Jump to content
КНИГИ: Эмиль Дюркгейм. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии (на русском языке) Read more... ×
Международная научная конференция "Процессы, тенденции, области и границы религиозных изменений в современном мире: (де) секуляризация, постсекуляризация, возрождение религии - теории и эмпирические данные" (Сербия, Белград, 5-6 апреля 2019 г.) Read more... ×
МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВОВАЯ ПОДДЕРЖКА УКРАИНСКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ МОСКОВСКОГО ПАТРИАРХАТА Read more... ×
КНИГИ: Е.А. Островская. "Социология религии. Введение" (СПб.: "Петербургское востоковедение", 2018. - 320 с. Read more... ×
КНИГИ: J.P. Burgess. Holy Rus. The Rebirth of Orthodoxy in the New Russia. - Yale University Press, 2017. 265 p. Read more... ×
Умер Вадим Михайлович Межуев Read more... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Search the Community

Showing results for tags 'социальные настроения'.



More search options

  • Search By Tags

    Type tags separated by commas.
  • Search By Author

Content Type


Forums

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Лицо нашего круга
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Дискуссии

Find results in...

Find results that contain...


Date Created

  • Start

    End


Last Updated

  • Start

    End


Filter by number of...

Joined

  • Start

    End


Group


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Your Fullname

Found 3 results

  1. Лев Гудков: «Началось национальное похмелье» Апрель 9, 2019, 08:30 Россию накрывает волна социального пессимизма, что, в частности, признал в интервью «Инвест-Форсайту» глава ВЦИОМ Валерий Федоров. Но это – не единственная перемена в настроении людей, отмечаемая социологами в последние годы. О важнейших трендах российского общественного мнения «Инвест-Форсайт» беседует с директором Аналитического центра Юрия Левады («Левада-центр»), доктором философских наук Львом Гудковым. Валерий Левитин / РИА Новости Конец мобилизации – Лев Дмитриевич, можно выделить какие-то тренды в общественном мнении России, которые линейно и достаточно четко прослеживаются в течение ряда последних лет? – Можно, конечно. Сегодня мы переживаем спад массовых настроений, обозначивший конец Крымской мобилизации. Пять лет общество находилось в состоянии возбуждения, патриотической гордости, переживания своей силы. Но уже летом прошлого года коллективная эйфория закончилась, нарастают показатели хронического раздражения, недовольства. На графиках это очень хорошо видно. – Если нарастает социальный пессимизм, то встает вопрос о том, что людей беспокоит. Можно ли говорить, что набор наиболее беспокоящих людей факторов тоже эволюционирует? – Нет, сам по себе этот набор довольно устойчив. Он состоит прежде всего из хронического неопределенного беспокойства, тревожности за здоровье и благополучие близких, детей в первую очередь. Это не просто реакция на какие-то конкретные неприятные или угрожающие события – скорее, выражение чувства общей тотальной уязвимости и социальной незащищенности или, другими словами, форма осознания того, что наиболее ценно в жизни. А на втором месте всегда были рост цен, угроза обнищания, страх бедности, потери социального статуса. Сегодня это беспокойство уступило другому фактору – боязнь войны. У нас редко такое бывает, когда страх перед большой войной выходит на одно из первых мест. Это как раз последствие долговременной мобилизации, конфронтации с Западом. Началось своего рода национальное похмелье. После состояния возбуждения наступает фаза осознания, что приходится платить за то, что мы противостоим всему миру, ведем войну на Украине, в Сирии. Это вызывает все большее и большее раздражение. Тем более что реальные доходы населения падают уже давно. Накопленный эффект снижения доходов – 11-13%: это болезненно, но не катастрофично для режима. Острее все воспринимается бедными, в провинции. Именно там концентрируется социальное недовольство, нарастающее чувство социальной несправедливости. Триггером была пенсионная реформа, но она не причина – лишь повод, который резко усилил ощущение, что власть скидывает с себя социальные обязательства, пытается решать геополитические проблемы за счет населения. Люди, в принципе, не против, чтобы