Jump to content
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Search the Community

Showing results for tags 'литература'.



More search options

  • Search By Tags

    Type tags separated by commas.
  • Search By Author

Content Type


Forums

  • Сообщество социологов религии
    • Разговор о научных проблемах социологии религии и смежных наук
    • Консультант
    • Вопросы по работе форума
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
    • Учебная и методическая литература
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
    • Религия и числа
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Research result. Sociology and Management
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Архив форума "Творчество современных российских исследователей"
    • Творчество современных зарубежных исследователей
    • Словарь по социологии религии
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Юлия Синелина
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Лицо нашего круга
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Дискуссии

Find results in...

Find results that contain...


Date Created

  • Start

    End


Last Updated

  • Start

    End


Filter by number of...

Joined

  • Start

    End


Group


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Your Fullname

Found 223 results

  1. Я думаю, не умер Бог. Тевтонской спесью порчен Ницше — летучий аспидов клубок и он же — лунь простёртый ниц же. Но Бог, как минимум, устал. Устал не менее, чем люди. Ведь фарисеи правят бал, мусолит ростовщик кристалл, и нет раскаянья в Иуде. Заплачь, коль можешь. Сам суди! И сам к секире подходи для воздаянья... Ибо в нём — просвет меж злом и полным злом.
  2. Бах Не верю, нет, не органист, Меня во прах поверг! Летели камни сверху вниз, А души снизу – вверх. Был каждый вновь из ничего Прекрасно сотворен. О ты, слепое торжество Знамен, племен, времен! Тщета интриг, тщета вериг, Тщета высоких слов… Есть у человека первый крик, Любви внезапный зов. Есть добрый труд из года в год И отдых в день седьмой. И время течь не устает, Как небо над землей. Какая разница: свеча Или мильоны свеч? Какая разница: парча Или лохмотья с плеч? Геройствуй, схимничай, греши, - За жизнью, - только смерть. Лишь в редких проблесках души Сияет третья твердь. Там над обломками эпох, С улыбкой на губах, Ведут беседу Бах и Бог, Седые Бог и Бах. 1966
  3. Мне велено сказать, и вот я говорю... Геннадий Жуков Мне велено сказать, и вот я говорю, Что вы хорошие, вы очень неплохие. Но "эль" и "эр" родного языка Вы в детстве перепутали слегка. Услышав "храм", вы повторили "хлам", И ждете в хлам сошествия Мессии. Любезные, во хлам к вам не сойдет Господь. Вы хлеб сносили в хлев, сливали кровь в криницы, Вы рвали плоть с молитвой о любви. Вы спутали "давать" с "давить". Вам удавиться Привычней во сто крат, чем удивиться. Страх заменил восторженное "ах!". Я говорю: не спеться вам, но спиться Во хламе на крови. Мне велено сказать, и вот я говорю, Что жизнь бессмысленна, увы, но хороша. Жизнь хороша, и каждое мгновенье Жизнь хороша, и больше ни шиша! А там в конце - и тело и душа - Лишь пар и прах, и это утешенье. И я пришел, чтобы утешить мир. Утешься, мир, нет в небесах отмщенья. Но прежде, чем великое забвенье Охватит мир, изъеденный до дыр, Вам жрать навоз и гной цедить из рек. Провидел Босх библейские кошмары, Но Босх - не Бог, нет в Боге Божьей кары, Ведь проклят человеком человек. И я не добр, и зла я не держу. Вы все хорошие, вы очень неплохие. Вы ждали в хлам сошествия Мессии - Вот я пришел... И вот я ухожу.
