Перейти к содержимому
КНИГИ: Колотов В.Н. Технологии использования религиозного фактора в управляемых локальных конфликтах (СПб., 2013) Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'проза'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 16 результатов

  1. ТАРАС БУЛЬБА: УДИВИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ, О КОТОРЫХ НЕ РАССКАЗЫВАЮТ В ШКОЛЕ Авторы: КАПЛАН Виталий ВОРОПАЕВ Владимир Повесть Гоголя «Тарас Бульба» изучают в школе в седьмом классе, и нередко у детей (да и у их родителей) возникают недоуменные вопросы: почему герои повести, казаки-запорожцы — положительные герои? Ведь с точки зрения современных этических представлений их можно считать самыми настоящими разбойниками с большой дороги. А для читателей-христиан встает еще и другой вопрос: в чем заключается христианский посыл «Тараса Бульбы»? На непростые вопросы об этой повести Гоголя «Фоме» ответил в нескольких тезисах доктор филологических наук, профессор филологического факультета МГУ Владимир Воропаев. Когда детям учителя или родители разъясняют смысл «Тараса Бульбы», то нередко допускают две серьезные ошибки, примитивизируя эту гоголевскую повесть. Во-первых, это безусловное оправдание ее героев, запорожских казаков. Раз они защищают русскую землю от врагов, раз они защищают русскую веру — то какие могут быть к ним претензии? Они — образец для подражания, ими следует восхищаться, а их, мягко скажем, недостатки особой роли не играют. Такой подход был свойственен советской школе, но встречается и в наши дни. Во-вторых, это безусловная демонизация запорожских казаков. Они подаются как отпетые бандиты, как кровожадные чудовища, нечто вроде орков из «Властелина колец» Толкина. Весь смысл повести, таким образом, сводится к описанию жестокостей прошлого. Это веяние возникло в 90-е годы на волне критического (а зачастую и некритического) пересмотра традиционных представлений. Кстати, представители такого подхода уверены, что «Тараса Бульбу» вообще лучше исключить из школьной программы, что детям вредно его читать. Оба подхода ошибочны. А истина лежит даже не посередине, а вообще в другой плоскости. Все ведь значительно сложнее, и чтобы правильно понимать «Тараса Бульбу» (да и вообще гоголевскую прозу), надо сразу настроиться на то, что быстро и просто понять не получится. Придется думать, сопоставлять и разные произведения Гоголя, и биографические моменты, и исторические факты. Я попробую сформулировать несколько вещей, которые надо учитывать, говоря о «Тарасе Бульбе». Ничего нового, впрочем, не скажу, все это есть не только в сугубо научной, но и в научно-популярной литературе — однако в школе это не всегда рассказывают. Кибрик Е. Остап. Иллюстрации к произведению Гоголя «Тарас Бульба». 1944-1945 «Тарас Бульба» — это героический эпос. А эпос — особый род литературы, очень отличающийся от того что мы называем сегодня реалистическим произведением. Поэтому нельзя воспринимать героев повести Гоголя как героев реалистического романа. Что значит «героический эпос»? Это значит, что каждый герой олицетворяет какое-то одно человеческое качество — доблесть, предательство, мужество, коварство, трусость, жестокость, честь, жадность… В эпическом герое нет сложности, нет тех полутонов, которые свойственны героям привычной нам реалистической прозы. Вот есть в таком герое доминирующая черта — и все остальные черты лишь оттеняют эту главную. Скажем, если сын Тараса, Остап, олицетворяет верность долгу, то неважно, насколько он умен, каковы его культурные запросы, каковы его недостатки. Если другой сын Тараса, Андрий, олицетворяет нравственное падение, предательство, то так же не важны его прочие качества. В эпическом произведении сюжет выстроен так, что столкновение разных героев, символизирующих разные качества, работает на авторский замысел. Поэтому совершенно неважно, где и когда все это происходит, насколько логически непротиворечив ход событий, объяснимы ли рационально те или иные сюжетные повороты. Подходить к эпосу с мерками реалистической прозы — это то же самое, что подходить с такими же мерками к сказке или былине. Но именно с такими реалистическими мерками школьники (и их родители) воспринимают Тараса, Остапа, Андрия и других героев повести. И тогда, вполне естественно, возникают ассоциации с бандитами, отморозками, полевыми командирами, террористами и прочими печальными реалиями нашей современности. Почему так происходит? Потому что хотя «Тарас Бульба» и героический эпос, но внешне он выглядит как историческая проза. Действие происходит вроде бы не в настолько седой древности, как в случае «Илиады» Гомера, и не в толкиновском Средиземье, а в нашем мире. Вроде бы все понятно с местом действия (территория современной Украины) и временем (расцвет польского государства, Речи Посполитой). Вот и тянет читателя воспринимать события в контексте реальной истории той эпохи. Приметы эпоса в «Тарасе Бульбе» надо еще разглядеть. Более того, говорить, что «Тарас Бульба» это только героический эпос, было бы не совсем верно. В какой-то мере это и историческая проза, и даже реалистическая. Поэтому очень непросто вычленить, где тут проявляется эпическое начало, а где повествование приобретает черты реалистического произведения. Потому так легко ошибиться и, по аналогии с какими-то явно реалистическими моментами (например, бытовыми описаниями), счесть реалистическими и те места, которые на самом деле таковыми не являются, а представляют собой черты героического эпоса. Дерегус М. Г. Казнь Остапа. Иллюстрации к произведению Гоголя «Тарас Бульба». 1952 Действие «Тараса Бульбы» происходит в специально сконструированном под авторскую задачу художественном мире. Все моменты, взятые из реальной истории, играют там роль декораций. Взять, допустим, время действия повести. Какие это годы? Есть ли в тексте явные привязки? Да! Например, там есть фраза: «Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников…» Значит, XV век? Не спешите. Там есть и другая фраза, слова одного из эпизодических героев: «А так, что уж теперь гетьман, зажаренный в медном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и головы развозят по ярмаркам напоказ всему народу». Какой исторический факт тут подразумевается? Гетман Семерий Наливайко, один из лидеров казацкого мятежа в Польше, был казнен в Варшаве в 1597 году — казнен таким вот зверским способом. Значит, XVI век? Снова не торопимся. Ближе к концу повести упоминается, как восставшие казаки пленили польского военачальника, коронного гетмана Николая Потоцкого: «Согласился гетьман вместе с полковниками отпустить Потоцкого, взявши с него клятвенную присягу оставить на свободе все христианские церкви, забыть старую вражду и не наносить никакой обиды козацкому воинству. Один только полковник не согласился на такой мир. Тот один был Тарас». А Николай Потоцкий — это уже XVII век. Коронным гетманом (то есть главнокомандующим) он был в 1637—1646 годах, а описанное в «Тарасе Бульбе» казацкое восстание («поднялась вся нация») более всего соответствует реально случившемуся казацкому восстанию 1637–1638 годов. Откуда такие «нестыковки»? Работая над книгой, Гоголь пересмотрел множество летописей и исторических источников. Он прекрасно знал эпоху, которой посвящено его произведение. Но важнейшим материалом, который помог писателю так живописно передать характеры запорожцев, стали народные песни и думы. Как установили исследователи, в «Тарасе Бульбе» нет ни одного значимого эпизода или мотива, которые не имели бы своим источником героические народные песни и думы. В тексте — не ошибки автора, а намеренное смешение реалий разных эпох. Это было нужно ему именно для того, чтобы дать ощущение эпичности происходящего. События из разных времен сгруппированы вместе — для того, чтобы создать картину противостояния двух сил, двух полюсов, добра и зла — угнетаемых православных русских людей и угнетателей, поляков-католиков. Как эта картина соотносится с историческими реалиями? На этот счет историки дают разные ответы. Важно иметь в виду, что когда Гоголь говорит «русские люди», «русская земля», «русская сила», «русская вера» — речь идет не об этнической или государственной идентичности, а о духовной. Во времена действия «Тараса Бульбы» (даже если брать по верхней границе (30-е годы XVII века) России не принадлежали те территории («Украйна»), где происходят описанные в повести события. Эти территории принадлежали Речи Посполитой — мощной на тот момент европейской державе, возникшей благодаря слиянию в XIV веке королевства Польского и Литвы. Герои повести, казаки-запорожцы, были подданными польской короны. Часть этих казаков была реестровыми, то есть считались нерегулярными польскими вооруженными формированиями, обязаны были защищать южные границы Польши — и получали за то определенные привилегии и денежное содержание. Поэтому в реальности русскую землю (то есть русское государство) они, конечно же, не защищали. Шмаринов Д. Мать. Иллюстрации к повести Гоголя Н.В. «Тарас Бульба» При этом казаки-запорожцы — православные христиане, а Речь Посполитая была государством католическим, которое, формально декларируя веротерпимость, в действительности оказывало сильнейшее давление на своих православных подданных, принуждая их принимать католичество или униатство (униатство — попытка скрестить Православие с католицизмом, где от православной веры остались только внешние обрядовые моменты). Гонения на православных людей заключались и в ущемлении прав, и в издевательствах, и в финансовом бремени (например, в необходимости платить деньги за саму возможность совершать в православных храмах богослужения), и, как нередко случалось, в физическом преследовании. Упомянутый в повести эпизод — «Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан» — один из множества подобных. Поэтому периодически случавшиеся на восточных территориях Речи Посполитой мятежи и восстания имели одной из своих причин и религиозную мотивацию — стремление защитить православную веру. Эта мотивация не была единственной — там сплетались многие факторы, и социальные, и экономические (например, не всех казаков брали в реестр, и те, кто туда не попадал, лишался привилегий, им было обидно). Но Гоголь в «Тарасе Бульбе» намеренно упрощает эту сложную реальность, изображая мир, где, с одной стороны, господствуют жестокие поляки-католики, а с другой, страдают под их гнетом русские люди (напомню, русские — не в этническом смысле этого слова, а люди, исповедующие русскую веру: в средние века это был просто синоним Православия — такой же, как и греческая вера). Гоголь создает художественный мир, так деформирует время и пространство, чтобы в этих исторических декорациях оказалось возможным говорить о том, что ему было крайне важно: о доблести и мужестве, о смысле воинского подвига с христианских позиций. Суть воинского подвига, с точки зрения Гоголя — готовность отдать жизнь за истину (то есть за истинную веру) и за своих друзей. И такой подвиг могут совершать не только праведники, но и грешники. Ратный подвиг способен спасти человеческую душу, которая иначе погибла бы из-за множества грехов. Важно понять: Гоголь нисколько не идеализирует своих героев-казаков. Ему чужда идея, что героическая смерть на поле брани становится оправданием недостойного образа жизни. Грех остается грехом, даже если грешник в итоге оказывается спасен и попадает в Царствие Божие. «Хорошо будет ему там. “Садись, Кукубенко, одесную меня! — скажет ему Христос, — ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал Мою Церковь”». Но в том-то и парадокс, что одно не уравновешивает другого. Гоголь, описывая нравы запорожцев, показывает, что они склонны к пьянству, что они пренебрегают соблюдением постов, что они плохо заботятся о находящемся в Сечи храме. «Притом же у нас храм Божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости Божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей» — говорит в повести кошевой, то есть выборный предводитель казаков. И уж тем более Гоголь не скрывает присущей казакам жестокости. «Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе». Или: «Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». Вряд ли найдется хоть один читатель, который увидел бы в этих авторских словах одобрение. Но, тем не менее, даже такие грешники способны на самопожертвование, готовы идти ради истины на смерть (подчас на крайне мучительную смерть, как Остап). В человеке парадоксальным образом могут совмещаться мужество и жестокость. Что характерно (и Гоголь это в повести прямо показывает), сама ситуация, в которой приходится умирать, может оказаться следствием греха этих готовых положить жизнь за други своя героев. Например, почему вообще погибли большинство казаков, осаждавших польский город Дубно? Потому что они разделились, часть казацкого войска решила отправиться в набег на татар. Тут у Гоголя явная отсылка к евангельскому «всякое царство, разделившееся в самом себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф. 12:25). Но если уж, так или иначе, перед человеком встает выбор — отдать жизнь за благое дело или струсить, предать, то самопожертвование спасает даже грешную душу. Герасимов А. Иллюстрации к повести Гоголя «Тарас Бульба». 