Россия вновь стала Великой державой, восстановила имидж, каким обладал СССР: когда нас уважали, потому что боялись. Но платить за это никто не хочет. Делить издержки население отказывается. Тем более, на фоне непрерывных коррупционных скандалов у населения все сильнее возникает ощущение, что если государство стало таким мощным, то где деньги? Значит, их воруют, они не достаются людям. Хотя это недовольство остается аморфным, неартикулированным, потому что никакая политическая партия, присутствующая в информационном пространстве, не поднимает эти вопросы. Это такая диффузная, специально никем не провоцируемая реакция всего населения. Ощущение нарастающей несправедливости окрашивает все массовые настроения. В деревнях вспоминают СССР – Вы сказали сейчас, что недовольство концентрируется прежде всего в провинции. С легкой руки Натальи Зубаревич у нас стала популярна теория четырех Россий, согласно которой население довольно четко делится по типам и размерам населенных пунктов. Согласны с этой теорией? – Это очень хорошая идея; она отчасти перекликается с подходами зарубежных исследователей, например Ричарда Роуза, о домодерной России, индустриальной России и постмодерной России. В разных населенных пунктах разные уклады жизни, по-разному течет социальное время. Бедная провинция – это сельское население и население малых городов, которое мало отличается по образу жизни, по доходам, от села. В сумме это половина населения страны. Это, конечно, очень депрессивная среда: с характерными явлениями социальной патологии, такими как алкоголизм, высокий уровень бытовой преступности, самоубийств, депопуляция, отток молодежи. Там, конечно, очень распространены представления, что раньше было лучше, был умеренный достаток, гарантированная жизнь. Советское прошлое идеализируется, хотя мало кто хотел бы вернуться в те времена; скорее, «светлое прошлое» превращается в основание для выражения недовольства настоящим. В провинции доминирует телевидение; социальные сети, интернет там слабо представлены. Поэтому транслируемая телевидением нынешняя потребительская культура резко контрастирует с реальностью этой жизни, порождая завистливое раздражение, чувство обделенности, обиды. Ведь, согласно мартовскому опросу, средний душевой доход в стране составляет чуть меньше 17 тысяч рублей. Позитивные настроения представлены, скорее, у двух групп населения: у чиновников и молодежи, но, опять-таки, молодежи не провинциальной, а крупногородской, где есть и рынок труда, и спрос на образованную молодежь, и доходы выше, а значит, и уверенность в будущем, оптимизм у молодежи больше. – Из сказанного вами можно сделать вывод, что ностальгия по СССР до сих пор является реальной духовной силой. – Это не ностальгия в том смысле, в каком мы говорим о ностальгии эмигрантов по оставленной родине, – это совершенно другое: способ выражать свое недовольство через идеализированное прошлое. Никто не собирается возвращаться. Жизнь тех лет не так уж заманчива. Но некоторые сильно приукрашенные вещи кажутся привлекательными, потому что для очень большой части населения это уже вторичные знания – никто их не помнит. Из рассказов пожилых людей, из пропаганды кажется, что тогда все было хорошо: была мощная единая страна, гарантированная работа, низкий уровень оплаты жилья, бесплатная медицина, образование. Они не знают или не помнят состояние застоя, серой безнадежности, атмосферы хронического дефицита всего: от продуктов до книг или лекарств. Это не тоска, а способ организации сознания, негативного отношения к сегодняшнему дню. Но вы правы в том смысле, что как конструкция ментальности, как способ осмысления – это очень важные вещи. – Несмотря на депрессивность, о которой вы сейчас сказали, мы знаем, что существует такой феномен, как высокие рейтинги власти и президента. Они падают, но остаются высокими. Что из себя представляет этот феномен? Как его интерпретировать? – Высоким он кажется по сравнению с рейтингом популярности политиков в демократических странах, где свободная пресса, существует политическая и экономическая конкуренция, открытая критика власти. Мы имеем дело совершенно с другим явлением – это организованный консенсус, который держится на очень мощной машине пропаганды. Фактически это монополия государства, которое контролирует главный инструмент