  4. Виктор Мишкин. Эпидемия На Земле эпидемия супергриппа. Все вымерли. Полностью. Всё. На космической станции остались два типа – живы пока ещё. До них не добрался, естественно, вирус. Спас герметичный шлюз. Шесть миллиардов покойников – минус. Два космонавта – плюс. Во мгле затерялись Париж, Улан-Батор, Варшава, Детройт, Москва... Растерянно глядя в иллюминатор, они роняют слова: – Какая нелепость... Ни ракеты, ни танки... Грипп... Подохнуть за грош... – При гриппе полезно поставить банки... – Чай с медом тоже хорош... – Неужто погибли все люди на свете? От гриппа... Какой-то бред... – Как говорится в ветхом Завете - все суета сует... – Теперь не нужны ни деньги, ни паспорт... – Болезнь - расплата за грех. – А что там со связью? – На связи насморк – сплошные сопли помех. – Цивилизация стала пылью. – Закон природы такой. – А где Антихрист со звездой Полынью? Где архангел с трубой? Какой-то паршивый, тупой конец света... – Забыли сходить к врачу... – Жена перед стартом... – Не надо об этом. Заткнись. – Я и так молчу... Осталось нас двое... – Остатки сладки. – Что делать-то будем, брат? – Что делать? Наверно, готовить к посадке спускаемый аппарат. – А стоит? Ведь там мы загнемся тоже, а здесь ресурс еще есть. – Еще полгода наблюдать твою рожу? Благодарю за честь! – И верно. Что жить, в одиночестве мучась, пора вернувшись, мой друг, разделить с Отчизною общую участь... – Грипп - компанейский недуг... – Быть может остались в пустыне арабы? – Да вряд ли, мой дорогой. – Быть может там выжили хотя бы две бабы? – Хватило бы и одной. -– Антибиотики есть в аптечке? – Да, есть. Но только боюсь, что не поможет... – Ах, лавочки-печки! Как сядем – сразу напьюсь! – Какая нелепость... Паскудный вирус... – Напьюсь и сделаюсь пьян. – Надо, пожалуй, оставить папирус для ино... – Кого? ...планетян. И рассказать всю историю вкратце. – К примеру? – К примеру так. Осталось нас двое. Сморкается рация. Внизу безнадежный мрак. И наша планета была не из близких. Звалась до последних времен Землею по-русски, Earth – по-английски. В других языках не силен. – А по-мордовски так «мода»... – Мода? Уточняет мой друг. Мы любовались синевой небосвода. Был ярок солнечный круг. Мы никогда не бывали спокойны. Делились на множество стран. Мы затевали ужасные войны. Мы знали слово «тиран». Мы были жестоки. Наша кровь была красной. Мешали друг другу жить. Наши женщины были прекрасны. Мы умели любить. Мы придумали классные вещи: баян, телефон, кино, футбол, преферанс, молоток и клещи, алфавит, сухое вино. Мы смысл искали, но смысла не видно. Мы жили с верой и без. Из миллионов распятых безвинно лишь только один воскрес. Мы ночью любили смотреть на звезды. Мы знали святость и грех. И были солеными наши слезы. Звучал приятно наш смех. И пусть мы жили на звездной опушке, но мы искали свой путь... – Хорошо излагаешь. Как будто Пушкин. – Пушкин исчез – забудь. – Пора в объятия... ты помолился? Прекрасной родной Земли. – Умирать надо там же, где ты родился. – Ох....нно мыслишь. Пошли! Спасибо о. Александр Пелин !
  5. * * * Уже заря пошла На убыль И с желтым облачком свела И черный крест, И черный купол, И черные колокола. В разноголосице весенней Неслись трамваи и такси, И просквозило сумрак пенье Пасхальным Отзвуком Руси. И пенье меркло – Будто ждали, Что им ответят с высоты. Казалось, души улетали Через чернеющие рты. Казалось, Светоносный кто-то Ответит Сонмищу людей: Мир в напряженье – Перед взлетом? Иль перед гибелью своей? Но замелькали Шапки, шали. Карманный Зазвенел металл. Нет, Никого они не ждали И осмеяли б тех, Кто ждал. Им слишком трезво Ясен жребий... И в переулки потекли Они – Бескрылые для неба И тягостные Для земли.
  6. Мирозданье сжато берегами, И в него, темна и тяжела, Погружаясь чуткими ногами, Лошадь одинокая вошла. Перед нею двигались светила, Колыхалось озеро до дна, И над картой неба наклонила Многодумно голову она. Что ей, старой, виделось, казалось? Не было покоя средь светил: То луны, то звёздочки касаясь, Огонёк зелёный там скользил. Небеса разламывало рёвом, И ждала – когда же перерыв, В напряженье кратком и суровом, Как антенны, уши навострив. И не мог я видеть равнодушно Дрожь спины и вытертых боков, На которых вынесла послушно Тяжесть человеческих веков.