1952. В этом и проявляется гений Гоголя: он умел в простом, грешном человеке увидеть способность к подвигу, решимость на подвиг. Очень легко осудить героев повести, поставить себя выше их. Но можно, вслед за Гоголем, посмотреть глубже, увидеть человеческую сложность, противоречивость, увидеть, что грех и героизм не уничтожают взаимно друг друга, как щелочь и кислота в химическом опыте, а способны долго сосуществовать в человеческой душе. И неожиданно — для тех неожиданно, кто привык смотреть на всё рационалистически! — в критический момент такой человек совершает подвиг. Примеров, уже не из повести Гоголя, а из реальной жизни, предостаточно. Взять хотя бы подвиг Александра Матросова, закрывшего своей грудью немецкий пулемет. А кем был Матросов до войны? Трудным подростком. И не случись войны, возможно, так и пошел бы по кривой дорожке… Вообще, Гоголя проблема воинского подвига всегда очень волновала — причем не только как писателя, но в первую очередь как христианина. Позволительно ли христианину убивать на поле брани? Гоголь делал по этой теме выписки из святых отцов, у которых, замечу, не было единого мнения на сей счет. Так, например, святой Василий Великий ввел канон, согласно которому, воин, убивавший в бою, на три года лишался права причащаться. В реальности этот канон не исполнялся (из уважения к воинскому подвигу), но само его принятие говорит о том, что церковное сознание видело здесь проблему. С другой стороны, святой равноапостольный Кирилл приравнивал к христианским мученикам всех воинов, погибших в боях за веру и отечество. Проблема и поныне остается дискуссионной. С богословских позиций ее, кстати, пытался рассмотреть русский философ Иван Ильин в своей книге «О сопротивлении злу силой» (1925 год). Естественно, что свои представления о воинском подвиге Гоголь воплотил и в «Тарасе Бульбе». Более того, он в каком-то смысле сформировал в отечественной культуре представление о том, что такое подвиг. Естественно, подвиги совершались и раньше, но вот осмысление этого слова по-настоящему произошло как раз благодаря «Тарасу Бульбе». Точно так же, как, например, и до «Ревизора» были самозабвенные вруны, пускающие всем пыль в глаза, но только после гоголевской комедии в обиход вошло слово «хлестаковщина». Явление было и раньше, а представление о нем появилось, когда «Ревизор» вошел в русскую культуру. Традиционно считается, что «Тарас Бульба» учит патриотизму. И это действительно так — но только с учетом того, что патриотизм Гоголь понимал по-своему. Для Гоголя патриотизм, то есть любовь к родной земле, неотделим от любви к Богу, то есть от веры и жизни по вере. Он сам писал об этом: «Тому, кто пожелает истинно честно служить России, нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, — нужно иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином во всем смысле этого слова» («Авторская исповедь»). А в письме к своему другу, графу Александру Петровичу Толстому, он высказывается еще яснее: «…нам прежде всего нужно жить в Боге, а не в России. Будем исполнять закон Христа относительно тех людей, с которыми нам придется столкнуться, а о России Бог позаботится и без нас». Именно такое понимание патриотизма выразил Гоголь и в «Тарасе Бульбе», оно проявляется во всем художественном строе повести. И ее центральный, сюжетообразующий конфликт — предательство, которое совершил сын Тараса Андрий — как раз об этом. История Андрия — это история о том, как одно предательство влечет за собой другое. То, что он пылко влюбился в дочь польского воеводы — это, конечно, не грех. Грех начинается с тех решений, которые принимает Андрий ради своей любви. Первое, что он отвергает — это веру. Ведь именно разница в вероисповедании была тут главным препятствием. Он православный, она католичка, соединиться браком они не могли, а близость вне брака — несомненный грех что с православных, что с католических позиций. Андрию приходится выбирать, что ему дороже — Православие или прекрасная полячка. Выбирая полячку, он автоматически отвергает Православие. Отвергнув Православие, он отвергает и родину. «Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя — ты!» — говорит он своей возлюбленной (которая, кстати, куда более трезво оценивает ситуацию: «тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги тебе»). Отвергнув отчизну, Андрий предает уже и самых близких своих людей — отца, брата, боевых товарищей. Кончается его предательство тем, что он вступает с ними в бой в качестве польского офицера. А началось все именно с отхода от веры, с отвержения Божиего Промысла о себе. Такое вот «доказательство от противного» Гоголь применяет, чтобы выразить свою мысль: патриотизм — это лишь следствие из главного, то есть из веры в Бога, доверия Богу. Но не будет веры — не будет и патриотизма. Без веры патриотизм лишается своих оснований, его можно отвергнуть с помощью рациональных аргументов (что и делает Андрий, его логика вполне убедительна, если, конечно, вынести за скобки Бога). Кибрик Е. А. Смерть Тараса, цветная автолитография. 1945 В повести «Тарас Бульба» не так-то легко понять, какова позиция автора. Повесть написана от лица некого рассказчика, но было бы ошибкой отождествлять этого рассказчика с самим Гоголем. От чьего лица излагаются читателю события повести? Кто этот рассказчик? Автор, открытым текстом излагающий свои мысли, дающий свои оценки происходящему? Ни в коем случае! Рассказчик в «Тарасе Бульбе» — это тоже герой, только неявный, безымянный. Местами он говорит то, что мог бы безусловно сказать и сам Гоголь, а иногда почти отождествляет себя c героями повести, казаками-запорожцами с их необузданными нравами. К примеру, можно ли представить Николая Васильевича Гоголя, с веселой усмешкой описывающего подробности еврейского погрома на Сечи? Нет, это не Гоголь! А кто? Можно предположить, что это воображаемый современник героев повести. Есть в тексте, кстати, такие слова: «Не погибнет ни одно великодушное дело, и не пропадет, как малая порошинка с ружейного дула, козацкая слава. Будет, будет бандурист (Бандурист — музыкант, играющий на бандуре, струнном инструменте, распространенном в старину на Украине. — Прим. ред.) с седою по грудь бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет он про них свое густое, могучее слово». Вот местами в качестве рассказчика мы видим именно такого «седого бандуриста», «белоголового старца». Но это не Гоголь, это его маска. А вот, к примеру, сам Гоголь: «Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы…» — вот это уже взгляд не седого бандуриста, тут уже Гоголь снимает маску рассказчика. А потом снова надевает. То есть в повести между повествователем и автором есть дистанция, причем переменная. Иногда автор и повествователь сближаются до уровня неразличимости, иногда — отдаляются максимально. Позволю себе привести эту его речь целиком: «Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало. Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, — видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, — так никому ж из них не доведется так умирать!.. Никому, никому!.. Не хватит у них на то мышиной натуры их!» Кто это говорит? Тарас Бульба — или сам Гоголь его устами? Ведь эта речь — пожалуй, квинтэссенция авторской мысли. Такая дружба, такое товарищество, как здесь описано — это ведь ни что иное как воплощение христианской любви — в тех конкретных исторических формах и обстоятельствах. И еще: чтобы понять авторскую позицию в «Тарасе Бульбе», недостаточно читать только «Тараса Бульбу». Его надо сопоставлять с другими гоголевскими произведениями, потому что между ними есть важные смысловые связи. И это, кстати, свойственно не только Гоголю. Вот взять Пушкина, «Капитанскую дочку». Где там позиция самого Пушкина? Чтобы ее понять, нужно смотреть на слова всех героев, сопоставлять их, учитывая контекст, учитывая и предыдущее, и последующее развитие событий, учитывая отношения между героями. И нет среди них ни одного, чью позицию можно было бы полностью отождествить с пушкинской. Пушкинская — шире, многограннее. Вообще, учитель литературы должен привить ученикам понимание того, что художественное произведение — это не слепок с реальности, что у него, произведения, есть свои законы, эстетические. Но если хотя бы чуть-чуть знать и понимать эти законы — тогда понятней станет и окружающая нас действительная жизнь. Подготовил Виталий Каплан На заставке: Герасимов А. Тарас Бульба. 1952 Источник →
  2. Красное на белом. Посвящается рукоположенным в 90-е. Поезд медленно подходил к станции со странным названием «Защита», на перроне шел косой мелкий дождь. Пассажиры общего вагона изрядно устали за сутки утомительной дороги. Общий вагон – это тот же плацкарт, только без мест. Посадка в поезд напоминала фильмы про гражданскую войну: с последним чихом тормозных колодок все кидались к темно-зеленым вагонам, некоторых подсаживали в опущенные окна, чтобы успели быстрее занять места. Как ни странно, лучшим была третья багажная полка. Без единой ручки с нее можно было легко соскользнуть при резком маневре, зато никто на нее не претендовал: на нижней сидели в притирку, на второй спали валетиком, окруженные баулами. В тамбур лучше было не заходить вообще. Там играли в карты. Страшно подумать на что. Или скорее на кого. На станциях покупались масляные пирожки, завернутые в газету, бутылка лимонада, да рассыпались по кулькам подсолнухи. Все дышало нуждой и неудобством, но человеку свойственно переживать, пережидать любую ситуацию, приспосабливаясь к ней. Михаил, - так мы назовем своего героя, был парнем идейным, - неплохо учился в общеобразовательной школе, а еще лучше в воскресной. С восхищением и легкой завистью смотрел на молодых семинаристов только что открытого епархиального училища, на их подрясники и томики недавно изданного Игнатия Брянчанинова в черном переплёте, - будто они с ними не расставались даже во сне. Но главным было не это, - главным была возможность для них, таких же как он вчерашних школьников участвовать в богослужении: надевать стихарь, читать на клиросе, петь тропари и стихиры на гласы. Миша всему этому уже научился, но вот ему никто не предлагал ни часослов, ни стихарь. Сейчас такие уже давно вымерший вид, с единичными реликтами, а тогда, в начале девяностых таких беззаветно пылающих много привел Господь в Церковь: кого «приметили» - давно служат, на кого не обратили внимания, — даже не ходят в храм, это ж сродни отверженной любви, угли обиды тлеют дольше, чем горит пламя. Откуда брались такие пламенные сердца? Воспитанные ригоризмом Павки Корчагина, самоотверженным примером героев Гайдара и Фадеева, роясь в обломках великой страны молодые люди находили себя в Церкви, - именно её институт наиболее соответствовал их жизненным принципам жертвенности, взращенной совершенно для других целей. Священник тогда казался образцом нравственности и правды, человеком к которому хотелось идти, с кем хотелось говорить, да и просто быть рядом, с ним было безопасно, когда вокруг все рушилось и менялось. Это потом уже, как больше узнавали, гасли огни сердец, да и не все отцы сами удерживались от хлынувшего капитализма, теряя в круговороте событий свои принципы. Время неумолимо приблизило первые хиротонии еще учащихся воспитанников духовного училища: пару дней в диаконах, месяц сорокоуста, - практики в кафедральном соборе, и архиерейские указы, словно ордера, наполнят отвыкшую от духовного слова паству городов и весей огромной епархии священным десантом с блестящими отполированными крестами. Получив в епархиальной кассе деньги на билеты, а в соборной столовой продуктовый паёк, мчат поезда их молодых, кого с матушкой, кого с мантией во всю Розу ветров обширной страны. Тем, кто за плечами прошел армию было легче, поскольку «десант» порой действительно выбрасывался в никуда. Редко где был типовой храм, - в большинстве случаев небольшой домик. Комнату предоставляла как правило активная бабушка из инициативной десятки тех, что писали в епархию с просьбой послать батюшку. К чести многих, - они, первые, достойно вынесли это бремя: подняли приходы, создали общины, иные теряли семьи, мантии, а порой и жизни. Да, бывали и такие случаи. Отцы девяностых, - подвижники, сродни предшественникам, пережившим шестидесятые. При всем уважении они отличаются от рукоположенных в 70-80-х, имевших уже к лихим годам митры, кресты, храмы, а главное заслуживших «почёт и деньги». Конечно, каждое время ставит свои задачи, но сейчас речь о другом. Вернемся к нашему Михаилу. Его приметили. Один из молодых священников, получивший указ куда-то далеко на восток, предложил поехать к нему помогать. Наш Миша конечно сразу согласился, потому что получал возможность читать и петь на службе, надевать стихарь, заходить в алтарь и даже дуть в кадило! С родителями проблем не было, - школьные каникулы перед выпускным классом дарили три месяца свободного времени. И вот, чихнувший поезд, как мы уже успели заметить, привез его на мокрый незнакомый перрон. Где-то там, с правой стороны должны стоять автобусы, на которых предстояло доехать в какой-то далекий поселок с названием Куйбышевка. «Самса, панта-кола, минералка», - громко кричала впереди тетка с большой тележкой, быстро бегали носильщики, предлагая свои услуги, огорченно взирая на небольшую сумку на плече у Михаила, из давно облезшего дерматина. Видавшие вида коричневые кроссовки, дополняя образ, к счастью не привлекли большого внимания вокзальной шпаны, главный из которых лишь презрительно сквозь зубы плюнул ему вослед, показав средний палец. Но это уже не важно. Важно что провинциальная «таможня» дала добро, и он спокойно покинув вокзал, побрёл к площади, где стояли старые желтые автобусы, вероятно служившие прежде на городских маршрутах. Им словно пенсионерам, не удалось в это лихое время уйти на заслуженный отдых. Обеспечивая хоть какой-никакой кусок хлеба своим бывшим владельцам, таким же пенсионерам, умудрившимся забрать их с собой, они, вместе тужась и пыхтя, продолжали нести свой нелёгкий труд. Из окон киоска звукозаписи Татьяна Буланова жалобно и громко просила атамана сказать о какой-то правде, но он видимо оставался неумолим. Заплеванная скорлупой от семечек площадь с небольшим стихийным базаром переходила в импровизированный автовокзал. Увидев автобус с нужным названием, Михаил пошел к нему. Цена за проезд оказалась даже более чем дешевая, но парень не был искушен в особенностях маркетинга, отчего ничего и не заподозрил. Это потом, на второй трети маршрута, когда автобус проезжал какие-то ущелья, водитель с крепким парнем на переднем сидении объяснили, что это за километр. Конечно, там, на месте, платили уже по принципу «у кого сколько есть». Расставшись практически со всем своим небольшим состоянием, Михаил пошел искать храм. Храмом был домик бывшей сельской библиотеки, с перевёрнутым ведром над входом, окрашенным бронзянкой, из пробитого дна которого возвышался деревянный крест, окрашенный тем же составом. Настоятель разместил парня в небольшой сторожке при храме, где в принципе имелось «всё потребное»: койка с панцирной сеткой, под паласом с тремя медведями, местами протёртом, но сохранившем в общих чертах шишкинский сюжет; небольшой стол с металлическим электрочайником; пару кастрюлек, да с десяток квадратных металлических коробочек разного размера, красных, в белый горошек, на которых четкими белыми буквами было написано «КРУПА», «САХАР» и прочие кухонные нужности. Наибольшую радость у Михаила вызвал настоящий аналой, - с подставкой под свечи и толстым канонником, стоявший у изголовья кровати. «Ну что, подвижник, устраивает келья?», спросил отец, - «не тесновата?» «Нет, отче, все устраивает!» Приход состоял из пары десятков бабушек, жительниц Куйбышевки. В селе когда-то был храм, однако, когда его закрывали, самой старшей из них было не больше десяти, а значит их понятия о богослужении, Священном Писании были весьма размытыми. Михаил с радостью принялся за духовный «ликбез»: рассказывал бабушкам Закон Божий, говорил о гласах, праздниках, смысле Литургии и многом другом. Настоятель обходил пороги еще не убитых до конца сельских учреждений, выпрашивая где лес, где шторы для катапетасмы, (завесы). Кто-то откликался, и даже приезжал как-то бульдозер очищать от камней и бетонных глыб церковную территорию. Службы проходили своим чередом. Миша в полной мере удовлетворил свои потребности: тут он и пел, и читал, упражнялся в гласах, учил бабушек «фатеевской» Херувимской, помогал при нечастых крещениях. А на неделе учился печь просфоры, красил, белил, штукатурил. Вечерами же читал книги, что привёз собой в черной сумке, - ведь он тоже собирался поступать в духовное училище. Кушали по-разному, -постные дни не особо отличались от «мясоеда», - сельчане теперь редко рубили птицу да кололи живность, а если и кололи так сами не ели: мясо было самой стабильной валютой. С деньгами-то полная неразбериха: рубли «старые», рубли «новые», одни девяносто второго, другие девяносто третьего, - поди разберись как меняются сегодня и как будут меняться завтра! Вот и меняли мясо на ткань, водку, услуги грузовиков. Великая когда-то страна возвращалась к натуральному обмену. Иногда, после воскресной службы, звали в гости где угощали. А на неделе? А на неделе что принесут. Новой картошки еще не было, - приносили иногда проросшую мягкую, которую удавалось варить только в мундирах, со сладковатым вкусом, перепадали и макароны. В общем чем-то все же питались. Денег не было, - а то что выручали за свечи едва хватало на муку для просфор. Как-то, в