манипулирования общественным мнением – телевидение. Из 22 федеральных телеканалов 20 объединены в 3 главных медиахолдинга. Они задают и тон, и повестку дня, и язык конструкции реальности. Оппозиция практически не имеет доступа к средствам массовой информации и не влияет на формирование общественного мнения. Кроме того, Кремль научился работать в социальных сетях, в интернете, причем весьма успешно. Там проводятся те же самые идеи, что и на телевидении. Поэтому у населения нет выбора. Наша незападная молодежь – Межстрановые опросы показывают, что по всему миру из поколения в поколение происходят определенные сдвиги ценностей. По вашим данным, что отделяет нашу молодежь от остального общества? Можно ли увидеть межпоколенческие тренды в наших опросах? – Наша молодежь внешне кажется похожей на своих сверстников в западных странах, но это поверхностное сближение. Реально жизнь молодежи определяют институты, в которые она включена. Конечно, наша молодежь сегодня ориентирована на более высокий уровень потребления, но социальный смысл этого потребления совершенно другой. Если на Западе различия в потреблении связаны с личностными ресурсами человека – его образованием, характером и местом работы, его квалификацией. Более высокий уровень доходов и, соответственно, потребления воспринимается как справедливая мера успешности, трудоспособности, прилагаемых усилий. У нас высокое потребление воспринимается как следствие близости к власти, наличия связей, особых характеристик индивида, таких как беззастенчивый карьеризм, наглость, способность пробиться наверх любой ценой. Поэтому сама по себе ориентация на потребление как главную меру человеческого достоинства двойственна и противоречива. 30 лет назад, когда мы только начинали наши исследования, нам казалось, что все изменения в обществе, как это обычно трактуется в социологии, будут связаны с молодежью. Молодежь, дескать, вносит новые установки, новые отношения, новое ощущение жизни, новые идеи. И мы тогда фиксировали примерно что-то в этом духе. Молодежь была тогда настроена более прозападно, чем сейчас, разделяла демократические лозунги, прорыночные установки, отличалась особыми симпатиями к либерализму и готовностью к изменениям. Но уже через несколько лет мы заметили: ситуация не так однозначна. – Молодежь «подвела»? – Мы думали, что придет новое поколение, которое не знает, как жили в советское время, и будет постепенно замещать советских людей, и принесет с собой желанные изменения. Оказалось, это не так. Дело не в том, с какими установками молодые люди входят в жизнь, а в том, что потом делают с ними условия жизни и институты, когда первоначальный романтизм и демократические установки сталкиваются с реальной жизнью. Происходит сильная сшибка, конфликты ценностей, которые оборачиваются цинизмом и разочарованием. Это создает у молодежи ощущение, что так и надо, что вся жизнь – сплошное вранье, ложь и приспособление. Все это очень сильно меняет жизненные установки. Кого-то заставляет просто приспосабливаться, это становится главной жизненной стратегией – пассивное приспособление к обстоятельствам, такое поведение характерно для абсолютного большинства. Как говорят наши респонденты: «жить трудно, но можно терпеть». Это доминантная формула общераспространённого пассивного поведения или отношение к жизни, к политическим или общественным проблемам. У других это порождает абсолютно бессовестный карьеризм и склонность действовать любым способом. Кто-то «складывает лапки» и либо спивается, либо терпит, внутренне деградируя. Такие явления в социологии называются аномией – распадом социальных отношений, социальной дезорганизацией, отклоняющимся от нормы поведением: пьянство, преступность, самоубийства и прочее. Но, конечно, в разных регионах, даже на селе, ситуация может очень сильно различаться. Одно дело юг, где новые формы аграрного производства и западные технологии, а другое дело – деградирующие нечерноземные регионы, где сколь-нибудь активная и образованная молодежь уезжает. Депопуляция сельского населения захватывает даже центральные районы, такие как Пенза, Курск. Поэтому молодежь, которая внешне кажется очень похожей на западную и одета примерно так же, по ментальности совершенно другая: адаптивная, приспособительная. Резко выделяется молодежь в крупнейших