  7. АЛЕКСЕЙ ПРАСОЛОВ ДИВЬИ МОНАХИ Ночью с Дона – страхи Клонят свечку веры. С Киева монахи Роют там пещеры. Как монах заходит С чёрной бородою, А другой выходит С белой головою. Каково, монаше, Житие-то ваше? Белая – от мела Или поседела Твоя голова? Солнце тяжко село, Свечка догорела. На губах монашьих Запеклись навеки Кровь или слова?.. Руки их в бессилье Непокорны стали; На груди скрестили – Разошлись, упали Дланями на глыбу. Что весь день тесали. 1971
  8. Везде есть место чувствам и стихам. Где дьякон пел торжественно и сипло, Сегодня я в забытый сельский храм С бортов пшеницу солнечную сыплю. Под шепот деда, что в молитвах ник, Быт из меня лепил единоверца. Но, господи, твой византийский лик Не осенил мальчишеского сердца. Меня учили: ты даруешь нам Насущный хлеб в своем любвеобилье. Но в десять лет не мы ли по стерням В войну чернели от беды и пыли? Не я ли с горькой цифрой на спине За тот же хлеб в смертельной давке терся. И там была спасительницей мне Не матерь божья — тетенька из ОРСа. Пусть не блесну я новизною строк, Она стара — вражда земли и неба. Но для иных и нынче, как припек, Господне имя в каждой булке хлеба. А я хочу в любом краю страны Жить, о грядущем дне не беспокоясь. …Святые немо смотрят со стены, В зерно, как в дюны, уходя по пояс.
  9. Униженьями и страхом Заставляют быть нас прахом, Гасят в душах божий свет. Если гордость мы забудем, Мы лишь серой пылью будем Под колесами карет. Можно бросить в клетку тело, Чтоб оно не улетело Высоко за облака, А душа сквозь клетку к богу Все равно найдет дорогу, Как пушиночка, легка. Жизнь и смерть — две главных вещи. Кто там зря на смерть клевещет? Часто жизни смерть нежней. Научи меня, Всевышний, Если смерть войдет неслышно, Улыбнуться тихо ей. Помоги, господь, Все перебороть, Звезд не прячь в окошке, Подари, господь, Хлебушка ломоть — Голубям на крошки. Тело зябнет и болеет, На кострах горит и тлеет, Истлевает среди тьмы. А душа все не сдается. После смерти остается Что-то большее, чем мы. Остаемся мы по крохам: Кто-то книгой, кто-то вздохом, Кто-то песней, кто — дитем, Но и в этих крошках даже, Где-то, будущего дальше, Умирая, мы живем. Что, душа, ты скажешь богу, С чем придешь к его порогу? В рай пошлет он или в ад? Все мы в чем-то виноваты, Но боится тот расплаты, Кто всех меньше виноват. Помоги, господь, Все перебороть, Звезд не прячь в окошке, Подари, господь, Хлебушка ломоть — Голубям на крошки.
  10. Ave, Crux! Юргис Казимирович Балтрушайтис Брось свой кров, очаг свой малый, Сон с тоскующей груди, И громады скал на скалы В высь немую громозди... Божий мир еще не создан, Недостроен божий храм, - Только серый камень роздан, Только мощь дана рукам. Роя путь к твердыне горной, Рви гранит, равняй холмы, - Озари свой мрак упорный Искрой, вырванной из тьмы... Пусть взлелеет сны живые Отблеск творческой мечты, И чрез бездны роковые Перекинуться мосты... Лишь свершая долгу суровый, В мире лени, праздной лжи, Ты расширишь гранью новой Вековые рубежи... Лишь предав свой дух терпенью, Им оправдан и спасен, Будешь малою ступенью В темной лестнице времен...
  11. Андрей Рублев Я твердо, я так сладко знаю, С искусством иноков знаком, Что лик жены подобен раю, Обетованному Творцом. Нос - это древа ствол высокий; Две тонкие дуги бровей Над ним раскинулись, широки, Изгибом пальмовых ветвей. Два вещих сирина, два глаза, Под ними сладостно поют, Велеречивостью рассказа Все тайны духа выдают. Открытый лоб - как свод небесный, И кудри - облака над ним; Их, верно, с робостью прелестной Касался нежный серафим. И тут же, у подножья древа, Уста - как некий райский цвет, Из-за какого матерь Ева Благой нарушила завет. Все это кистью достохвальной Андрей Рублев мне начертал, И в этой жизни труд печальный Благословеньем Божьим стал.
