Jump to content
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Recommended Posts

АНТОН ПЕТРАШЕВСКИЙ, ВАРВАРА ДАНИЛОВА

НА ПРОТЯЖЕНЬЕ МНОГИХ ЗИМ…

Из журнала «Добродетель» (2017)

…Ну вот и «Парк культуры». Выйдя из метро, Фео услышала внутри организма настырные ритмы. Те же, что вчера, когда во время интервью с пожилой разговорчивой особой, ощутила острый приступ сна и запаниковала: надо срочно вспомнить что-нибудь смешное! И оно тут же зазвучало:

…Не галдите, бабки, над покойником. 
Нечего терзать рыданьем грудь
Пусть идёт, идёт себе спокойненько. 
Это не последний — первый путь…

И вот теперь. Другие слова. Но в том же ритме. Подземелье памяти, поглотившее имя автора, усильями ума не открывалось. И она, смирившись с тайной, пошла своим маршрутом: к Никольскому храму, к чудотворному образу Божией Матери «Споручница грешных».

 

В храме пробыла вроде и недолго — поставила свечи, написала записки. А вышла — уже в синеву сумерек. В любимую зимнюю московскую синеву, где замирает время и обступает вечность. Легко, безмятежно и непреложно. За то долгое время, что она не была в Москве, деловые и дружеские связи были растеряны, душевные — завалены житейским хламом и прозой газетных будней. Совсем забыла Фео столицу. Но не забыла она её. И однажды призвала. В свои переулки, в свои церквушки. И тогда она, едва лишь ступив на перрон Курского вокзала, она каким-то внутренним зрением увидела: Москва наполнена ангелами. И зрение её не обмануло. Да и вообще ругаемая всеми «погрязшая в суете и торгашестве» столица перед ней почему-то стала поворачиваться лучшими своими гранями — странноприимством, бескорыстием, сердечностью, а пустыня её — заполняться яркими личностями полезными встречами, удивительными даже открытиями. «…Возлелеян «ахами» и «охами» Зримый и любимый Богом край…»

Вышла из церковной ограды, направилась было к метро, но что-то заставило оглянуться. Что? Прохожие как прохожие. Передвигаются себе. Только вон один чего-то застыл посреди тротуара, ссутулившись над телефоном. Ну и пусть себе стоит, тебе-то что — сказала сама себе. Но не могла сдвинуться с места. «…Гроб и яма. Плач и причитания. Вот хоронят люди мужика. В белом весь, окончены страдания. На глазах два медных пятака…» И вот он, поднял голову, встревоженно озираясь и — казалось — прислушиваясь. И вдруг… Она даже не успела подумать «Не может быть». Потому что как же «не может», если вот он! Автор! «…Он раскидан маленькими крохами По полю — огромный каравай…»

Антоний. Юный сумасшедший восторженно-влюблённый сердечный друг её давно прошедших дней. Он был родом из трудных подростков — неординарные умственные способности и творческие устремления торчали из него, как из Страшилы солома, и не находили ни понимания, ни применения, ни, естественно, признания. Поэтический талант его был непререкаем. И мучителен. И сладкого существования не сулил. А вокруг шла перестройка и всё разваливалось. Как по всей стране, так и в их городе. В союзе писателей сидели какие-то кооператоры, брокеры вперемежку с пытающимися перестроиться художниками и поэтами. Но всё казалось серо и бесперспективно. И они друг другу ничем не могли помочь. Оставалось беспечно бродить по-осеннему или по-зимнему красивым аллеям и разговаривать стихами Пастернака. Их ещё кормил своим смыслом недавно прочитанный «Доктор Живаго». «На протяженье многих зим, Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вночь без счёта…» Иногда Антоний читал свои сочинения, вставляя между ними фразу: «Вообще-то, я считаю, нам должны платить деньги только за то, что мы красивые люди!»…

Но настал день, когда Антоний решительно осознал: надо заняться делом. Заработать себе на достойную жизнь, чтоб подобно некоторым собратьям по разуму не сгинуть в психушке, не сдохнуть пьяным под забором. И всё, стал работать. А чтобы стихи не мучили его своей неуместной мистикой, не бубнели в мозгу, не били по голове, он однажды вынес на лужайку вороха рукописей и обыкновенно сжёг. С тех пор их с Фео пути постепенно разошлись, и они не виделись много лет.