один из понедельников, настоятель уехал в райцентр «на пару дней», оставив незначительную сумму на хлеб да немного продуктов. Но к указанному сроку не вернулся, продукты закончились, деньги тоже. Что делать? Михаил, надевал стихарь и служил утром возле храма литию, - краткую службу об усопших. Конечно, не без своего интереса: а вдруг что-нибудь принесут! Иной скажет, мог бы пойти да заработать, - да нет, не мог! Где ж ему, городскому! В селе он никого не знал, и кто ж его возьмёт, когда свои мужики сидели по домам без работы. Пришла бабулька, перекрестившись на крест, пришла чтобы помянуть своих погибших сыновей, которым в этот день была очередная годовщина. Михаил надел стихарь, добросовестно выпевая «Со духи праведных», даже (для пущей важности) зажег себе кадило и пропел целиком ирмосы канона шестого гласа. Старушка сердечно поблагодарила его, на небольшой табуретке оставив баночку малинового варенья и бумажный свёрток. «Хлеб! Спаси её Господи! Попью сейчас чая с малиновым вареньем, намазанным на хлеб! Сладкое утоляет голод.» В свертке лежал кусок белого сала. Миша не особо привык к этому продукту, - в его семье играли на скрипке и чаще покупали курочку. Он долго смотрел на свою «добычу» вертя в руках банку и сало. Затем взяв нож и смахнув соль, отрезал пару ломтиков, положив на тарелку, обильно, словно на хлеб, накладывал на них тёмно-красное варенье. Надорвав кубик 36-го чая, залил кипятком высокую, с коричневым налётом кружку. Варенье стекало по его рукам, сало оставляло жирные следы на пальцах, но ему этот необычный бутерброд казался невероятно вкусным. В то утро он почувствовал себя необыкновенно счастливым. Так мало порой нужно для счастья? На следующий день принесли и хлеба, и картошки, а вечером пригласили в баньку, после которой был стол и привычная курочка. Настоятель приехал через неделю. Задержавшись по причине нехватки средств на автобус, совершал отпевания в городском храме, что ему любезно позволили собратья-священники. Приходы жили своим чередом, шли дожди и шли службы, священники боролись за паству, самоотверженно украшая свои храмы и свои души. Те, кто прошли этот экзамен – нынче маститые и солидные отцы, преподаватели семинарий, богословы и организаторы. Даже епископы. Тем кто споткнулся и оступился в смуте девяностых, живым, – Божьей Помощи и надежды в утраченной вере. Усопшим, - доброй памяти и Царства Небесного. Тот же грязно-зеленый поезд мчал нашего героя домой. Он тревожно засыпал на третьей багажной полке, боясь, как бы не упасть на очередном перегоне. Внизу, на красной вагонной обивке, отражалась Луна, несмотря на свой уныло-белый свет, она словно звала нашего юного героя к новым горизонтам. И от зова этого его наполняло счастье. А.С. май 2018
  3. Господь Бог Вдруг на всех перекрестках появилась светящаяся неоновая реклама: «Вызывайте Бога по телефону 00-1». И все. Зачем, почему — об этом ни слова. Я, конечно, обрадовался такой возможности и подумал, что в сфере обслуживания произошли какие-то сдвиги. Однако никто из моих знакомых не собирался звонить Богу. Одни не верили, что все будет честно, другим было наплевать, а третьи боялись, что это дорогое удовольствие. Как я понял, подавляющее большинство людей, если не все, смотрели на эту идею скептически. Мне не хотелось выделяться, но я все-таки позвонил. У меня накопилось несколько вопросов, на которые только Бог способен был дать ответ. — Слава Богу, что вы позвонили, — раздался в трубке старческий голос. — Слава Богу! Как ваша фамилия? Я назвал фамилию, соображая, какого же Бога благодарит Бог. — Сейчас я запишу… Вы меня просто выручили. Слава Богу! — Простите, с кем я говорю? — спросил я. — С Богом, с Богом, — сказал старик. — Тогда какого же черта? — Я скажу вам по секрету… — Бог перешел на шепот. — Вы просто не представляете, какая у нас сложная система богов. Я рядовой бог. В моем ведении всего одна галактика. А верховный Творец, о котором вы понятия не имеете, он выше, много выше… Но если начистоту, я не уверен, что он самый главный. — По-моему, вы — атеист, — сказал я. — Господь с вами! — испугался Бог. — Давайте ваши вопросы. — Да я уж лучше обращусь выше, — сказал я. — Дело ваше… Только не вешайте трубку, — сказал Бог торопливо. — Скажите, что там у вас происходит? Я ничего не понимаю. — Все нормально, — сказал я. — Не волнуйтесь. Ввели новую форму обслуживания. Теперь по телефону можно поговорить с Вами. — Это я знаю, — тоскливо произнес Бог. — Не звонит только никто. Вы первый. — Нет, я последний, — сказал я. — Это-то меня и волнует… — И меня, — вздохнул Бог. — Вам-то что? Вы за это не отвечаете. — А вы? Вы — отвечаете? — удивился Бог. Господи, что он понимает! Я повесил трубку, и двухкопеечная монетка выскочила обратно. Это была настоящая радость.
  4. У аввы Перехия родители были знатного происхождения: папа из Рюриковичей, а мама вообще герцогиня. Но жили они в разные эпохи, а потому так и не встретились. Поэтому авва родился в семье дантиста, но своих настоящих предков чтил и питал слабость к герцогиням и при случае всегда дарил им фиалки. Душевный был человек! Но за глаза его все звали «миморожденный». Люди такие жестокие! А отца Пирмидония так вообще дразнили «полурожденным». И всё потому, что он не был до конца уверен, что родился на свет. И имел на то веские основания! Отец Гипертоний родился в возрасте 38 лет. И поскольку это было самое значительное, что с ним случилось, он тут же умер. А отец Дихлофосий и вовсе не родился. Из скромности. Так и прожил век нерождённым. Старец Пельмений стяжал такую осторожность, что родился не сразу, а впоследствии. Авва Фий был человек решительно безгрешный, и ему не было никакого интереса жить, поэтому он и вовсе не родился. Владыка Мимозий имел такой страх смертный, что воздержался рождаться – чтобы уж потом не умирать. Этим он явил предел страха смертного! Нет в этой добродетели ему равных! Про авву Назона написано: был он столь добродетелен, что решил не смешиваться с миром, а потому родился в два приёма в разных местах и в разное время, и всё, чтобы избежать славы. И хоть это был один и тот же человек, умер он в разное время.
  5. Ландшафты и пейзажи знания (поиски жанра) Олегу Игоревичу Генисаретскому посвящается Редюхин В.И. Странник не всегда был Странником... Странно было то, что он не помнил ни своего имени, ни того, кто он и откуда, и как оказался прикованным железными цепями к огромной скале внутри мрачной и темной пещеры... Было холодно, темно и страшно. Громко и часто стучало сердце, в нехорошем предчувствии надсадно ныла печень. Ноги, обутые в сандалии не дотягивались до пола, напрягая мышцы рук и затекшие кисти. Тяжелый смрад поднимался от пола и плотно заполнял все пространство, просачиваясь в легкие, дурманя сознание. Невозможно было пошевелиться. Оставалось лишь безропотно слушать темноту и молча всматриваться в окружающую тишину. Вдруг легкий свист, подобный свисту стрелы и непонятное шуршание прорезали безмолвие. "Это" стремительно и неумолимо приближалось и нарастало. "О, Боги, - это конец", мелькнуло в угасающем сознании. Резкий и мощный удар опрокинул тело, второй пришелся мимо - лязгнули и захрустели разрываемые как спички массивные цепи. Ещё, ещё... В свободном падении он рухнул на камни у подножья скалы. Всё было тихо, только где-то вдали замирал шорох удаляющихся крыльев. Лежать или ползти было одинаково невыносимо, и поэтому он на ощупь и наобум принялся ползком двигаться в произвольном направлении. Ползти стало легче, когда сначала послышались какие-то обнадёживающие звуки, а потом на стенах заиграли блеклые путеводные отблески света. В центре слабо освещенной пещеры горел костер, и вокруг него находились люди. Они ничуть не удивились его появлению - видно много таких как он и как они сами приходили к огню из тьмы лабиринта, а потом снова пропадали, - съеденные бродящим по темному миру пещеры Минотавром. Это было не столь важно - у каждого свой рок и своя судьба. Главное, что их занимало - это рассказы про подвиги героев, о славном прошлом, о доблестных битвах и воинских победах, о происках и уловках богов. Иногда кто-то вскакивал и очень скоро приносил из ближайшей расщелины тушку какого-то зверка (возможно крысы) и сосуд с жидкостью, напоминавшей по запаху затхлый смрад вокруг роковой скалы. Тогда все радовались, ели, пили, хвалили трапезу и славили смилостивившихся богов. Сидеть у огня костра было теплее, чем висеть на скале, но слушать одни и те же пламенные речи, непрерывно струящиеся как журчание подземного ручья, было невмоготу. Странник, как они стали его называть за странное поведение (а давать всему свои имена они очень любили), пристрастился исследовать окружение центральной пещеры. Там, на краю Ойкумены, было страшнее, - но интереснее. Легендарных чудовищ, описываемых обитателями пещеры, там не водилось, зато кишмя кишели змеи и другие гады: ящерицы, летучие мыши, пауки, мокрицы и более мелкие твари, которые жили своей непонятной и таинственной жизнью. Странник даже научился в темноте находить узкие лазы в другие пещеры, следуя по слуху за движением наиболее крупных из этих существ. Иногда ему даже казалось, что эти ядовитые и ползучие пресмыкающиеся специально подсказывают ему ходы в неведомое и опасное. Поэтому тлеющие искры огня, на всякий случай, он берег и всегда носил с собой в закрытой посудине - мало ли что случится. Однажды стена пещеры, на которую он опирался, следуя за огромной змеёй, неожиданно рухнула, и Странник провалился куда-то вверх, где тут же мгновенно был ослеплен хлынувшим неизвестно откуда потоком ярчайшего света. Сила света в тысячи раз превосходила пламя огня, и глаз тут же перестал различать окружающие предметы. Перестав видеть, и обоснованно заподозрив в этом козни змея, Странник попытался вслепую нащупать эту гадину, чтобы тут же и удавить её за подлость ослепления и попытаться вернуться к костру, но шустрый искуситель уже уполз. Безнадежно замерев в отчаянии, лежа на спине, он почувствовал, как что-то теплое бьет в лицо и в зажмуренные глаза. Он осторожно попытался приоткрыть их. Перед его яснеющим взглядом предстала бескрайняя ровная песчаная пустыня, освещенная ослепительно ярко сияющим диском, повисшим где-то высоко снаружи. Ни воды, ни животных, ни растений, ни людей не было видно. Тогда он снова двинулся вперед, тяжело переставляя ноги, застревающие в песке. Сияющий диск, всё увеличиваясь в размерах, уже клонился справа к полоске, соединяющей голубой купол над головой и окружность желтой плоской пустыни, когда Странник обнаружил на горизонте точку, которая росла и при приближении к ней превратилась в статую гигантского, слепленного из всё той же песчано-глинистой почвы, Колосса с одним глазом. Вокруг Колосса жили люди. Они были не похожи на людей пещеры. Глаза их были узки, чтобы защититься от яркого света звезды, лица морщинисты, суровы и обветрены, натруженные руки привыкли только к кирке, лопате и тачке. Они жили, чтобы строить Колосса. Город, который окружал Колосса, назывался довольно длинно - "самый центральный центр всего самого". Его границы очерчивались концом солнечной тени от головы статуи, поэтому, чтобы освоить и захватить новые территории, на которых залегала глина, столь необходимая для песчаного производства, приходилось возводить статую все выше и выше. Но, так как материал и почва не позволяли этого сделать и разрушались под чудовищным давлением верхних слоев, то днем одни рабочие бригады надстраивали статую, а ночью, другие - разбирали все то, что успели подсыпать днем. Так обеспечивалась устойчивость Колосса и самой жизни вокруг него. Жизнь их была проста и прямолинейна как сама пустыня. Жители делились на две касты - Рабов и Надсмотрщиков. Рабы копали и таскали, Надсмотрщики следили, чтобы они делали это хорошо. Тех невольников, кто работал хорошо, иногда кормили мутной жидкостью, на вкус напоминающей густой мясной отвар. Самые добросовестные и исполнительные из Рабов имели шанс стать Надсмотрщиками. Каждый седьмой восход звезды отмечался тем, что тринадцать Рабов переходили жить из бараков в покои Надсмотрщиков, а из тех, в свою очередь, в качестве поощрения выбирали тринадцать "почетных Жрецов" Колосса. Их уводили, и больше о них никто никогда не слышал. Видно, степень поощрения была столь высока, что им не хотелось возвращаться обратно и общаться с прежними знакомцами. Странника определили в Рабы, заставив оставить отпечаток ладони на влажной глиняной табличке с выдавленными непонятными значками. На его теле выжгли клеймо, похожее на то, которым метят скот. Откуда он никто не спрашивал, но по их репликам между собой он понял, что они знают о существовании Пещеры. Спать, как и есть, давали мало, но страсть к новизне ощущений и к исследованиям заставляла Странника ночами бродить по однообразным окрестностям в поисках неизвестно чего. Так однажды ночью он и забрел в странное помещение в правой ступне Колосса. Там находились тринадцать только что "поощренных" Надсмотрщиков, трое из прежних и какие-то неизвестные люди в плащах с капюшонами, скрывающими лица. Они быстро отобрали шестерых из "почетных" и увели куда-то, одного оставили Надсмотрщикам, а оставшихся шестерых с размаху побросали в огромный чан с кипятком, от которого шел запах пряностей. Под исступленные крики и мольбы о помощи варящихся заживо в кипящем бульоне, Странник со всех ног бросился прочь. Вернувшись в барак, он не мог заснуть - мучили раздумья. "Почетные Жрецы" оказались безвинными жертвами, уцелел только один. Но куда делись остальные шестеро? Что все это могло значить? "Элои и морлоки в одном лице. - Нет, это воспроизводство элит. Каждая кухарка...", - мелькнул в памяти обрывок из какого-то разговора на непонятном языке, неизвестно откуда взявшийся - то ли из прошлого, то ли из будущего. В поисках ответа на свои мучительные вопросы, и чтобы избежать возможной участи быть съеденным, Странник расширил круг своих ночных поисков, готовя побег. Оказалось, что на границе пустыня сменяется сначала холмами, а потом - крутыми горами с заснеженными вершинами. Пришлось дожидаться, когда с последовательной сменой трех Верховных Надсмотрщиков палящая жара сменится ледяным холодом, а потом снова станет чуть теплее. Небо полностью заволокло низкими черными тучами, за которыми исчезло солнце и, почти в тот самый момент, когда странник наконец достиг одной из вершин горной гряды, сверху хлесткими струями хлынул нескончаемый поток воды. Оглянувшись назад, Странник увидел, как сплошные потоки воды с небес подмывают и размывают в сплошную скользкую грязь статую глиняного Колосса о двух ногах и с одним глазом. Это было последнее, что он увидел в гибнущем мире. Бурные потоки подхватили Странника и понесли его в неведомое, бросая как щепку в водовороты и ударяя бесчувственное тело о крутые каменные пороги. Когда он очнулся, вокруг была только вода. Океан, море воды...