городах, особенно там, где несколько поколений горожан, родители с высоким уровнем образования, где некоторые накопления социального капитала и готовности к изменениям – эта небольшая часть молодежи действительно близка к европейской по своим установкам, мобильности, стремлению повысить квалификацию. Но основная масса – приспособленцы с адаптивными установками «не менять, а приспособиться». Счастье есть? – Вы очень много раз в ходе нашего интервью произносили слово «депрессия», «депрессивный». Россия выделяется по восприятию счастья? – Есть несколько способов измерить «счастье». Я отношусь ко всем очень скептически. В разных странах в это понятие вкладывается разный смысл и используются разные способы измерения. Европейские способы измерения, как правило, строятся на объективных показателях: продолжительность жизни, здоровье, детская смертность, уровень образования, доверие людей друг к другу и к институтам, участие в общественных организациях. А у нас, как во многих развивающихся странах, это – в основном – субъективные показатели, которые, на мой взгляд, гораздо менее достоверны. Самые высокие уровни счастья мы получали в наиболее репрессивных республиках. В момент распада СССР самой счастливой была Туркмения. Сегодня – Чечня. Отчасти люди боятся открыто говорить о том, что их беспокоит, отчасти в бедных странах признать себя несчастливым выглядит неприлично или зазорно. Сказать «я несчастлив» – значит признать себя лузером, неудачником. Поэтому я скептически к этому отношусь. Дания по объективным показателям находится в пятерке наиболее счастливых стран. Но внутреннее самоощущение людей там другое. Повышенные ожидания других, а значит, неуверенность человека в своей успешности, склонность к рефлексивному самокопанию, невротическое чувство ответственности, порождающее неустранимое сознание вины перед ближними – там люди далеки от ответа «я полностью удовлетворен жизнью». Более развитая личность выдвигает более высокие требования к жизни и ей свойственен высокий уровень неудовлетворенности. Россия – не Европа – Рассмотрим такой популярный в нашей публицистике вопрос: является ли Россия частью Европы? Можно ли что-то внести в его обсуждение с помощью социологических замеров? – Конечно. Восприятие себя европейцем или не европейцем очень сильно меняется. В момент распада СССР и незадолго до него очень быстро нарастало чувство тотального краха – мы хуже всех, мы «Верхняя вольта с ракетами», так жить нельзя, надо возвращаться, как тогда говорили, на общемировой путь развития, Европа – наш общий дом. Тогда резко повысилось стремление отождествиться с Европой. Безусловно, тогда большая часть населения считала, что Россия – часть Европы. По мере нарастания недовольства реформами, особенно после спада середины 90-х годов и, тем более, после Крыма и начала политики конфронтации с Западом, чувство, что Россия часть Европы, слабело; сегодня большинство россиян считает, что Россия не является Европой, а от Европы исходят угрозы – не военные, а культурные – нашим ценностям и традициям. Происходит разотождествление с Европой, своего рода защитный самоизоляционизм, дистанцирование от развитых стран как сообщества современного мира, основанного на принципах и ценностях демократии, свободы, незыблемости прав человека. Отчасти это результат антизападной и антилиберальной пропаганды, но только отчасти. Россияне какую-то часть европейских ценностей признают, а какая-то часть этих ценностей вытесняется и не принимается. В этом смысле действительно можно согласиться, что Россия – не Европа. Таковы последствия тоталитаризма, я не говорю уже о более давних временах самодержавия, последствиях отсутствия свободы, культуры представительской демократии. Чувство собственного достоинства, независимости и гарантированности существования свойственно только очень небольшому числу людей. А так мы культура подданных. Беседовал Константин Фрумкин https://www.if24.ru/lev-gudkov-natsionalnoe-pohmele/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com&fbclid=IwAR31ahXyHfurqGgByo5cm49QCOuEc_3iaJrDttP5i24h63ACAFyaKflIre0