…И вот он стоит посреди улицы Льва Толстого. Узнал. Смеётся. Смеются вдвоём. Как тогда. Когда всем — «ничего смешного», а от этого ещё смешнее.

Смеяться они продолжали и сидя в кафе. Хотя темы беседы к тому и не очень располагали. Обнаруживши её ходящей по храмам и святыням, спросил, была ли она у блаженной Матроны. И удивился, что не была. «Ну как это — жить в Москве и не посетить Матрону Московскую?» — «Я не живу, а приезжаю иногда…»

Разговор пошёл о нём — о москвиче. О том, как он, сказавший в своё время «Не хочу сдохнуть под забором, а хочу умереть богатым человеком», весьма успешно и быстро шёл к своей цели. О том, как, будучи миллионером с разрушенной душой
и организмом, готовил себя к смерти. И был это уже не разговор, а монолог. Исповедь.

*  *  *

…Я прошёл сквозь все жернова ада этого начальнического блудодейства. Приезжаю в какую-нибудь область. Там меня встречает директор, помещает в свою гостиницу, предлагает выпивку, еду, женщин. Я от всего отказываюсь. Недоумевали. Они понять и представить не могли, что не люблю я всё это! И охоту так называемую, где на тебя выгоняют косулю и ты должен в неё стрелять. Ещё в этом аду царило лицемерие. Чтобы эту власть поддерживать, нужно было много пить — иначе никак. Они разговаривают только про женщин, кто какое вино пил, что ел. Это очень скучно. Я стал понимать, что трачу время непонятно куда, что у меня из жизни вырезаются куски. Это всё равно как умер. Ну почему бы тогда не отрезать с конца — чтоб умер и всё. Так нет же — изнутри куски вырезают…

И однажды заболел. Серьёзно. Панкреанекрозом. Плюс гепатит С. Говорите мне правду — попросил врачей. И они сказали, что я скоро умру. Информация стала доступна и близким и товарищам по бизнесу, и они стали меня хоронить — устраивать мои дела, уже со мной не считаясь. Ну а я что? Сказали «умираешь» — ну и умираю. Каждую ночь, засыпая, я не просил у Бога ничего себе, просил один день. И знал, что если утром проснусь, то до вечера доживу. Приехала профессор из Воронежа. И не стала даже смотреть историю болезни, сразу всё поняла. А все к ней: вот, мол, скажите ему чтоб он хоть курить бросил. А она: «Вы что, вообще над человеком издеваетесь — чтоб и не ел, и не пил, да ещё и не курил…». Видно, подумал я, конец мне совсем.

И вдруг — назначение в Москву. На высокую должность. А что умирающему терять! Соглашаюсь. Переезжаю. А там сразу откуда ни возьмись — врач: «Знаешь, новый препарат из Швейцарии, давай мы тебя полечим. 500 долларов ампула…» И стали лечить. И — представляешь — однажды, через полгода, звонит секретарша: «Знаешь, а у тебя вирусов нету в крови больше, пришёл анализ — чистый». Как же так? Я ведь умираю, у меня всё деструктурировано, отекаю, страшные вещи всякие происходят. Но и контрольный тоже пришёл чистый. Гепатит куда-то исчез. Нормализовалось давление, укрепился иммунитет…

* * *

Фео слушала, плакала, плакала. И вдруг — засияла:

— Так ты… наверное… Матроне молился!
— Да не молился я! Просто в свободное от лечения и работы время ездил к ней. Просто так. Я ж тебе говорю: жить в Москве и не посетить Матрону Московскую — это ж как-то глупо. Если ты москвич, ты обязательно должен быть в определённых местах. Хотя… вот в Большой театр я не ходил.

— Почему?
— Потому что не хотел. Что мне там делать? Ты же знаешь — не люблю я театр.
— А Матрону любишь?
— А вот Матрону люблю, получается, раз ходил. Но я не канючил, не выпрашивал ничего. Просто пил воду, крестился. Ну, может, пару молитв прочитал…

Фео ощутила вдруг, что перестала плакать и в ней заработала журналистка, газетчица: 

— Слушай, значит, эта болезнь твою жизнь как-то изменила?