Ни солнца, ни звезд не было видно из-за клубящегося повсюду дыма. По запаху это был дым пожарищ. Скоро обнаружилось, что здесь тоже есть люди и горят их многочисленные корабли, на которых они живут и странствуют по водному миру. Корабль, который подобрал Странника, назывался "Промета". Может быть потому, что составляющие слоги этого слова были в ходу у всего личного состава корабля. Лысоватый и сиплый боцман, старый морской волк, пропитанный солью дальних странствий, объяснил Страннику, что они вовсе не пираты, как может показаться несведущему, а благородные флибустьеры, - пенители моря и ценители эстетики, ревнители этики и носители высокой эротики, поднявшие алые паруса в защиту прав всего человечества против разных и всяких "первопроходимцев". Правда, скоро выяснилось, что отсвет и дым пожарищ - это результат жестоких схваток между многочисленными кораблями, объявившими себя такими же флибустьерами, но оказавшимися разбойниками, вставшими на ложный "неправильный" путь, и поэтому подвергнутыми остракизму. Каждый воевал против каждого. После успешного абордажа команде-победительнице полностью доставалась вся собственность и все ресурсы побежденного, которые экипаж употреблял и перерабатывал культурным способом, известным только людям моря. Преобладанье было главной ценностью людей моря. На робкий намек наученного горьким опытом Странника об источниках питания и каннибализме, ироничный боцман, откинув капюшон длинного плаща и обнаружив высокий лоб и острый проницательный взгляд, засмеялся: "Каннибализм, конечно, возможен, но мы им не пользуемся... Как и многим другим, из иных миров, которые нам доступны". Он рассказал, что это много сотен лет назад у них считалось модным съесть своего ближнего, когда тот был болен, или в отпуске, но потом был открыт иной способ утилизации человеческого материала, подсмотренный у живущей в море черной рыбки. Эта небольшая и безобидная с виду хищница подплывала к крупной рыбе и ухватывалась цепкими зубами за обе её губы. Избавиться от её острых зубок не было никакой возможности, и черная рыбка мало-помалу, как оболочка, натягивалась сначала на голову, а потом и на всё туловище, независимо от размеров объекта. А, заглотив полностью, - не спеша переваривала его заживо. "Только рот побольше разевать надо уметь и эластичный безразмерный желудок иметь, - тогда и убивать никого не надо, и сам сыт будешь", - поучал боцман, расхваливая "оболочечный подход". Как массовое следствие применения этого подхода среди людей моря была очень распространена игра "Кто выше прыгнет". Причем прыгали, осваивая пространство, и в высоту, и в глубину, и в ширину. Для этого нужно было сильно стукнуть собеседника по голове чем-нибудь тяжелым - например, специально сконструированной для такого типа игр "болванкой". Кто от этого выше подпрыгнет - тот и прав. "С высоты и издали оболочку удобнее на "объект" натягивать. Да и шевелится он после этого удара поменьше", - объяснял боцман. Некоторые, наиболее выдающиеся игроки, выскакивали туда, откуда было видно даже будущее, которое они могли достаточно точно предсказывать, но безуспешно пытались "оболочить" и употребить его на свой пиратский манер. На вопрос Странника, - "А почему нужно именно другого по голове "оболванить", чтобы самому прыгнуть, а не самого себя вдарить?" - ответ был лаконичен: "А ты и попробуй". Первая же проба обернулась тем, что Странник улетел в "высоту" выше облаков и не вернулся. Застрял он в небесной атмосфере, столкнувшись человеком, напомнившим ему мотылька: те же большие, несколько выпученные глаза, удивительно привлекательные черты лица, высокая фигура и стройная талия органично дополнялись аккуратно складывающимися за спиной крылышками, небольшими рожками над головой и хвостиком с симпатичной кисточкой на конце. Это бесполое существо называло себя Математик, хотя откликалось и на любые сочетания этих слогов. Больше всего на свете Математик, сидя на облаке, любил поговорить и объяснить, как устроен мир на самом деле. Наверное, от скуки, - потому, что Странник не обнаружил в воздухе больше ни одного такого существа. Правда, Математик объяснял, что вероятность их столкновения была близка к нулю, так как жизнь их народа устроена сетевым образом, что он телепатически одновременно общается со всеми своими единоверцами и может единым общим взором окинуть всю планету сразу. А верили они в общий разум и в то, что вместе почему-то лучше, чем по отдельности. Конечно, за счет того, что они подкреплялись лишь воздухом и солнечной энергией, они не нуждались в тварной пище и питались только духовной, - никаких забот у них не было. А так как духовная энергия по своей сущности могла только складываться и синергетически приумножаться, и не делилась на части, то её было предостаточно, и конкурировать друг с другом им было незачем. Точно так же как и торговать с другими мирами - нечем. Но Странник не очень верил этим выдумкам, как и всему остальному, что объяснял Математик. От него, например, Странник узнал, что люди неба, еще до пещерных человеков - людей огня, думали, что мир их планеты - "впуклый", что они живут на внутренней стороне твердой сферы. Они тогда так и называли свою планету - "Массаракш" - мир вывернутый наизнанку. Но потом, они поняли, что это только инверсия сознания и центр окружности находится там, где стоишь ты сам. Тогда земля стала представляться им плоской и линейной как людям пустыни. За три тысячи лет, вглядываясь в солнечные затмения и постепенно уходящий за горизонт парус корабля и подпрыгивая от радости после проблематизации, они догадались, что Земля - это шар. Точнее, - эллипсоид. А от шара и сферы до спирали развития было рукой подать. Но потом оказалось, что вся планета - это многослойная вложенная "матрешка", причем слои её жизни не закреплены однозначно, а скользят и просачиваются друг через друга как газ, но при этом, не мешая друг другу и не перемешиваясь как жидкости. Наконец, после того как Математики открыли, что "путь" и "расстояние" - это свойства и измерения абсолютно разного, что "поверхность" и "пространство" - это совсем не одно и то же, и к Единому и Единственному не сводятся, они сформулировали гипотезу, что планета - это одиннадцатимерный тор, имеющий только одну поверхность того, что называлось временем, и зависший в самоподобной нематериальной расщелине абстрактных форм, устроенной как собака, кусающая себя за хвост. Тогда вот и выяснилось, что и все предыдущие представления о планете были тоже верны. Просто каждое из них являлось проекцией этого тора в плоскость их собственного мира. Но и сам этот тор, по крамольному предположению некоторых современных их ученых, только часть извилин и узоров поверхности мозга, некого сверхъестественного существа без лика и имени. Странник устал слушать эти пустые речи самодостаточного человека-мотылька, которому ничего не было нужно, которому никто не был нужен, но который поэтому и сам никому был не нужен. Будто почувствовав это, тот сменил тему и стал рассказывать о том, что после Эпохи Великих Открытий у них исчезли проблемы с перемещением по пространствам и с путешествиями по сквозным мирам. Бери и лети. Но только с ограничением, связанным с одним обстоятельством личной жизни людей неба. Оказалось, что совсем не случайно они по образу и подобию сходны с бабочками. В своем цикле жизненного развития они проходят все стадии Яйца, Гусеницы, Кокона и Бабочки. Так вот, аппаратом для полета по сквозным мирам и оказался сам Кокон. Только немного усовершенствованный. Для того чтобы двигаться, можно опираться на что-то, можно отталкиваться от чего-то, а можно просто отбрасывать нечто за ненадобностью, и тогда за счет этого как ракета двигаться. Так вот, Кокон человека неба (точнее, - человека-бабочки) выбрасывал, то, что ничего ему не стоит, так как появляется ниоткуда - мысли и идеи в виде слов... Да, да, именно,- слов, как последышей того самого Великого Слова, которое всё это окружающее многообразие и породило . Чем больше идей порождаешь и выбрасываешь, - тем быстрее и двигаешься. Идея - как якорь мореходов: когда нужен - выбрасываешь, когда не нужен - поднимаешь. При первой скорости Кокон-корабль мог облетать планету и все её миры, при второй - путешествовать по сквозным мирам Солнца, а вот ни один из Коконов, которые превысили третью скорость, назад не вернулись. От них не появилось на свет прекрасной Бабочки, они не выполнили своего предназначенья, - и теперь эта скорость запрещена. После этого разговора Странник замкнулся в себе и жил только одной страстью. Он не замечал, сколько времени прошло, ел ли он и спал ли, как проходили удивительные метаморфозы и трансформации Математика-бабочки... Он очнулся только тогда, когда взобрался вовнутрь Кокона и движимый всё той же силой, которая заставляла его бродить по закоулкам пещеры, вынудила к побегу из пустыни и втянула в приключения на воде и в воздухе, потянул рычаг скорости далеко за ограничительную красную черту. Сначала исчезла из видимости планета, потом и само солнце стало искоркой на космическом небосводе... Исчезли все звезды... Наконец он очутился в таком одиночестве и такой тьме, темнее которой он и представить не мог ... - "Кто ты?" - вдруг раскатисто и мощно произнес Голос, который казалось шел со всех сторон или исходил из его собственного мозга. - "А ты где?", - нашелся в ответ Странник. - "Аз езм!", - непонятно ответил Голос. - "Я не вижу тебя..." - "Вглядись в себя..." Тогда в этом ужасе кромешной тьмы Странник вспомнил о закрытой посудине, в которой всегда бережно хранил искорки Огня костра. Он нашарил коробку в складках тоги и, надеясь взглянуть в глаза говорившего, увидеть его лицом к лицу, приоткрыл коробку с Огнем... Взвился вихрь, в струях которого закружились и слились в целое многократные циклы странствий и путешествий по пустыням, океанам, воздуху и космическому пространству. Люди пещер, пустынь, морей и воздуха предстали явью перед его глазами. Смыслы схлопнулись и замкнулись в значение. Истина стала ослепительно отчетливой... Память вернулась, и слова рвались из души. "Я - Человек!!! Что я сделаю для людей?! Имя мое Проме..." Звук оборвался на полуслоге... Нестерпимо сверкнула черная молния, оглушительно и раскатисто прогремел удар беззвучного грома. Пространство раскололось и распалась связь времен. "Инверсия..." - мелькнула последняя мысль угасающего в очередной раз сознания. И все исчезло... Только затухали и гасли во тьме, будто растоптанные кем-то, оставшиеся искорки от огня костра - проблески истинного Знания. * * * На скале, слабо просвечивая сквозь темноту пространства, висело обессиленное тело. Голова в терновом венце склонилась к плечу, руки были распяты цепями и приколочены к деревянному кресту. Кровь сочилась из ран, крупными каплями ударяясь о подножье скалы и окрашивая его в ярко голубой цвет. Все шесть рук пылали болью сквозных ран. Ни один из двух пар глаз Странника не мог отчетливо рассмотреть, что творится вокруг. Было холодно, темно и страшно... Где-то далеко-далеко в голубой высоте неба безответственно порхали и роились люди-мотыльки; где-то на палубах кораблей подпрыгивали в ажиотаже, обволакивая иллюзиями самих себя, корсары - бесстрашные пенители моря; неустанно трудились жители пустыни, почитая за честь сизифов труд и за доблесть - каннибализм; весело общались у костра мифа пещерные люди; и во тьме каждой из неведомых бесчисленных пещер висело прикованное к скале распластанное тело... А над всем этим, грозно покачивая крыльями, медленно летел гигантский орел, готовый раз за разом терзать тело, раздирать когтями плоть и клевать обнаженную печень всякого, кто покусится на Великую тайну сакрального Знания. 13 января 2004 г. http://samlib.ru/r/redjuhin_w_i/pritchaostrannike.shtml
  6. Сергей Воронин Аристарх Граф Грузия. Тбилиси. Троицкий собор. Все на лик Христовый устремляют взор. В золотистом свете он глядит на нас, Наш нерукотворный и нетленный Спас! Молимся: "О Боже! Сохрани народ! Коль не ты, то кто же Нас другой спасет?.." Слушает он стоны, И сквозь образа Проступает к людям Божия слеза... Ярким перламутром Изнутри горит. Ангел златокудрый Над Христом парит! То - знаменье свыше! Чтобы знал народ, Что Христос нас слышит. Значит, Бог придет! У нас в Ульяновске, в Поволжье, 18 января - канун Крещения - называют Боговлением, а воду - Богоявленской. И в народе она ценится так же, как и Крещенская. Люди потом целый год до нового праздника хранят сразу две больших банки, в одной вода - Богоявленская, в другой - Крещенская. И во время болезни пьют их по очереди как целебные. 11 лет назад 18 января в час ночи умерла моя мама. Она всю жизнь работала врачом. В 15 лет поступила на фельдшерское отделение нашего медучилища и после его окончания начала работать акушеркой в дальнем татарском селе Старая Кулатка, которое располагается между Ульяновском и Саратовом. Русская, она была вынуждена за 3 года выучила татарский язык, потому что до сих пор в этом огромном татарском селе живет множество людей, которые не говорят по-русски. Потом мама закончила куйбышевский медицинский институт, стала акушер-гинекологом. И после окончания института поехала опять в село, но теперь вообще в Иркутскую область. Там, в Сибири, близ Байкала, я и родился. Наш дом стоял в больничном городке, где в родильном доме работала мама. Поэтому всё мое детство было связано с терапией, хирургией и роддомом. Санитарки в роддоме кормили меня больничной едой, я играл там стетоскопами, глазел в лаборатории через микроскоп на покрашенныые синим цветом эритроциты и яйцеклетки, развлекался всякими побрякушками - стеклянными шприцами, делал плюшевым игрушкам, набитым опилками, уколы, мерил им температуру, ставил горчичники. Каждый день я десятки раз слышал из разговоров врачей фразы "раскрытие шейки матки три пальца", "схватки хорошие", "воды отошли"," преэклампсия","матка напряжена","будем кесарить", "разрыв влагалища,надо зашивать" и прочее. Все женские секреты и семейные драмы были для меня ежедневными разговорами, потому что многие женщины приходили к нам домой в гости, приносили торты, конфеты, благодарили маму за спасенного благодаря ее трудам ребенка, пили чай, потом, как и принято, поневоле начинали делиться с мамой подробностями своей женской жизни. Квартира у нас была однокомнатная, так что всё это я слышал и знал в мельчайших подробностях. Когда маму хоронили, то проститься с ней пришли сотни людей, будто она была не простым человеком, а большим общественным деятелем. Старушки с завистью говорили: - Умерла наша Сергеевна в хороший день - ее обмывали Богоявленской водой. Такую смерть надо заслужить! За несколько лет до смерти мамы я работал иподьяконом в церкви. Был в курсе всех мерзостей, которые вытворяли некоторые тамошние совсем уж бесчестные попы. О них я вскоре написал большую художественную книгу под названием "Сатана" и издал ее. Был большой скандал! Местный владыка повелел попам не пускать меня в ульяновские церкви. Но когда гроб с мамой привезли домой, то я все равно пришел в церковь, в которой недавно работал, и попросил священника, с которым дружил, прийти к нам и отпеть маму. Это было как раз в Крещение, в 6 вечера. Церковь была полна народу. Узнав мою просьбу, священник очень испугался и сказал: - Не обижайся, но не могу к тебе прийти! И вообще нам с недавних пор владыка запретил отпевать на дому - только непосредственно в часовне на кладбище - чтобы деньги мы клали не себе в карман, а люди отдавали их строго через церковную кассу.- Но потом он посмотрел на меня, увидел мое горе... и махнул рукой: А, ладно! Будь что будет! Через час приду. Ждите. И действительно пришел и честно отпел строго по канону. А потом я часто с ним встречался, он подробно рассказывал мне о том, какие беззакония продолжают твориться в их храме, и мне с его слов пришлось писать про ульяновскую церковь новую повесть. Но это уже совсем другая история...