  2. Lebedev S.D. Лебедев С.Д. ПРОПРАВОСЛАВНЫЙ КОНСЕНСУС В РОССИИ НАЧАЛА XXI ВЕКА КАК ФЕНОМЕН РЕЛИГИОЗНОЙ СИТУАЦИИ НАУЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ. СЕРИЯ: СОЦИОЛОГИЯ И УПРАВЛЕНИЕ Год выпуска 2015 Том 1 Номер выпуска 1 (3) Сс. 14-21. Аннотация Статья представляет собой попытку системного описания уникального феномена религиозной ситуации в постсоветской России, получившего название «проправославный консенсус». Данное явление существует как на институциональном уровне, так и на уровне общественного сознания. К его основным проявлениям в сознании общества правомерно отнести три взаимосвязанные устойчивые тенденции: доверие в обществе к церкви в лице РПЦ МП; преобладание позитивного имиджа православия и церкви; преобладание позитивных социальных ожиданий от религии и церкви и их взаимодействия с обществом. Предварительный анализ причин устойчивости проправославного консенсуса в российском социуме начала XXI века указывает в качестве таковых на сочетание возросшей потребности в религии вследствие затянувшегося социального кризиса («катастрофического постмодерна»), значительного символического капитала православного христианства как национального (этнического) достояния и существования в массах особого рода «доверия» к церковным институциям, основанное на внутреннем дистанцировании людей от них. Ключевые слова: постсоветская Россия; проправославный консенсус; религиозная ситуация; социальное настроение. Впервые термин «проправославный консенсус» был введён в научный контекст известным социологом и философом Д.Е. Фурманом. Д.Е. Фурман и его соавтор К. Каариайнен ещё в начале 2000-х гг. обратили внимание на характерное для массового российского сознания «всеобщее убеждение в том, что православие – высшая ценность, что оно неотделимо от русского самосознания и русской культуры, что РПЦ надо доверять и надо оберегать ее, ограничивая деятельность других религий…» [12, с. 47]. При этом авторами обосновывалось и подчёркивалось отсутствие непосредственной связи между отмечаемым умонастроением и собственно религиозными убеждениями и верованиями граждан: репрезентация в общественном сознании индикаторов «консенсуса» значительно превышала распространённость в нем основных индикаторов собственно религиозного сознания и поведения. Так, исследования свидетельствовали, что проправославные проявления общественного сознания распространяются на значительную часть неверующих и даже часть атеистов. Из числа последних, согласно данным исследований упомянутых авторов на 2007 год, 9% «очень хорошо» и 61% «хорошо» относятся к православию, 21% – доверяют РПЦ, 36% согласны с необходимостью ее привилегий, 47% считают, что каждый русский – православный в душе [3, с. 81]. Специалисты Института социологии РАН в 2009 г. также отмечали, что не доверяют церкви только 45% российских атеистов, 13% признают церковный авторитет и склонны ей доверять, 42% затрудняются с оценкой, «что говорит о неоднозначности их отношения к церкви» [13, с. 147]. Указанное обстоятельство, а также то, что феномен описанного консенсуса сохранил свою актуальность и к середине второго десятилетия XXI века, даже несмотря на череду громких медийных скандалов вокруг основного представителя российского православия – РПЦ МП [10, с. 18; 13, с. 68], делает его заслуживающим специального анализа. Подход к такому анализу с социологической точки зрения представлен ниже. Проправославный консенсус представляется методологически корректным рассматривать как специфический феномен религиозной ситуации. В отечественной социолого-религиоведческой литературе основное содержание последней определяется как состояние религиозности общества или его части, которое «рассматривается в двух аспектах или на двух уровнях: массового сознания и институциональном. В первом случае это характеристики религиозности населения, во втором – деятельности религиозных организаций» [7, с. 198]. Институциональная составляющая проправославного консенсуса базируется на согласовании интересов двух базовых социальных институтов: государства и церкви (в лице РПЦ МП). Их консолидация, наметившаяся ещё в последние годы существования Советского Союза, представляется политически закономерной. Государство, испытавшее после распада Советского Союза и дезавуирования коммунистической идеологии глубокий кризис легитимности, сегодня определенно заинтересовано в православной церкви как значимом источнике своей легитимации. Надежность данного источника (церковь – единственный институт общенационального масшаба, сохранивший