  12. Сергей Шелковый Книжный развал Гомер и Дант, Мисима, Каббала и дюжина других запойных книжек. Коран един, яко един Алла, но сердцу мил зернистых слов излишек. Запью глоток багряного вина глотком осенним солнечного ветра. Средь книг и жён - не хуже ни одна, ведь равно ждут и Федра, и Деметра. Сентябрьский город летом обуян, зной щедро-золотист, как Илиада. И я, от долгой молодости пьян, спать не смогу без новой капли яда. Ладонь твою в свою ладонь беру у алтаря - у книжного развала. Хочу, чтобы в скудеющем миру одной зелёной буквой больше стало. И мне опять глаза твои нужны, чтоб нечто знать о будущем сегодня, чтоб невесомый голос тишины спасти от тяготенья преисподней... Две мои страсти сращены в одну: зов женщины, чьё эхо - детский гомон. И лепет фолианта, где в плену у тела гнома - небожитель Гофман...
  13. Невозмутима слава горняя Марков Алексей Васильевич К высотам светлых добродетелей Крута тропа к звезде ведущая… Мужайся путник - нет свидетелей Твоей победы, боль гнетущая - Родная спутница незримая… И только тень великой личности, Как ты в пути неудержимая, Познает сущность безграничности Глубин материи и истины За дверью внутренней гармонии, Не для тебя она таинственна… Невозмутима слава горняя…
  14. Матвей Бим-Бад. ПОПЯРА Пол камеры блестел инеем. Он знал, что скоро придет буц-команда и, бросив его на этот пол, будет дубасить сапогами и деревянными палками. Это последний раз, потом он десять дней будет собирать силы и, если выживет, то выйдет на зону без ссадин и синяков. Отбитые в предыдущих экзекуциях внутренности дрожали, но, услышав в коридоре бура шаги, он встал. Все равно первый удар, пусть в пустоту, но его. ...Он дополз до кружки и, проломив ледок, попытался напиться. Не сумев глотнуть, перевалился на спину и, приоткрыв, насколько мог, рот, лил воду на лицо, на глаза, залепленные кровью и гноем. Он не смог забраться на нары и, лежа на полу, в полубреду понял, что это конец, что не встать ему больше с этого проклятого пола. Если бы кинули ему положенный по закону бушлат, тогда еще да, а так он тихо замерзал. Духа в нем было еще много, а вот жизнь потихоньку уходила, и от обиды на толстые стены, на крепкие решетки, на свою слабость он заплакал, и слезы жгли разбитое лицо, и он удивился: чего это я плачу... Он с бригадой грузил пароход козлятиной. Целый трюм козлятины. Пароход шел куда-то на север, навигация кончалась, и портовики гнали секцию за секцией, и конца краю этому видно не было. Все вымотались, но они отломили четыре козьих мороженых ноги и в двух ведрах передали наверх крановщице. Скоро ноги сварятся на жарких крановых обогревателях, и одно ведро они обменяют у соседей, разгружающих пьяный пароход из Вьетнама, на ром или водку, а вторым ведром закусят сами. Всем хватит горячего бульона и волокнистого козьего мяса. Он зачмокал губами и сильно потянул носом, но пахнуло на него не мясным ароматом, а запахом застарелой мочи. Ну да — он же в школьном туалете. Перемена. Он курит, пуская дым по стене, и ждет звонка, потому что ему надо выйти последним. Последним потому, что... Но тут память застопорило, этого он не хотел вспоминать. Словно помогая ему, загремел замок. — Снова, что пи? — безнадежно подумал он, но чьи-то незнакомые голоса бубнили над ним, кого-то называли «батюшкой», чьи-то руки поднимали его с пола — «не трепыхайггесь: в санчасть несем». И тогда он позволил себе роскошь потерять сознание. — Да какой ты мне отец? Я отсидел больше, чем тебе лет, это ты мне сынок, и не подъезжай ко мне со всей этой святостью. Я тебе, конечно, обязан. Расскажи лучше, как тебя в бур пустили. Священник действительно был не стар. Он сидел на табуретке, немного согнувшись, и, глядя священническим взглядом — как бы сквозь человека, говорил глухим голосом: «Да это не я. Целая комиссия была. Вы не волнуйтесь, я к вам ни с чем не подъезжаю. Болит у вас?» — Болит? — Он открыл тумбочку. — Ты смотри, в первые отсидки мне сало да чеснок приносили, а тут икра красная, икра черная, печень трески (очень полезна мне