  7. ... Нет, Иенс, - убеждал его Дингль. - Это у тебя был просто делириум. Старый Тох - all right, но... ему не следовало бы развозить чертей по свету. Знаешь что? Когда я приеду домой, закажу мессу за спасение его души. Провалиться мне на этом месте, Иенсен, если я этого не сделаю. - По нашей религии, - меланхолически протянул Иенсен, - этого не полагается. А как ты думаешь, Пат, помогает, если отслужить за кого-нибудь мессу? - Чудесно помогает!.. - воскликнул ирландец. - Я слышал на родине не раз, что это помогало ну, даже в самых тяжелых случаях! Против чертей вообще и... тому подобное, понимаешь? - Тогда я тоже закажу католическую мессу, - решил Иенс Иенсен. - За капитана ван Тоха. Но я закажу ее здесь, в Марселе. Я думаю, что вон в том большом соборе это можно сделать дешевле, по оптовой цене. - Может быть, но. ирландская месса лучше. У нас, брат, такие монахи, что почище всяких колдунов будут. Прямо как факиры или язычники. - Слушай, Пат, - сказал Иенсен, - я бы тебе дал двенадцать франков на мессу. Но ты ведь парень непутевый, пропьешь... - Иенс, такого греха я на душу не возьму. Но постой, чтобы ты мне поверил, я напишу на эти двенадцать франков расписку. Хочешь? - Это можно, - сказал швед, который во всем любил порядок. Дингль раздобыл листок бумаги, карандаш и занял этими принадлежностями почти весь стол. - Что же мне тут написать? Йенc Иенсен заглянул ему через плечо. - Сначала напиши сверху, что это расписка. И Дингль медленно, с усилием, высовывая язык и слюнявя карандаш, вывел: - Так правильно? - неуверенно спросил Дингль. - А у кого из нас должен остаться этот листок? - У тебя, конечно, осел ты этакий, - не задумываясь ответил швед. - Это делается, чтобы человек не забыл, что он получил деньги. Эти двенадцать франков Дингль пропил в Гавре и вместо Ирландии отправился оттуда в Джибути. Короче говоря, месса отслужена не была, вследствие чего естественный ход событий не нарушался вмешательством каких-либо высших сил.
  8. ГАЛИНА СЛЁЗКИНА БАБУШКИНА МОЛИТВА Бесконечно длинный и знойный день лениво клонился к закату, неохотно уступая место надвигающимся сумеркам, когда я зашла во двор и увидела бабушку. Обычно занятая нескончаемой работой по дому, вся в хлопотах, в движении, она сидела теперь у порога, на низком стульчике, подперев рукой подбородок и глубоко задумавшись. Во всём её облике поражала необычная отрешённость. Уйдя в свой внутренний мир, она словно бы отошла от всего, что её окружало: от своей большой семьи, от большого хозяйства, от всего того, что являлось предметом её забот, любви и тревоги. Такою и осталась она в моей памяти, усталая, отрешённая, всей душой устремлённая в вечность, так мне чудилось. Наверное, потому что для бабушки это лето оказалось последним. В начале зимы она умерла… Совсем не случайно я упомянула о внутреннем мире своей, покойной теперь, бабушки: знала я о том, как этот мир богат. С нею можно было говорить обо всём, она всё понимала. Как ей это удавалось, не знаю. Однако, убеждена и в другом, в том, что центром этого мира являлся Бог, а точнее, глубокая непоколебимая вера в Него. Вера эта была не фанатичной или наивной, она органически сочеталась с её тонким природным умом, и воспитала в сознании непоказную житейскую мудрость и великое терпение. Иначе, как бы она пережила всё то, что выпало на её долю. Помнится, она сетовала и мучилась от того, что не знает, где находится могила её мамы, умершей, когда ей (бабушке) едва исполнилось шесть лет. Странно, что не помнил этого отец, доживший до глубокой старости. И горячо любящая дочь ни разу не упрекнула его за это, так же, как за все жестокие обиды от мачехи, которых он словно бы не замечал. А с какой заботой ухаживала за ним, смертельно больным! Как безутешно плакала на его похоронах! К тому времени выросли не только её дети, но и внуки, старшему из которых было двадцать лет. У неё же самой оставалась долгая и так трудно прожитая жизнь. Замужество. Первые семь лет были, пожалуй, самыми счастливыми в её жизни. Добрый покладистый муж очень любил её. К тому же свекровь… Она стала для неё настоящей матерью, щедро даря ей незаменимое тепло материнской любви, которой бедная бабушка была лишена в детстве. И в этом она, по её словам, остро почувствовала Божью милость. В семье мужа, как впрочем, и дома, почитались православные праздники. Все ходили в храм, держали Великий пост, накануне которого выполняли трогательный обычай: все просили друг у друга прощения. И молодая невестка не знала, куда глаза девать, когда вспыльчивый, своенравный свёкор обращался даже к ней: «И ты прости меня, Андреевна. Может, обидел чем. Грешен. Каюсь…» На всю жизнь для бабушки самым радостным и самым главным оставался праздник — Светлое Христово Воскресение. Жили бедно, трудно, очень много работали. Но какими прекрасными остались в её памяти эти праздники! Чего стоил один этот, галдевший на всю округу звон церковных колоколов. Четыре (чудом уцелевших ) храма в округе, и в каждом звонили колокола, возвещая захватывающую радость. Однако, довольно скоро весь этот жизненный уклад погубила война. Пришла беда, настал час жестоких испытаний. Уход мужа на фронт, беспросветная работа в колхозе, и самое невыносимое — голодные дети. Как и все женщины, спасая от голодной смерти своих малюток, ездила бабушка куда-то на Украину, чтобы обменять уцелевшее барахлишко на горсть муки или пшена. Она терпела всё то же, что терпели все, но она так много молилась. Молила Бога спасти её мужа и детей. И даже в самые тягостные минуты не роптала, не спрашивала того, кому молилась, за что ей выпали такие испытания, и где же они, Его милости. Хотя… можно предположить, что Бог помиловал её, сохранив живыми и мужа, и детей. Однако, послевоенная жизнь была такой же тяжёлой и беспросветной. Изнуряющий труд, нищета, заботы о подрастающих детях. Умерли один за другим свекровь и свёкор, и незаметно умирал прежний семейный уклад. Вернувшийся с войны муж жил теперь другими интересами: читал газеты, рассуждал о делах колхоза, где его назначили бригадиром. Заодно увлёкся выпивкой, и стал совсем непохожим на того, прежнего. Часто напиваясь, скандалил и обижал бабушку, и на её плечах оставалась вся работа, грубая и тяжёлая. Грешили выпивкой и взрослые теперь сыновья. А из-за этого начинался разлад в их собственных семьях. Разлад…. Именно разлад везде и во всём остро чувствовала бабушка в этой новой послевоенный жизни, когда не стало единства — в семье, в родне — каждый жил сам по себе, без почитания старших, без боязни Божьего наказания. И, несмотря на безграничную любовь к детям и внукам, она острее ощущала усталость и внутреннее, никому неведомое, одиночество. Её всё больше влекло к старикам. Если кто-то неподалёку лежал, как говорят, на Божьей постели, то есть, медленно умирал, она обязательно навещала этого человека. Причём, делая это столь ненавязчиво, что ей всегда были рады. Для неё же самой теперь не было другой радости, кроме праздничных дней, когда она могла пойти в храм. Это был отдых для её обременённой души. Служба в храме возвращала ей всё самое дорогое и радостное, что глушили серые будни. Хотя в любой день с нею было самое насущное — молитва. Бабушка неустанно молилась. За всех нас: за детей, за внуков, за правнуков…. За два десятилетия после её смерти в нашей большой семье произошло столько бед, столько тягостного, что невольно на ум приходит ошеломляющая мысль: а ведь за нас теперь никто не молится! Никто не просит для нас у Бога милости и прощения за грехи…. Эта безотчётная мысль настойчиво бьёт мне в самое сердце. 2017 http://literabel.ru/books/galina-slyozkina/2476-galina-slyozkina-babushkina-molitva-2017.html
  9. АНТОН ПЕТРАШЕВСКИЙ, ВАРВАРА ДАНИЛОВА НА ПРОТЯЖЕНЬЕ МНОГИХ ЗИМ… Из журнала «Добродетель» (2017) …Ну вот и «Парк культуры». Выйдя из метро, Фео услышала внутри организма настырные ритмы. Те же, что вчера, когда во время интервью с пожилой разговорчивой особой, ощутила острый приступ сна и запаниковала: надо срочно вспомнить что-нибудь смешное! И оно тут же зазвучало: …Не галдите, бабки, над покойником. Нечего терзать рыданьем грудь Пусть идёт, идёт себе спокойненько. Это не последний — первый путь… И вот теперь. Другие слова. Но в том же ритме. Подземелье памяти, поглотившее имя автора, усильями ума не открывалось. И она, смирившись с тайной, пошла своим маршрутом: к Никольскому храму, к чудотворному образу Божией Матери «Споручница грешных». В храме пробыла вроде и недолго — поставила свечи, написала записки. А вышла — уже в синеву сумерек. В любимую зимнюю московскую синеву, где замирает время и обступает вечность. Легко, безмятежно и непреложно. За то долгое время, что она не была в Москве, деловые и дружеские связи были растеряны, душевные — завалены житейским хламом и прозой газетных будней. Совсем забыла Фео столицу. Но не забыла она её. И однажды призвала. В свои переулки, в свои церквушки. И тогда она, едва лишь ступив на перрон Курского вокзала, она каким-то внутренним зрением увидела: Москва наполнена ангелами. И зрение её не обмануло. Да и вообще ругаемая всеми «погрязшая в суете и торгашестве» столица перед ней почему-то стала поворачиваться лучшими своими гранями — странноприимством, бескорыстием, сердечностью, а пустыня её — заполняться яркими личностями полезными встречами, удивительными даже открытиями. «…Возлелеян «ахами» и «охами» Зримый и любимый Богом край…» Вышла из церковной ограды, направилась было к метро, но что-то заставило оглянуться. Что? Прохожие как прохожие. Передвигаются себе. Только вон один чего-то застыл посреди тротуара, ссутулившись над телефоном. Ну и пусть себе стоит, тебе-то что — сказала сама себе. Но не могла сдвинуться с места. «…Гроб и яма. Плач и причитания. Вот хоронят люди мужика. В белом весь, окончены страдания. На глазах два медных пятака…» И вот он, поднял голову, встревоженно озираясь и — казалось — прислушиваясь. И вдруг… Она даже не успела подумать «Не может быть». Потому что как же «не может», если вот он! Автор! «…Он раскидан маленькими крохами По полю — огромный каравай…» Антоний. Юный сумасшедший восторженно-влюблённый сердечный друг её давно прошедших дней. Он был родом из трудных подростков — неординарные умственные способности и творческие устремления торчали из него, как из Страшилы солома, и не находили ни понимания, ни применения, ни, естественно, признания. Поэтический талант его был непререкаем. И мучителен. И сладкого существования не сулил. А вокруг шла перестройка и всё разваливалось. Как по всей стране, так и в их городе. В союзе писателей сидели какие-то кооператоры, брокеры вперемежку с пытающимися перестроиться художниками и поэтами. Но всё казалось серо и бесперспективно. И они друг другу ничем не могли помочь. Оставалось беспечно бродить по-осеннему или по-зимнему красивым аллеям и разговаривать стихами Пастернака. Их ещё кормил своим смыслом недавно прочитанный «Доктор Живаго». «На протяженье многих зим, Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вночь без счёта…» Иногда Антоний читал свои сочинения, вставляя между ними фразу: «Вообще-то, я считаю, нам должны платить деньги только за то, что мы красивые люди!»