— Как тебе сказать… Я как бы понял: я дошёл, и надо завязывать, потому что дальше дороги нет. Вокруг богатство — шкурки, шубки, много машин, всего много. А чего-то нету. Нормального общения, разговоров. И понял, что, как правило, люди, которые быстро умеют всего достигать, они не очень интересуются теми вещами, которые меня интересуют. Разность классов. У меня есть деньги, как у них. Но мне с ними неинтересно. Мне тусоваться не с кем. А свои меня не воспринимают, подозревают, косятся: дескать, наворовал. Или дружат, но всё время решают свои проблемы. А просто так не дружат. И я остался по сути один. Никто ко мне не приходит просто как к другу. И в итоге просто все наличные, которые у меня были, я благополучно потратил либо раздал — кому на что нужно. Стал бродяжничать. Уезжал в командировки, на учёбу за границу. И в итоге я стал каким-то невероятно крутым спецом. Меня принимали в разных странах, вручали мне дорогие сувениры. Но и это стало скучно. И я решил — всё, я ухожу от мира, но в своём смысле. В монастырь же не могу: курю сигареты, четвёртая жена, куча пороков… И вот купил себе корабль. Яхту.

— И куда ты на нём?
— Не знаю. Куда ветер дует.


* * * 

Ветер сдувал сугробы с колоколен. Летал хлопьями странный снег, осторожно приближаясь к фонарям и исчезая в потёмках. И не было во всём этом ни начала, ни конца. Фео стояла в Сыромятническом переулке возле дома, где временно квартировала, и смотрела вверх, и мысли её были в чём-то теплом и дружелюбном, она была тут и там и, расслабленно улыбаясь, уплывала всё дальше и дальше. Туда ли, куда уехал Антоний на последнем трамвае. Туда ли, где — в чудодейственных строках нескончаемого романа — «теплилась святочная жизнь Москвы…», где в скважине ледяного нароста окна «просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда…», где под такими же обледенелыми деревьями стоит поэт Юра Живаго. Искусство, говорит он, не годится в призвание… в практической жизни надо заниматься чем-нибудь общеполезным. И попробуй ему возрази. Такому юному и трогательному. Такому серьёзному и сильному. 

Земля поплыла из-под ног. Но страшно не было. Было хорошо. От простой очевидности: сколько бы они — и она, и Антоний — ни старались стать нормальными людьми, сколько бы ни старались запретить поэзии вмешиваться в их существование — она настигала их. В разных обличьях. Вновь и вновь. «На протяженье многих зим…» И она смутно понимала, что Антоний остался тем самым «трудным», и этот некогда запретный есть теперь благословенный плод, и что в глубине души никогда и не хотела, чтобы он, несмотря на его «весы причуд и пристрастий» и атеистическое амплуа, перевоспитался.


* * *

Антоний уехал на трамвае. Хотя обычно он ездит на мерседесе. Но именно сегодня он был не совсем в себе, а водителя на несколько дней занял у него один министр, чтобы повозить сломавшую ногу тёщу. Антоний уехал к себе на остров. Он любил острова. И везде их для жилья себе находить умудрялся. Здесь его остров был возле Гребного канала, где кроме министров проживают и люди совсем обычные. В летнее время Антоний любит выходить к Москве-реке, садиться в лодку, отталкиваться от берега и подолгу в ней лежать и курить. Теперь же он стоял и смотрел на заснеженный берег. И думал: интересно, что их такие редкие неожиданные встречи с Фео происходят в те моменты, когда он ломал «весы своих пристрастий», а она каждый раз удивляла своими поступками. Вот и теперь приехала собирать материал для газеты, но познакомилась с какими-то волонтёрами и ходит теперь с ними кормить бездомных. И каждый раз, расставаясь, он хотел снова увидеть её не такой, какой могли сделать её жизненные обстоятельства, — как она сама себя называла, «мелкой приспособленкой», а той, кем она была на самом деле: восприимчивой, честной, способной верить и радоваться. И почему-то чувствовал за это свою личную ответственность.

На протяженье многих зим…

Источник: Журнал «Добродетель» № 36. Белгород, 2017. Стр. 34-37 


Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2017

Link to comment
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...
 Share

×
×
  • Create New...

Important Information