сейчас), крабы, водка в пластиковых бутылках («Белый орел» называется)... Сигареты «Кэмел» с фильтром и без фильтра, анаша (план по-нашему) и папиросы «Казбек» для нее... Лекарства шведские, французские, японские, япона мать... Тут захочешь помереть — не помрешь. Но болит, поп, болит. Все болит. А больше всего болит, что сдох бы я там, если б не ты, а этот козел кум ходил бы поверх земли. Теперь все наоборот будет — я, вроде, похожу еще. — Оставьте, оставьте вы это. — Священник вскочил, дернулся к двери, вернулся обратно. — Бросьте вы это! — Что, стукануть хотел? Ну, шучу, шучу я. Тебя как зовут? Отец Анатолий? Ну, ладно, отец, так отец. Ты слушай, отец. Я святош никогда не трогал. Их раньше много сидело за веру. Крепкие ребята — все могли вытерпеть. Операм их дернуть было не за что, мы их особо не прижимали, но большевички все равно их кромсали, как хотели, а они молились за гонителей своих и тихо помирали, как я там, в трюме. Папаня, со мной это не пройдет, я ни левой, ни правой не подставлю. Ладно, ты иди. Я хочу водки выпить. Один. К жизни я еще не привык, не чувствую ее. Приходи, когда хочешь. Ты теперь навек в законе. Хочешь, девочек позовем? Ну, ладно, иди, иди, не в себе я еще. Он хлебнул из бутылки, и без того нывшую поясницу хватило огнем, но давно не обращавший внимания на боль, он помягчел и, быстро пьянея, повалился на койку. Прижал колени к груди, замер, и какая-то музыка звучала, и смерть быта рядом, и этот поп, и снова промерзлый пол, заляпанный его кровью, и он лениво подумал: «Проснусь или не проснусь?» Он проснулся в другой палате. На стуле дремал медбрат из зеков. — Эй! — позвал он. — Где это я? — А, Михалыч проснулся. Ты на центральной больничке. Тебе операцию делали, почку взяли. Заражение начиналось. Лепилы говорят, теперь опасности никакой. Еще чего-то тебе штопали. — Прикури мне сигарету. Есть? — Да у тебя полно в тумбочке. Он затянулся из рук зека несколько раз. — Возьми себе пачку. Возьми еще. Сколько я здесь? — Пятый день. Я пойду врача позову. — Поп приходил? — Каждый день. Попяра хороший, с понятием. Он был слаб, и голова кружилась от затяжки, но то, что было рядом, ушло. Он чувствовал это. Хотелось встать и что—нибудь сделать, но не было сил, и он просто радовался. Трудно он выздоравливал. Его часто трясло, он стал слезлив, немного капризничал, подсмеиваясь над собой, и не мог привыкнуть к теплу. Отец Анатолий приходил часто. В душу не лез, ничему не учил. Библию не приносил, и он с интересом ждал, когда же тот заговорит о главном, и репетировал этот разговор, был готов и знал, что не отступит от своего. Он представлялся себе старым, мудрым, опытным котом, который, лениво зажмурившись, следит за мышкой, кругами шныряющей вокруг него, и вдруг, раз, и мышка вот она, но не в когтях, а в мягкой лапе, и может гулять свободно и безбоязненно кормиться. Позорную баночку, привязанную к ноге, убрали. Приезжий зубной врач снял слепки, и новые зубы делались в столице. В тот день отец Анатолий пришел усталый и, поздоровавшись, сказал: «Крестил в новой нашей часовенке». — Ну вот, пошла преступность на убыль. Скоро и работать не с кем будет. Священник взял со стола кусочек хлеба и, с удовольствием понюхав, стал есть. — Да ты бери, батя. — Он принялся доставать припасы. — Благодарю, не надо — сейчас пост. — И мне, что ли, поститься? — Больным дозволено поста не держать. А вот поговорить нам надо. Вы все также думаете про то, о чем мы с вами тогда говорили? — Это про кума, что ли? — И о нем, и обо всем остальном... Вам инвалидность дают. Комиссуют скоро. Уедете вы отсюда. Неужто — после всех мук — опять в... эту... — Он замялся. — В грязь, — ты хочешь сказать. Это, батя, не грязь, это жизнь моя, жизнь моя это. А муки мне выпали не за то, что я плохой, это просто оперу ляпнули, что денежкой я распоряжаюсь, большой денежкой, такой, что его заломало. Ты видел, что он со мной: сделал. Так что, могу я его