… Но настал день, когда Антоний решительно осознал: надо заняться делом. Заработать себе на достойную жизнь, чтоб подобно некоторым собратьям по разуму не сгинуть в психушке, не сдохнуть пьяным под забором. И всё, стал работать. А чтобы стихи не мучили его своей неуместной мистикой, не бубнели в мозгу, не били по голове, он однажды вынес на лужайку вороха рукописей и обыкновенно сжёг. С тех пор их с Фео пути постепенно разошлись, и они не виделись много лет. …И вот он стоит посреди улицы Льва Толстого. Узнал. Смеётся. Смеются вдвоём. Как тогда. Когда всем — «ничего смешного», а от этого ещё смешнее. Смеяться они продолжали и сидя в кафе. Хотя темы беседы к тому и не очень располагали. Обнаруживши её ходящей по храмам и святыням, спросил, была ли она у блаженной Матроны. И удивился, что не была. «Ну как это — жить в Москве и не посетить Матрону Московскую?» — «Я не живу, а приезжаю иногда…» Разговор пошёл о нём — о москвиче. О том, как он, сказавший в своё время «Не хочу сдохнуть под забором, а хочу умереть богатым человеком», весьма успешно и быстро шёл к своей цели. О том, как, будучи миллионером с разрушенной душой и организмом, готовил себя к смерти. И был это уже не разговор, а монолог. Исповедь. * * * …Я прошёл сквозь все жернова ада этого начальнического блудодейства. Приезжаю в какую-нибудь область. Там меня встречает директор, помещает в свою гостиницу, предлагает выпивку, еду, женщин. Я от всего отказываюсь. Недоумевали. Они понять и представить не могли, что не люблю я всё это! И охоту так называемую, где на тебя выгоняют косулю и ты должен в неё стрелять. Ещё в этом аду царило лицемерие. Чтобы эту власть поддерживать, нужно было много пить — иначе никак. Они разговаривают только про женщин, кто какое вино пил, что ел. Это очень скучно. Я стал понимать, что трачу время непонятно куда, что у меня из жизни вырезаются куски. Это всё равно как умер. Ну почему бы тогда не отрезать с конца — чтоб умер и всё. Так нет же — изнутри куски вырезают… И однажды заболел. Серьёзно. Панкреанекрозом. Плюс гепатит С. Говорите мне правду — попросил врачей. И они сказали, что я скоро умру. Информация стала доступна и близким и товарищам по бизнесу, и они стали меня хоронить — устраивать мои дела, уже со мной не считаясь. Ну а я что? Сказали «умираешь» — ну и умираю. Каждую ночь, засыпая, я не просил у Бога ничего себе, просил один день. И знал, что если утром проснусь, то до вечера доживу. Приехала профессор из Воронежа. И не стала даже смотреть историю болезни, сразу всё поняла. А все к ней: вот, мол, скажите ему чтоб он хоть курить бросил. А она: «Вы что, вообще над человеком издеваетесь — чтоб и не ел, и не пил, да ещё и не курил…». Видно, подумал я, конец мне совсем. И вдруг — назначение в Москву. На высокую должность. А что умирающему терять! Соглашаюсь. Переезжаю. А там сразу откуда ни возьмись — врач: «Знаешь, новый препарат из Швейцарии, давай мы тебя полечим. 500 долларов ампула…» И стали лечить. И — представляешь — однажды, через полгода, звонит секретарша: «Знаешь, а у тебя вирусов нету в крови больше, пришёл анализ — чистый». Как же так? Я ведь умираю, у меня всё деструктурировано, отекаю, страшные вещи всякие происходят. Но и контрольный тоже пришёл чистый. Гепатит куда-то исчез. Нормализовалось давление, укрепился иммунитет… * * * Фео слушала, плакала, плакала. И вдруг — засияла: — Так ты… наверное… Матроне молился! — Да не молился я! Просто в свободное от лечения и работы время ездил к ней. Просто так. Я ж тебе говорю: жить в Москве и не посетить Матрону Московскую — это ж как-то глупо. Если ты москвич, ты обязательно должен быть в определённых местах. Хотя… вот в Большой театр я не ходил. — Почему? — Потому что не хотел. Что мне там делать? Ты же знаешь — не люблю я театр. — А Матрону любишь? — А вот Матрону люблю, получается, раз ходил. Но я не канючил, не выпрашивал ничего. Просто пил воду, крестился. Ну, может, пару молитв прочитал… Фео ощутила вдруг, что перестала плакать и в ней заработала журналистка, газетчица: — Слушай, значит, эта болезнь твою жизнь как-то изменила? — Как тебе сказать… Я как бы понял: я дошёл, и надо завязывать, потому что дальше дороги нет. Вокруг богатство — шкурки, шубки, много машин, всего много. А чего-то нету. Нормального общения, разговоров. И понял, что, как правило, люди, которые быстро умеют всего достигать, они не очень интересуются теми вещами, которые меня интересуют. Разность классов. У меня есть деньги, как у них. Но мне с ними неинтересно. Мне тусоваться не с кем. А свои меня не воспринимают, подозревают, косятся: дескать, наворовал. Или дружат, но всё время решают свои проблемы. А просто так не дружат. И я остался по сути один. Никто ко мне не приходит просто как к другу. И в итоге просто все наличные, которые у меня были, я благополучно потратил либо раздал — кому на что нужно. Стал бродяжничать. Уезжал в командировки, на учёбу за границу. И в итоге я стал каким-то невероятно крутым спецом. Меня принимали в разных странах, вручали мне дорогие сувениры. Но и это стало скучно. И я решил — всё, я ухожу от мира, но в своём смысле. В монастырь же не могу: курю сигареты, четвёртая жена, куча пороков… И вот купил себе корабль. Яхту. — И куда ты на нём? — Не знаю. Куда ветер дует. * * * Ветер сдувал сугробы с колоколен. Летал хлопьями странный снег, осторожно приближаясь к фонарям и исчезая в потёмках. И не было во всём этом ни начала, ни конца. Фео стояла в Сыромятническом переулке возле дома, где временно квартировала, и смотрела вверх, и мысли её были в чём-то теплом и дружелюбном, она была тут и там и, расслабленно улыбаясь, уплывала всё дальше и дальше. Туда ли, куда уехал Антоний на последнем трамвае. Туда ли, где — в чудодейственных строках нескончаемого романа — «теплилась святочная жизнь Москвы…», где в скважине ледяного нароста окна «просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда…», где под такими же обледенелыми деревьями стоит поэт Юра Живаго. Искусство, говорит он, не годится в призвание… в практической жизни надо заниматься чем-нибудь общеполезным. И попробуй ему возрази. Такому юному и трогательному. Такому серьёзному и сильному. Земля поплыла из-под ног. Но страшно не было. Было хорошо. От простой очевидности: сколько бы они — и она, и Антоний — ни старались стать нормальными людьми, сколько бы ни старались запретить поэзии вмешиваться в их существование — она настигала их. В разных обличьях. Вновь и вновь. «На протяженье многих зим…» И она смутно понимала, что Антоний остался тем самым «трудным», и этот некогда запретный есть теперь благословенный плод, и что в глубине души никогда и не хотела, чтобы он, несмотря на его «весы причуд и пристрастий» и атеистическое амплуа, перевоспитался. * * * Антоний уехал на трамвае. Хотя обычно он ездит на мерседесе. Но именно сегодня он был не совсем в себе, а водителя на несколько дней занял у него один министр, чтобы повозить сломавшую ногу тёщу. Антоний уехал к себе на остров. Он любил острова. И везде их для жилья себе находить умудрялся. Здесь его остров был возле Гребного канала, где кроме министров проживают и люди совсем обычные. В летнее время Антоний любит выходить к Москве-реке, садиться в лодку, отталкиваться от берега и подолгу в ней лежать и курить. Теперь же он стоял и смотрел на заснеженный берег. И думал: интересно, что их такие редкие неожиданные встречи с Фео происходят в те моменты, когда он ломал «весы своих пристрастий», а она каждый раз удивляла своими поступками. Вот и теперь приехала собирать материал для газеты, но познакомилась с какими-то волонтёрами и ходит теперь с ними кормить бездомных. И каждый раз, расставаясь, он хотел снова увидеть её не такой, какой могли сделать её жизненные обстоятельства, — как она сама себя называла, «мелкой приспособленкой», а той, кем она была на самом деле: восприимчивой, честной, способной верить и радоваться. И почему-то чувствовал за это свою личную ответственность. На протяженье многих зим… Источник: Журнал «Добродетель» № 36. Белгород, 2017. Стр. 34-37 Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2017
  10. ...Каким же видели Грина в этот труднейший и сложнейший период его жизни? Вот что рассказывает писатель Ю. Домбровский: «В 1930 году после угарного закрытия тех курсов, где я учился (Высшие государственные литературные курсы — сокращенно ВГЛК), нас, оставшихся за бортом, послали в профсоюз печатников. А профсоюзные деятели, в свою очередь, послали нас в издательства, на предмет не то стажировки, не то производственной экспертизы: если, мол, не выгонят — значит, годен. Я попал в такое акционерное издательство «Безбожник». Там у кого-то возникла блестящая мысль: надо издать литературный сборник рассказов видных современных писателей на антирелигиозную тему. Выбор участников этого сборника был предоставлен моей инициативе. Так я сначала очутился у В. Кина, а потом у Александра Степановича. Кто-то — уж не помню кто — дал мне его телефон в гостинице. Я позвонил, поговорил с Ниной Николаевной и от нее узнал, что Грин будет 555 сегодня во столько-то в доме Герцена. Столовая располагалась в ту пору — дело летнее — на дворе под брезентовыми тентами. Кормили по карточкам. Там, под этим тентом, я и увидел Александра Степановича. Я знал его по портретам в библиотечке «Огонька» и сборника автобиографий, выпущенных издательством «Современные проблемы». Он оказался очень похожим на эти портреты, но желтизна, худоба и резкая, прямая морщинистость его лица вносила в этот знакомый образ что-то совершенно новое. Выражение «лицо помятое, как бумажный рубль», употребленное где-то Александром Степановичем, очень хорошо схватывает эту черту его внешности. А вообще он мне напомнил не то уездного учителя, не то землемера. Я подошел, назвался. Первый вопрос его был: «У вас нет папирос?» — папирос в то время в Москве не было, их тоже давали по спискам. Папирос не оказалось, мы приступили к разговору. Я сказал ему, что мне нужно от него. Он меня выслушал и сказал, что рассказа у него сейчас такого нет, но вот он пишет «Автобиографическую повесть», ее предложить он может. Я ему стал объяснять, что нужна не повесть, а антирелигиозное произведение, которое бы показывало во всей своей неприглядности... Он опять меня выслушал до конца и сказал, что рассказа у него нет, но вот если издательство пожелает повесть, то он ее может быстренько представить. Я возразил ему, что сборник имеет определенную целевую установку и вот очень было бы хорошо, если бы он дал что-нибудь похожее на рассказы из последнего сборника «Огонь и вода». Он спросил меня, а понравился ли мне этот сборник, — я ответил, что очень — сжатость, четкость, драматичность этих рассказов мне напоминают новеллы Эдгара По или Ам- бруаза Бирса. Тут он слегка вышел из себя и даже повысил голос. «Господи, — сказал он горестно, — и что это за манера у молодых всё со всем сравнивать. Жанр там иной, в этом вы правы, но Эдгар тут совсем ни при чем». Он очень горячо произнес эти слова, — видно было, что этот Эдгар изрядно перегрыз ему горло. Опять заговорили об антирелигиозном сборнике, и тут ему вдруг это надоело. Он сказал: «Вот что, молодой человек, — я верю в бога». Я страшно замешался, зашелся и стал извиняться. «Ну вот, — сказал Грин очень добродушно, — это-то зачем? Лучше извинитесь перед собой за то, что вы неверующий. Хотя это пройдет, конечно. Скоро пройдет». 556 Подошла Нина Николаевна, и Грин сказал так же добродушно и насмешливо: «Вот посмотри юного безбожника ». И Нина Николаевна ответила: «Да, мы с ним уже разговаривали утром». Тут я нашел какой-то удобный момент и смылся. «Так слушайте, — сказал мне Грин на прощанье. — Повесть у меня есть, и если нужен небольшой отрывок, то, пожалуйста, я сделаю! — и еще прибавил: — Только, пожалуйста, небольшой». Приведено по книге: Воспоминания об Александре Грине. Составление, подготовка текста, вступление, примечания, подбор фотодокументов — ВЛАДИМИРА САНДЛЕРА. Ленинград: Лениздат, 1972. С 555-557.