историческую преемственность с древних времен), его высокий социальный и культурный авторитет, в сочетании с отсутствием сопоставимых по масштабу и символическому капиталу религиозных и светских конкурентов, в условиях подъема прорелигиозных и процерковных умонастроений привели к политике поддержки государством церковных структур на уровне центральной власти и регионов. В свою очередь, церковь, не обладая в обществе значительным властным ресурсом [2, с. 6], заинтересована в получении его от государства в обмен на её символический капитал и доверие в широких массах населения. Отсюда как многочисленные демонстративно-символические акции, официально выражающие единство государственных и церковных позиций по многим актуальным вопросам, так и реальная взаимная поддержка ряда начинаний, в последние годы принимающая формы социального партнёрства. В проекции общественного сознания, проправославный консенсус являет собой социальное настроение – комплексный, интегральный феномен «коллективных представлений», характерный для эпохи современности. Ж.Т. Тощенко и С.В. Харченко выделяют следующие его сущностные признаки: это принципиально новое качество общественного сознания, определенно и наглядно отражающее предшествующий опыт, управляющее жизнью человека в данный момент времени и при этом более долговременное, чем просто общественное мнение, являющееся непосредственным предшественником и даже компонентом поведения, показывающим с высокой степенью вероятности его направленность [14, с. 12-13]. Социальные настроения типологизируются по масштабу (шкала «индивидуальное – массовое»), по субъекту (настроение различных групп и слоев общества), по социальным практикам (политическое, трудовое, религиозное, этническое), по степени удовлетворения социальных ориентаций (шкала «позитивное – негативное»), по глубине (шкала «глубинное, или долгосрочное – ситуативное, или краткосрочное») [14, с. 22-24]. Проправославный консенсус в российском обществе начинает складываться как массовый тренд общественного сознания во второй половине 1990-х гг., сменяя в нём первоначальный период синкретической религиозной «всеядности». В качестве нормативных «кристаллизаций» и вместе с тем значимого фактора развития на социетальном уровне обоих указанных настроений можно рассматривать Федеральные Законы «О свободе вероисповеданий» 1990 г. и «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г. В ситуации идейного вакуума общество полустихийно, полуорганизованно обратилось к проверенным веками и историческими кризисами символам и институциям, наиболее устойчивыми и значимыми из которых выступили религиозные традиции. Сначала религии вполне закономерно оказались представлены в виде стихийного «рынка спиритуальных товаров» (А. Тоффлер), на котором выделялись некоторые наиболее влиятельные и организованные новые и нетрадиционные религиозные организации и движения, имевшие сильную поддержку из-за рубежа. В дальнейшем, с изменением приоритетов религиозной политики государства, произошла переориентация общественности на традиционные религии и конфессии. Первой из таковых в России по праву является православное христианство с его государство- и культурообразующей ролью в истории страны. Вполне закономерно, что именно оно стало основным «зеркалом», в котором дезориентированное после распада советской государственности и её идеологических устоев общество попыталось увидеть себя с тем, чтобы собрать, осмыслить, реконструировать свой образ и свой жизненный проект в новых условиях катастрофического обновления. В данной связи проправославный консенсус представляет собой новое (и довольно контрастное на фоне предыдущего периода) качество российского общественного сознания. Это качество вполне определённо и наглядно отражает предшествующий, уходящий глубоко в историю социальный опыт. При этом оно актуально и непосредственно определяет поведение значительной части общества в отношении религиозной ситуации и государственно- и общественно-конфессиональных отношений. Преобладающая направленность такого поведения может быть охарактеризована как пассивно-одобрительная: люди в массе своей демонстративно-символически проявляют признаки позитивного отношения к религии и в особенности к «православию», при этом дистанцируясь от того и другого в своих повседневных практиках. Как отмечает Б.