оставить? — Его уволили. Идет следствие. — Ты, отец, не понимаешь, у нас свой закон, и мы по нему живем. — Закон для всех один — Божий. — Батя, только про законы мне не говори. Я их изучил — от царя Хаммурапи до наших дней. Ты, вообще, знаешь, что, кроме фени и русского, я еще на двух языках с тобой говорить могу. У меня столько времени свободного было, сколько у немногих бывает, и я это время не только в стирки коцанные катал, я читал и думал, думал и читал. И еще слушал. Если б ты знал, какие люди мне лекции читали. Я думаю, что курс твой семинарский я превзошел. Меня посвящали в тонкости синтоизма. Индусы и кришнаиты, зороастрийцы и евреи, православные, католики и протестанты, баптисты разных мастей и толков. Не перечислишь всех, кто меня просвещал и обращал. — Читал я Веды и Пураны, руны и Каббалу, «Книгу мертвых» — и египетскую, и тибетскую. Философов религиозных и нерелигиозных, да ко всему этому комментарии и комментарии к комментариям, и просто книги — литературу. Библию я знаю и люблю, кроме «Чисел» и «Царств», а «Иова» и «Екклесиаста» — наизусть. Хочешь, я тебе про индийский след Христа расскажу? Законы... Законы меняются, а люди нет. Кто ошуюю и одесную Христа висели? Есть свет и тень, добро и зло. И одного без другого не бывает. Вот ты вытащил меня, а теперь маешься — добро или зло ты сделал. Ты не майся, этот пес — мало того, что вор, он еще и предатель, он своих предал, а я нет. И крови на мне нет. Я тебя люблю, но ты — как коммуняка: я всегда наперед знаю, что ты мне скажешь, потому что ты — догматик, и я в любом споре всегда у тебя выиграю, всегда. Ну, что молчишь ? Отец Анатолий все это время сидел, как-то скучая и даже вроде стыдясь за него, и, отвечая, первый раз назвал его на «ты». — Ну, и что же ты искал столько лет, у стольких людей и книг? Ответов или, может быть, оправданий? — А чего мне оправдываться? Что было, то было, я не жалею и не стыжусь. Ты представь себе сильного красивого гордого пацана. Весна, май месяц, к концу седьмой класс идет, а у меня штаны порвались на том месте, коим сидят. У матери до получки три дня. Три дня надо протерпеть. Можно, конечно, заштопать, но заштопать — значит признать. А так: — только что порвал. Как назло, вызывают к доске, и, когда мимо ее парты проходил, она взяла палец, сунула его в дырку и покрутила. Я и так бесился, меня весь класс ненавидел, девчонки плевались, а эта, дочка великого артиста, палец всунула. Ну, куда я мог, прикинь, после этого пойти? Я и пошел. Вот тебе вопросы и ответы, вот тебе жизнь и смерть, добро и зло. Вот тебе закономерность случайности, и вещь-в-себе, и все шесть доказательств. — Что я искал? Да ничего я не искал. Любознательный я просто. А в пост выпить можно? Они сидели за столом, низко склонив головы друг к другу, выпивали, и отец Анатолий тихо говорил: — Вся твоя мудрость — это хорошо. Только ни на что она не годится. Не надо ничего придумывать, побеждай ты меня в споре любом. Только я главное у тебя уже выиграл — жизнь твою выиграл. Ты там не за деньги воровские бился, ты за душу свою бился, и душа твоя всю жизнь томилась, и маялась, и искала. Ты не меньше меня верующий, только не знаешь это-то, и ничего ты больше не сделаешь. Выброси дуболомные мысли свои. — Ну, ты даешь, поп, ты в натуре даешь, попяра, — плакал он, — что же, мне теперь на инвалидную пенсию жить? — При Храме жить будешь, работы полно. Мне без тебя плохо теперь. — Да я не рукодельный. — Ничего, вот — деньги хранить умеешь. В эту ночь он плохо спал, все вставал, пил воду, курил и думал — ничего не решено, обмозговать все надо. Но все было решено.
  15. Когда закат целуется с землёй И шумный город тихо засыпает, Я понимаю, как мне не хватает Безмолвия... Стою перед свечой, Забыв ничтожных слов пустые звуки, И исчезает чувств земных накал... Благодарю, воздев в молитве руки, За то, что Ты меня любовью наказал.