  11. – Да. Я размышлял о разных вещах и… – Лучше бы ты поменьше размышлял. – Ах, ты абсолютно не понимаешь, о чем речь. Скажи мне, ты… веришь в бога? Он быстро взглянул на меня. – Ты что?! Кто же в наши дни верит… В его глазах тлело беспокойство. – Это не так просто, – сказал я нарочито легким тоном. – Я не имею в виду традиционного бога земных верований. Я не знаток религии и, возможно, не придумал ничего нового… ты, случайно, не знаешь, существовала ли когда-нибудь вера… в ущербного бога? – Ущербного? – повторил он, поднимая брови. – Как это понять? В определенном смысле боги всех религий ущербны, ибо наделены человеческими чертами, только укрупненными. Например, – бог Ветхого завета был жаждущим раболепия и жертвоприношений насильником, завидующим другим богам… Греческие боги из-за своей скандальности, семейных распрей были в не меньшей степени по-людски ущербны… – Нет, – прервал я его.– Я говорю о боге, чье несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть бог ограниченный в своем всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределенных им самим явлений может привести в ужас. Это бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознает. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определенных целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения. – Когда-то манихейство… – неуверенно заговорил Снаут; сдержанная подозрительность, с которой он обращался ко мне в последнее время, исчезла. – Но это не имеет ничего общего с первородством добра и зла, – перебил я его сразу же. – Этот бог не существует вне материи и не может от нее освободиться, он только жаждет этого… – Такой религии я не знаю, – сказал он, немного помолчав. – Такая никогда не была… нужна. Если я тебя хорошо понял, а боюсь, что это так, ты думаешь о каком-то эволюционирующем боге, который развивается во времени и растет, поднимаясь на все более высокие уровни могущества, к осознанию собственного бессилия? Этот твой бог – существо, которое влезло в божественность, как в ситуацию, из которой нет выхода, а поняв это, предалось отчаянию. Да, но отчаявшийся бог – это ведь человек, мой милый. Ты говоришь о человеке… Это не только скверная философия, но и скверная мистика. — Нет, — ответил я упрямо. — Я говорю не о человеке. Может быть, некоторыми чертами он и отвечает этому предварительному определению, но лишь потому, что оно имеет массу пробелов. Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен был бы остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком. Этот… мой, это должно быть существо, не имеющее множественного числа, понимаешь? — А,— сказал он, — и как я сразу… — и показал рукой на окно. — Нет, — возразил я. — Он тоже нет. Он упустил шанс превратиться в бога, слишком рано замкнувшись в себе. Он скорее анахорет, отшельник космоса, а не его бог… Он повторяется, Снаут, а тот, о котором я думаю, никогда бы этого не сделал. Может, он как раз подрастает в каком-нибудь уголке Галактики и скоро в порыве юношеского упоения начнёт гасить одни звёзды и зажигать другие. Через некоторое время мы это заметим… — Уже заметили, — кисло сказал Снаут. — Новые и Сверхновые… По-твоему, это свечи его алтаря? — Если то, что я говорю, ты хочешь трактовать так буквально… — А может, именно Солярис — колыбель твоего божественного младенца, — добавил Снаут. Он всё явственнее улыбался, и тонкие морщинки окружили его глаза. — Может, именно он и является, если встать на твою точку зрения, зародышем бога отчаяния, может, его жизненная наивность ещё значительно превышает его разумность, а всё содержимое наших соляристических библиотек — только большой каталог его младенческих рефлексов… — А мы в течение какого-то времени были его игрушками, — докончил я. — Да, это возможно. Знаешь, что тебе удалось? Создать совершенно новую гипотезу по поводу Соляриса, а это действительно кое-что! И сразу же получаешь объяснение невозможности установить контакт, отсутствию ответов, определённой — назовём это так — экстравагантности в обхождении с нами; психика маленького ребёнка… — Отказываюсь от авторства, — буркнул стоявший у окна Снаут. Некоторое время мы смотрели на чёрные волны. У восточного края горизонта в тумане вырисовывалось бледное продолговатое пятнышко. — Откуда у тебя взялась эта концепция ущербного бога? — спросил он вдруг, не отрывая глаз от залитой сиянием пустыни. — Не знаю. Она показалась мне очень, очень верной. Это единственный бог, в которого я был бы склонен поверить, чья мука не есть искупление, никого не спасает, ничему не служит, она просто есть.
  12. Алексей Брайдербик 6 Когда ангел прилетает к человеку, то задает ему один и тот же вопрос: «Хочешь ли ты, человек, чтобы я – ангел – стал твоим защитником, верным и преданным другом?» Человек всегда без промедления и раздумий отвечает: «Да, конечно!». Они обнимаются, а потом ангел становится невидимым. О его присутствии напоминает легкое колыхание лепестков на цветах в безветренную погоду или солнечным блик на стекле. Если же человек попадает в беду, ангел непременно откликается на его зов. У меня с моим ангелом было так же. Мой ангел был красивым и статным. Я относился к нему как к брату. Мы с ним бродили по земле. Находили приют в разных городах и странах. Однако всегда возвращались в мои родные края. В ночной темноте я освещал перед ним своей любовью, дружбой и преданностью весь мир. Днем я следовал за ним – тенью его больших белоснежных крыльев. Он указывал путь к тому, что делало меня добрым и благочестивым. Иногда случалось так, что моя душа и человеческая сущность рассыпались на части. Так всегда бывает с людьми, когда они не знают, как поступить: много вариантов – и много исходов. Мы вместе находили правильное решение, и я вновь становился целым – самим собой. К слову, мой ангел также не раз находился на распутье. Я брал его за руку. Он обнимал меня своим крылом. Когда я спал, он был моим сном. Когда я бодрствовал, ангел был моей явью. Я был в ответе перед ним даже в большей степени, чем он передо мной, поскольку боялся сделать что-нибудь такое, что могло бы его обидеть. Кто знает, возможно, я, не замечая того, и совершал какие-нибудь поступки, огорчавшие моего ангела, только он молчал об этом. Мы с ангелом проводили вместе много времени и ни о какой разлуке даже не помышляли. Не страшна разлука, пока знаешь, что можешь противопоставить ей желание быть вместе. А время шло, но мы не обращали на это внимания. Мой ангел хранитель – лучший из друзей. И в танце под мерцанием далеких галактик кружилась наша с ним дружба. Всякая трагедия – это потрясение устоев, а наше существование – лишь незначительное препятствие на пути ее неотвратимой и всегда катастрофической воли. Трагедия вошла в мою жизнь… …Меня и еще несколько человек пригласили на открытие новой семинарской школы. Мы находились в здании. Возможно, крыша не выдержала тяжести стоявших на ней массивных крестов – я еще в первый раз увидев их на крыше здания, спросил себя: «Разве одного креста недостаточно?». Или может, архитектор ошибся в расчетах или рабочие – при строительстве. В чем бы ни была причина, крыша школы обрушилась. Мы оказались погребены под завалом. Мы бы умерли, если бы не наши ангелы хранители. Мой ангел был среди других, но держался позади остальных. Ангелы слышали наши мысленные мольбы о помощи. Нам не надо озвучивать собственные просьбы, достаточно, не произнося ни звука, кричать в небеса из собственных душ. Всех спасли – и это благо. А вот меня такая удача обошла стороной. Мои травмы были серьезными, и я уже собирался распрощаться с этим миром. Тогда мой Ангел, почувствовав это, совершил удивительный поступок – он пожертвовал своим бессмертием, вечностью ради моей столь короткой и столь хрупкой жизни. Смерть отступила – тьма и забвение ушли. Я выжил, а мой Ангел умер. И что потом? Меня захватила и долго не отпускала злость от того, что я потерял своего Ангела, она затмила мою боль, горечь и печаль. Впрочем, мне кто-то сказал, что моя злость – это и есть оборотная сторона боли, горечи, печали. Просто не всегда и не каждый переживает их так, как это должно быть, по нашему мнению. Моя злость – это внешне искаженная боль, горечь и печаль. Мне плохо. Обратная сторона моей злости – отчаяние от понимания того, что у других ангелы живы, а своего я больше не увижу. Я не мог унять злость, она – это сплав прочих моих горечей. Вот что я чувствовал, сжимая кулаки и стискивая зубы. А впрочем, гнев и злость мне некуда было выплеснуть – бездарные, неблагодарные и бесполезные чувства, не позволявшие забыть о причине утраты и изо дня в день изнурявшие меня. Моя потеря равносильна смерти. Я понимаю, что нет смысла желать такого же горя не только тем, кто ни в чем не виновен, но и тем, кто, может быть, заслужил этого, поскольку ничто не восполнит твоей потери. Я сочувствовал сам себе. Я не укорял себя, хотя это первое, что делают люди, когда умирает тот, кого они любили. Чем укор может помочь? Винить себя – значит только это и делать. Обдумывать сложившуюся ситуацию и укорять себя – я только на это и способен. Уж вдоволь я наплакался. Меня одолевала мучительная возбужденность от негодования, замешательство от состояния какого-то странного ожидания, острого томления – все это подмена жалости к себе и окружающим из-за того, что кто-то не испытывает тех же чувств, что и я. Мои злость и гнев оборачивались унынием и всегда отвратительным смирением, и долгим, неприятным послевкусием: нет надежды, а есть реальность, нет поддержки, а есть горе и воспоминание об улыбке моего ангела. Минуло несколько лет, и однажды меня посетил еще один ангел – ни менее ослепительный в своем великолепии. – Хочешь, я буду защищать тебя, стану тебе и другом, и братом, и наставником? – спросил он. – Мой Ангел умер, сможешь ли ты заменить его? – вопросом на вопрос ответил я. – Для меня это важно! – Ты хочешь этого? – А ты? – Все зависит от твоего желания. Как решишь – так и будет, – сказал Ангел. – Мне важно твое мнение, – сказал я. – Мой Ангел любил меня, а я – его. Мы были почти что братьями-близнецами. Между нами установится такая же связь? – Она может установиться? Ты к ней готов? Я задумался. Если у двух человек возникает абсолютная уверенность в острой потребности дружить, то они совместными усилиями помогают дружбе завязаться, при этом либо сокрушая, либо вовсе не замечая помех. Люди же сомневающиеся в необходимости подружится, напротив, не смогут наладить между собой контакт таким образом, чтобы потом он стал основой для зарождения крепкой дружбы. Я не уверен, нужно ли мне мое стремление к дружбе с ангелом, и я не знаю, нуждается ли он сам в своем желании подружиться со мной. Мы пытаемся завязать с кем-то дружеские отношения, так как того требуют устоявшиеся в обществе правила, но о нашей личной заинтересованности в готовности вообще с кем-либо дружить и речи не ведется. Я не уверен в цели, ради которой мы хотим подружиться, а иначе – почему ни я и ни он до сих пор не проявили настойчивости в желании сблизиться? А было бы интересно полюбить этого ангела так же сильно, как и прежнего. Мои сомнения насчет дружбы с ангелом продиктованы не только глубокой печалью от потери, но и нежеланием любить кого-то другого. И все же новый ангел здесь – стоит передо мной, и я обязан, наконец, что-то для себя и для него решить. Нет, то, как долго мы что-то пытаемся для себя уяснить, говорит только о нашей обоюдной неуверенности в нужности друг другу. – Ну, – с некоторой настойчивостью проговорил Ангел. – Ты хочешь, чтобы я стал твоим ангелом хранителем? – Нет, – ответил я и слегка удивился решительности и настойчивости своего ответа. – Прости, но я не хочу этого! – Ты уверен? Я почувствовал, что еще чуть-чуть и я зальюсь слезами. Я не должен плакать, слезы обяжут его остаться, а я не собирался давать ему повод для этого. Я знаю, что слезы заставляют дрогнуть всякое сердце – каким бы черствым оно ни было. – Да, как никогда! Ты лучше позаботься о том человеке, кто ищет ангельской любви – кто сильнее всего сторонится этого мира, и кому ты позволишь назвать себя твоим братом и подопечным. – Хорошо, как скажешь, и спасибо за доброе напутствие, – улыбнулся ангел и благостный свет его искренней доброй улыбки коснулся моего сердца. Я задыхаюсь и умираю от противоречий. Я отчасти хочу и в то же время не желаю, чтобы сбылось его желание быть со мной вопреки моему стремлению не допускать его в собственную жизнь. Его дружба и защита были бы для меня спасением, но спасение мне это не нужно, потому что я предпочитаю скорее горе, чем надежду на избавление от него, хотя и не понимаю этого. Я заставляю себя бежать от дружбы и защиты ангела и тем не менее принуждаю себя к осознанию неправильности того, что делаю. Я боюсь замены – этот ангел, чужой для меня. Неизвестно, приму ли я его как друга и не стану ли сравнивать с ангелом, которого потерял. А я буду это делать, поскольку иначе и быть не может. Я жду от ангела упорства в попытке остаться со мной, в свою очередь я жду от себя еще большего упрямства в желании быть с ним рядом. Однако я надеюсь, что он оставит меня в покое, но помоги, Господь, чтобы моя надежда не оправдалась – нет, я не подружусь с этим Ангелом ни сейчас и ни потом. Мне так грустно!.. Когда ангел исчез, я остался один посреди равнины. Оживленный, многомиллионный город, где я родился и вырос, был моей безлюдной равниной, и квартира, в которой я жил, также была моей безлюдной равниной. Ее умопомрачительные просторы окружали меня. При том что расстояние от одной стены до другой – всего полтора десятков шагов. Я чувствовал холодные сухие ветры равнины, каменистость почвы – она так ужасна. И на этой равнине всего-то я со своими мыслями об ангеле, который оставил меня. Это все проекция моей утраты. Второго шанса не выпадает. То, что нам дается свыше под видом второго шанса, – есть не что иное, как попытка начать все сначала, отринув при этом предыдущее. Моего ангела не заменить! Я не глупец и понимаю, что единственный смысл любой замены одного другим заключается в том, что она в действительности бесполезна, замена – это жестокое заблуждение относительно возможности справиться с болью от утраты. Ничего не существует, кроме моей памяти о моем ангеле, и поскольку я жив и жив весь прочий мир, я не забуду о любви к нему и его бескорыстной привязанности к моей человеческой сущности. http://www.proza.ru/2016/12/28/1212
