрясение.
 
 
 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Не знаю, где девушка обнаружила все эти ужасы с приставкой "анти-". Вот на (в) Украине антирусская кампания действительно очень сильна и действенна. Не припомню я и какой-то особой ненависти в российских массах и в отношении Грузии, Польши и Прибалтики, - во всяком случае, сколько-нибудь глубокой и устойчивой. А я в этих массах ежедневно живу, а не просто время от времени в них "термометр опускаю". Сильно ощущение, что за российское общественное мнение принимается "тявканье" группы политизированных блоггеров, "раскручивающих карту" дурного патриотизма. Не настоящего (который "Не кричи о любви к Родине, но делай..."), а именно дурного. Боюсь, страдает у нынешнего "Левада-Центра" методология и инструментарий таких исследований.

"Было представление, что скрепы этого рода существуют в массовом сознании, где-то в его глубине. Но что это так быстро выйдет на поверхность, что люди будут радоваться и торжествовать от такого чудовищного отката в советское прошлое, для меня стало потрясением. Потрясла и вспыхнувшая так сильно и яростно вражда к Украине. Уже была ненависть к Прибалтике, Грузии, Польше, возникавшая, когда эти страны высвобождались из-под влияния и давления России. Но нынешняя антиукраинская волна говорит мне о сильнейшей дегуманизации российского общества, которое не хочет знать никакой правды, а спокойно и даже с воодушевлением слушает сторону зла. Для меня это потрясение."

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...
Sign in to follow this  

×
×
  • Create New...

Important Information