  16. Владимир Высоцкий. Баллада о бане Благодать или благословение Ниспошли на подручных твоих — Дай нам, Бог, совершить омовение, Окунаясь в святая святых! Все порок, грехи и печали, Равнодушье, согласье и спор — Пар, который вот только наддали, Вышибает, как пули, из пор. То, что мучит тебя, — испарится И поднимется вверх, к небесам, — Ты ж, очистившись, должен спуститься — Пар с грехами расправится сам. Не стремись прежде времени к душу, Не равняй с очищеньем мытьё, — Нужно выпороть веником душу, Нужно выпарить смрад из неё. Исцеленье от язв и уродства — Этот душ из живительных вод, — Это — словно возврат первородства, Или нет — осушенье болот. Здесь нет голых — стесняться не надо, Что кривая рука да нога. Здесь — подобие райского сада, — Пропуск всем, кто раздет донага. И в предбаннике сбросивши вещи, Всю одетость свою позабудь — Одинаково веничек хлещет. Так что зря не вытягивай грудь! Все равны здесь единым богатством, Все легко переносят жару, — Здесь свободу и равенство с братством Ощущаешь в кромешном пару. Загоняй поколенья в парную И крещенье принять убеди, — Лей на нас свою воду святую — И от варварства освободи!
  17. Точка Абсолютной Идентичности Дом Бога похож на взрытый кротом бугорок, Там много ходов, Галерей, куда телу протиснуться трудно; Но внутри этот дом безнадежно пустой. Небесный Иерусалим существует и здесь, на земле, В глазах некоторых женщин; Сперва происходит отладка, что-то вроде синхронизации приемных устройств и установки соединения, Потом взгляды тонут и отражаются в чем-то невероятно чудесном, несущем спасение, Которое есть Другой и Единый, Пространство и неподвижная точка. Отринув время, мы оказываемся в царстве идентичности - путь как будто недлинный. В центре Господнего Храма есть комната с побеленными стенами и низеньким потолком; Посредине стоит алтарь. Те, кто сюда попадает, бывают сначала удивлены атмосферой пустоты и безмолвия, которыми проникаешься понемногу; Почему пуст алтарь? Разве так надлежит являть себя Богу? И лишь после многих дней, после многих ночей бдения и созерцания В центре пространства вдруг проступает нечто, подобное солнцу, обретающему очертания, Нечто такое, что стягивает пространство и организует его, как ядро, Центральная точка, вокруг которой формируется мир и воплощает себя в потрясающем топологическом переплетении, Точка, продолжительное созерцание которой готовит душу к скачку в абсолютную идентичность, недосягаемую для изменения. Названия для этой точки нет ни в одном языке, но она источает радость, свет и добро.
  18. Где-то там... Людмила Шаповалова Где-то там, где синеют маняще прозрачные дали, Где-то там, где под солнцем смеётся вода, Есть, конечно, земля, где живут без забот и печали, И не ждут, что в окно постучится беда. Там, конечно, теплее, и небо там чище и выше, А ночами там яркие звёзды горят. Громче птицы поют, а деревья колышутся тише, И в траве ручейки не спеша говорят. Поголовно все жители счастливы там бесконечно, Отовсюду там слышатся песни и смех. Только каждый из них в своём счастье закован навечно, Не сбежать – обязательно счастье для всех. И, конечно, однажды чудак непременно найдётся – Попытается это кольцо разорвать, Чтоб узнать, наконец, как без счастья на свете живётся. Только жаль, что обратно пути не сыскать. И останется он в нашем мире забот и печали. Вечно будет пытаться вернуться туда, Где, как прежде, синеют маняще прозрачные дали, Где под ласковым солнцем смеётся вода.
  19. День единства Людмила Шаповалова Обычный день, обычный выходной. За окнами, не торопясь, гуляет осень. Порхают стайки листьев над водой. Сквозь облака мелькает робко неба просинь. Церковной службы строгие тона И отраженье огоньков свечей в иконах. И хорового пения волна, Того гляди, коснётся края небосклона. Настало время мира и добра. Не нужно слов, гремящих рокотом прибоя. Пришёл он, этот день – его пора. День единения и с Богом, и с собою.