  13. На календарях хозяйничало двадцатое число. Одессу постепенно окутывал обычный августовский вечер. Солнце еще не коснулось горизонта и продолжало (хотя и с меньшей силой) раскалять дорожное покрытие и плохо влиять на неприкрытые головы прохожих, среди которых – немало туристов, обожающих посещать наш город в теплое время года. Суматоха на улицах, в магазинах, на перекрестках, бесконечные пробки вдоль широких проспектов – все это считается вполне обычным явлением для городов, расположенных на берегу моря и получивших право (по этой и еще некоторым причинам) называться курортными. Если верить наблюдениям старожилов, Южная Пальмира, перегруженная отдыхающими и трудящимися, постепенно выходит из туристического хаоса по мере приближения к осени. Так вот, это был обычный вечер для тех, кому не посчастливилось присутствовать около пяти часов рядом с Храмом Святой Мученицы Татьяны, что расположен на Фонтанской дороге и тыльной стороной обращен к улице Пионерской. И, наверное, можно позавидовать всем, кто оказался неподалеку и стал невольным свидетелем одного интересного происшествия, которое могло окончиться трагически, но благодаря стечению обстоятельств или вмешательству небесных сил, осталось в памяти его участников лишь, как курьезное. А произошло, собственно, вот что: из переполненного трамвая, расталкивая, что есть силы, пассажиров, желая поскорее вырваться из пасти этого железного монстра, питающегося людьми, выскочила низенькая чуть сгорбленная старушка с целлофановым пакетом в руке. Подобно дикой голодной пантере, преследующей свою несчастную жертву, преодолевая сложные препятствия в глубинах джунглей Амазонки, наша «двуногая хищница» легким грациозным движением перепрыгнула через метровое заграждение, отделявшее территорию трамвайной остановки от дороги, по которой на высокой скорости в направлении центра города двигались автомобили, и, сломя голову, словно пытаясь настигнуть некий, только ей известный объект внезапно начавшейся охоты, ринулась к своей цели, не думая о последствиях и не понимая всей серьезности ситуации. Со всех сторон слышался визг тормозов, крики водителей, сопровождаемые насыщенными матерными словосочетаниями; одна из машин выскочила на тротуар в метре от перепуганного велосипедиста, который по роковому стечению обстоятельств оказался в центре событий. Бедняга со страху до такой степени надавил на тормоз, что вылетел вперед головой через руль своего двухколесного товарища и покатился кубарем, выкрикивая что-то нечленораздельное. К счастью, он был в защитном костюме профессионального велогонщика и не получил серьезных травм. Бабуля продолжала движение не оборачиваясь назад. Многим смотрящим на происходящее могло показаться, что отчаянная бегунья даже и не заметила того ужаса, который творился у нее за спиной. Перед ее глазами стояла одна единственная цель – оказаться в точке назначения вовремя и, судя по вышеизложенному, достигнуть результата любой ценой. Споткнувшись несколько раз о торчащие углы перекошенной тротуарной плитки, старушка с недовольным выражением лица протиснулась сквозь группу курсантов военной академии, образовавших перед ней последнюю преграду из широких мускулистых плеч, обругала этих вальяжно идущих «бездельников» и «нехристей» и взбежала по лестнице, исчезнув из виду. Осталось только рассказать куда с таким рвением бежала наша героиня. Вы очень удивитесь, если я вам скажу, что она спешила в храм Божий? Представьте себе, это именно так. Мне никогда еще не приходилось наблюдать за кем-то, кто был бы настолько верен Создателю, как эта резвая и бесстрашная особа. Подъезжая к остановке, находящейся в ста метрах от Храма Святой Мученицы Татьяны, бабушка услышала колокольный звон, используемый для призыва христиан к богослужению, и, видимо, боясь разгневать Бога незначительным опозданием, заторопилась до такой степени, что чуть было не удостоилась Его личной аудиенции, во время которой и попросила бы прощение за свою непунктуальность. Давайте же все дружно пожелаем долгих и счастливых лет жизни этой маленькой, но энергичной и, что немаловажно, набожной женщине. В. Масановец 2016г. http://www.proza.ru/2016/11/28/169 Ссылка на стихотворение поэтессы Елены Букреевой "Необычный спринт", которое написано под впечатлением от данного рассказа: http://www.stihi.ru/2016/12/04/601
  14. Андрей Анпиловсегодня в 12:40 МОРЯЧОК В церкви есть свой морячок, служка, мальчик лет восьми. Когда он идет от аналоя к лавочке за поминальными записками, не глядеть на него невозможно. Коротенький, плечистый, крепенькая голова на невысокой шее, пегие волосы врастопырку, сверху хохолок. Ходит быстро и ловко, вразвалку, широко ставя ботинки и размахивая руками, словно хватаясь по пути за ванты для равновесия и клёшем утюжа палубу. В сущности, ни одного лишнего движения не совершает, всё по делу и со смыслом. А всё равно выходит вроде балета трудов и больших перемещений. Всех забот у матросика – ходить за записками, да свечу держать. Может, по вечерам после службы корабельные доски драит шваброй, но вряд ли. А золотистый нарядный балахончик с широкими рукавами выглядит бывалой рабочей робой, какая на ангелах обыкновенно. 2.11.16 https://vk.com/id3389474
  15. http://www.regels.org/God-is-Love.htm ------ "В этот еще свежий зной, в этот тихий однообразный шелест папоротников словно так и видишь Творца, который сотворил эту Землю с ее упрощенной растительностью и таким же упрощенным и потому, в конце концов, ошибочным представлением о конечной судьбе ее будущих обитателей, так и видишь Творца, который пробирается по таким же папоротникам вон к тому зеленому холму, с которого он, надо полагать, надеется спланировать в мировое пространство. Но есть что-то странное в походке Творца, да и к холму этому он почему-то не прямо срезает, а как-то по касательной двигается: то ли к холму, то ли мимо проходит... А-а, доходит до нас, это он пытается обмануть назревающую за его спиной догадку о его бегстве, боится, что вот-вот за его спиной прорвется вопль оставленного мира, недоработанного замысла: - Как?! И это все?! - Да нет, я еще пока не ухожу, – как бы говорит на всякий случай его походка, – я еще внесу немало усовершенствований... И вот он идет, улыбаясь рассеянной улыбкой неудачника, и крылья его вяло волочатся за его спиной. Кстати, рассеянная улыбка неудачника призвана именно рассеять у окружающих впечатление о его неудачах. Она, эта улыбка, говорит: “А стоит ли так пристально присматриваться к моим неудачам? Давайте рассеем их на протяжении всей моей жизни в виде цепочки островов с общепринятыми масштабами: на 1000 подлецов один человек”... Творец наш идет себе, улыбаясь рассеянной улыбкой неудачника, крылья его вяло волочатся за спиной, словно поглаживая кучерявые вершины папоротниковых кустов, которые, сбросив с себя эти вяло проволочившиеся крылья, каждый раз сердито распрямляются. Кстати, вот так же вот в будущем, через каких-нибудь миллионы лет , детская головенка будет сбрасывать руку родителя , собирающегося в кабак и по этому поводу рефлексирующего и с чувством тайной вины треплющего по голове своего малыша, одновременно выбирая удобный миг, чтобы улизнуть из дому, и она, эта детская головенка, понимая, что тут уже ничего не поможет, отец все равно уйдет, сердито стряхивает его руку: “Ну и иди !” Но все это детали далекого будущего, и Творец наш, естественно, не подозревая обо всем этом, движется к своему холму все той же уклончивой походкой. Но теперь в его замедленной уклончивости мы замечаем не только желание скрыть свое дезертирство (первое в мире), но отчасти в его походке сквозит и трогательная человеческая надежда: а вдруг еще что-нибудь успеет, придумает, покамест добредет до своего холма. Но ничего не придумывается, да и не может придуматься, потому что дело сделано, Земля заверчена, и каждый миг ее существования бесконечно осложнил бы его расчеты, потому что каждый миг порождает новое соотношение вещей и каждая конечная картина никогда не будет конечной картиной, потому что даже мгновенья, которое уйдет на ее осознание, будет достаточно, чтобы последние сведения стали предпоследними...Ведь не скажешь жизни, истории и еще чему-то там, что мчится, омывая нас и смывая с нас все: надежды, мысли, а потом и самую плоть до самого скелета,– ведь не скажешь всему этому: “Стой! Куда прешь?! Земля закрыта на переучет идей!” Вот почему он уходит к своему холму такой неуверенной, такой интеллигентной походкой, и на всей его фигуре печать самых худших предчувствий(будущих, конечно), стыдливо сбалансированная еще более будущей русской надеждой: Авось как-нибудь обойдется... ----------- https://www.facebook.com/groups/288380224648257/permalink/672855682867374/ Спасибо Льву Регельсону!
  16. Писатель Юрий Васильевич Бондарев В 2009 году решением Священного Синода Русской Православной Церкви была учреждена ежегодная Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия «За значительный вклад в развитие русской литературы». Впервые она была вручена 26 мая 2011 года писателю Владимиру Крупину. В 2012 году лауреатами стали Олеся Николаева и Виктор Николаев, в 2013-м – Алексей Варламов, Юрий Лощиц и Станислав Куняев, в 2014-м – Валерий Ганичев, Валентин Курбатов и протоиерей Николай Агафонов, в 2015-м – Юрий Бондарев, Юрий Кублановский и Александр Сегень. Мы продолжаем серию бесед писателя и тоже лауреата Патриаршей премии Александра Сегеня с теми, кому выпала честь получить из рук Патриарха Московского и всея Руси эту высокую награду. Сегодня это встреча с выдающимся советским и русским писателем, лауреатом двух Государственных премий СССР, Ленинской премии, кавалером двух орденов Ленина, ордена Отечественной войны, звезды Героя социалистического труда и многих других наград – Юрием Бондаревым. Автор известных романов «Батальоны просят огня», «Тишина», «Горячий снег», «Берег», «Выбор» и многих других, Ю. Бондарев в свое время стал одним из зачинателей так называемой «лейтенантской прозы». Признан одним из лучших прозаиков-баталистов ХХ века. Долгие годы возглавлял Союз писателей России. Убежденный коммунист, член ЦК Компартии РСФСР, Юрий Бондарев в своих романах приблизился к философскому осмыслению человеческой жизни с христианских точек зрения. Начиная с 1990-х годов он стал посещать православные храмы. С болью в сердце пережил крушение СССР, выразив сущность происходящих в 1990-х годах событий фразой, ставшей крылатой: «Мы как самолет, поднявшийся в небо, но не знающий, куда приземлиться». 15 марта, Юрий Васильевич отмечает свой 92-й день рождения. Юрий Васильевич Бондарев получает Патриаршую литературную премию из рук Святейшего Патриарха Кирилла – Юрий Васильевич, если бы в мае 1945 года кто-то сказал вам, что вы станете известным на весь мир писателем, а в 91 год из рук Патриарха Московского и всея Руси получите Патриаршую литературную премию, как бы вы отреагировали на такое? – Сначала бы не поверил. А потом спросил: «Почему именно я?» Фронтовик Юрий Васильевич Бондарев – Вы начали свой боевой путь под Сталинградом, там получили контузию и ранения, потом сражались под Воронежем, форсировали Днепр, освобождали Киев, под Житомиром снова были ранены, под Каменец-Подольским совершили подвиг, затем освобождали Польшу. Многие, пройдя через военные испытания, приходят к осознанию высших смыслов человеческого бытия. Вера в божественную сущность всего происходящего в мире коснулась вас именно в годы Великой Отечественной войны? – В вашем вопросе, Александр Юрьевич, заложен и ответ. Через пламя военных событий я проходил и пришел к пониманию главного смысла земного бытия. В 2014 году вышла книга Веры Захаровны Гассиевой «Два мира – две цивилизации в повести “Батальоны просят огня” и романе “Берег” Юрия Бондарева». Автор как раз выявляет мои эстетические позиции в отношении восприятия Бога. – Когда я в детстве посмотрел экранизацию вашего романа «Горячий снег», я был потрясен. Но, прочитав сам роман, убедился в том, что книга гораздо лучше. – Вы сами автор сценария, созданного по своему роману, и, конечно же, понимаете, что литература и кино – просто разные жанры искусства. Когда говорят, что книга лучше, имеют в виду, что она богаче по содержанию, объемнее, она более пространственна. Зато кино мгновенно действует на восприятие зрителя, дает запоминающиеся очевидные образы. Я не соглашаюсь, когда говорят, что любая экранизация хуже книги. Киноэпопея «Освобождение» – О Великой Отечественной войне снят выдающийся фильм – киноэпопея «Освобождение». Считаете ли вы себя одним из главных создателей этого киношедевра? – Я считаю себя всего лишь одним из авторов киносценария фильма «Освобождение», не более. – Как вы видите себя в русской и мировой истории? – Мои романы – это я. – Менялось ли ваше отношение к Церкви в советское время и сейчас? – Мое восприятие Церкви всегда было одинаково уважительным. Храм – это дом, в который всегда входишь с поклоном. – Юрий Васильевич, вы никогда не отказывались от наград, кроме одного случая, когда не захотели брать орден Дружбы народов из рук Б. Ельцина. Тем самым вы выразили свое глубокое неприятие того, что сделали с Россией правители 1990-х годов. Теперь, когда ясно, что СССР уже не вернешь, как вы смотрите в будущее – с презрением, неверием или с надеждой? – Конечно же, Александр Юрьевич, с надеждой! – От всей души поздравляю вас с днем рождения и желаю вам прилива свежих сил для создания новых произведений! Писатель Юрий Васильевич Бондарев 15 марта 2016 г. Источник →
×

Важная информация