  20. Памятник В глухом краю на сером валуне Два слова: «Б е р е г и т е ч е л о в е к а». Я этот камень нес бы на спине, Чтобы поставить на распутье века. На главных площадях Большой Земли, На поворотах мировых событий, Прохожий, на мгновение замри И слушай: «Человека берегите!» Какой бродяга нас предостерег? Кто мы — семья или толпа двуногих? Какую б ты ни выбрал из дорог, Пусть этот камень встанет у дороги. Я вижу человека с рюкзаком. Полярный день. Чукотское безлюдье. В далеком, близком и в себе самом Уберегите человека, люди!
  21. Рисунок Ирины Разгоняевой Небо колоколом над землей Гулким и синим; Позовет – и замрем мы с тобой, Взор запрокинем. Там, над мутною хмарью веков, Тяжкой и серой, Помолись за меня высоко, Бабушка Вера. Вижу я – ты, как прежде, не спишь; В небе глубоком Одинокою свечкой стоишь Ты перед Богом. Словно тонкий, чуть слышимый звон Выше и выше… Знаю я, что тебя знает Он, Значит, услышит. По земле этой бедной, скупой, Не оставляя, Сам незримо ходил за тобой, Сил придавая. И такую несла ты легко Тяжесть без меры… Помолись за меня высоко, Бабушка Вера. Время было навеки одно Года в четыре… Вот и внук уж твой вырос давно В ветреном мире, В этом столпотворении дней, Так непогожем – Знаю: верою жив я твоей, Крепкой надежей. …Нет ни тяжести там, ни оков В сини безмерной – Помолись за меня высоко, Бабушка Вера. Как обнять я хочу тебя здесь! Верю наивно: Там, где ты, все известно тебе Образом дивным. Знаю: миг ни один не исчез, Каясь и чая, И меня ты с высоких небес Любишь, прощая. Январь – март 2011
  22. Уйду, уйду, я чувствую уход, Он будет скромен, даже беспристрастный, И на могилу осенью сырой несут венок, И ветер странник, что сейчас не властный , И сожаления слез и жизни всей отчёт, Года бегут, ты помнишь все мгновенья, Мы прожили судьбы последний срок, И ждём у Бога только снисхождения Уйду, уйду - конец у всех один, Но верю я, что может сквозь столетья, Ты добрым словом помянешь меня, В тот светлый день, минуя междометия Игумен Даниил Ирбитс, 28.09.2019, Гётшендорф, Даниил Ирбитс
  23. ... — Насколько мы знаем, вы из «очевидцев», не так ли? — Мои родители были сектантами и воспитывали меня в своей вере. Сама я этого не выбирала и всякую связь с «очевидцами» оборвала уже очень давно. Интересно, подумала Аомамэ, известно ли им, как мы с Аюми охотились на мужиков по барам Роппонги? Впрочем, не важно. Даже если известно, им эти вещи должны быть до лампочки. Иначе меня бы здесь не было. — Это мы тоже знаем, — кивнул Бонза. — Тем не менее в раннем детстве вас растили как верующую. Именно в те годы жизни, когда формируется психика. А значит, гораздо лучше, чем простому обывателю, вам должно быть известно, что такое Святость. Это понятие общее для всех конфессий. На свете бывают места, где нам положено находиться, — и места, куда мы попадать не должны. Способность понимать эту разницу и принимать ее — первое, что прививает любое религиозное воспитание. Надеюсь, вы в курсе, о чем я? — Думаю, да, — ответила Аомамэ. — Хотя понимать и принимать — все-таки не одно и то же. ...
  24. Цветы Земли, которых много В пространстве - поперёк и вдоль, Они - на свет из тьмы дорога Неоцифрованного Бога, - Живут, а не играют роль! И силу не утратит соль Земли, пока за нас тревога Неоцифрованного Бога Живёт и терпит нашу боль, - Живёт, а не играет роль! Чутьё космического слога - Родная речь, она - пароль Неоцифрованного Бога. Я, чувствуя такой контроль, Живу, а не играю роль! Душа бессмертна без подлога, Она - одна из высших воль Неоцифрованного Бога, Чьё постоянство - не гастроль. Живу, а не играю роль!
  25. Анна Ахматова Молитва Дай мне горькие годы недуга, Задыханья, бессонницу, жар, Отыми и ребенка, и друга, И таинственный песенный дар — Так молюсь за Твоей литургией После стольких томительных дней, Чтобы туча над темной Россией Стала облаком в славе лучей. Источник: https://poemata.ru/poets/ahmatova-anna/molitva/
×
×
  • Create New...

Important Information