В. Дубин, даже для многих верующих их вера «чаще всего имеет… общее морально-психологическое значение, как бы, не накладывая собственно религиозных обязательств, не выступая в качестве коллективных норм действия и не предусматривая личной ответственности, практических императивов поведения» [1, с. 178]. С поведенческой точки зрения, в этом они мало отличаются от своих неверующих соотечественников и современников, известная часть которых «признает в той или иной мере авторитет церкви в социальных и моральных вопросах и хотела бы прислушиваться к ее голосу, особенно, чтобы религиозно-нравственные начала воздействовали бы на реальную, далекую от морали деятельность светских политиков» [1, с. 231]. То же относится к другим традиционным религиям. Как следствие, отмечает М.М. Мчедлова, «институционализированные российские конфессии распространяют в определённой мере своё влияние на неверующую часть населения, вследствие чего граница между верующими и неверующими не является непрозрачной и незыблемой» [10, с. 21]. Итак, предварительно обобщая ключевые характеристики проправославного консенсуса, мы можем определить его как значимый, в значительной мере определяющий тренд российской религиозной ситуации с конца 1990-х гг. по настоящее время, выраженный в преобладающей позитивной социальной оценке «православия» различными субъектами общественной жизни. Он проявляется на институциональном уровне, главным образом, в консолидации политических субъектов государственной власти с церковными структурами, представленными РПЦ МП как наиболее крупной и авторитетной православной религиозной организацией, а на уровне общественного сознания – в соответствующем социальном настроении. Сегодня можно с уверенностью утверждать такие его характеристики, как массовость, позитивный характер и устойчивость, указывающую с большой вероятностью на его глубинное, системное качество. При этом остаются в большей или меньшей степени проблемными качественно-количественные характеристики субъектности данного социального настроения – того, кто и в какой степени является его носителем, и его соотнесённости с религиозными и другими жизненными практиками разделяющих его людей. Эти вопросы ещё ждут соответствующих исследований. Из двух базовых компонент российского проправославного консенсуса нам представляется определяющей та, которая характеризует общественное сознание. Учитывая традиционную амбивалентность отношения российской общественности к государству, более вероятно предположение о том, что в глазах большинства народа известную легитимацию государственной власти сообщает церковь, чем обратное. Именно данное социальное настроение, рефлексивно учитываемое государством, сообщает церкви тот символический капитал, который и придаёт ей в глазах последнего основную ценность [2, с. 7-8]. Главным образом, по этой причине дальнейший анализ будет посвящён российскому проправославному консенсусу в модальности социального настроения. В данной связи можно выделить следующие основные показатели влияния проправославного консенсуса на массовое сознание российского общества, которые характеризуют взаимосвязанные, но отличные друг от друга компоненты данного социального настроения: • доверие в обществе к церкви (в лице РПЦ МП); • преобладание позитивного имиджа православия и церкви; • преобладание позитивных социальных ожиданий от религии и церкви, их взаимодействия с обществом. В постсоветском российском обществе Русская православная церковь Московского Патриархата олицетворяет собой социальный институт, вызывающий особенное доверие граждан. Уровень этого показателя в среднем составляет 60-70%. По данным ФОМ на начало 2014 г., доверие к РПЦ испытывают 63% респондентов, при этом скептически по отношению к Церкви настроены лишь 15% россиян [15]. Такой уровень доверия существенно превышает аналогичные показатели отношения людей к большинству основных институтов, за исключением нескольких сопоставимых, как-то: Президент, армия, Российская Академия Наук. При этом характерно, что целый ряд скандалов в СМИ вокруг РПЦ МП в 2012-2014 гг. повлиял на данное отношение значительно слабее, чем можно было ожидать [6, с. 171-172]. Глубокое объяснение этому факту дал в своё время Б.В. Дубин. Согласно его точке зрения, «массовое «доверие» в нынешнем российском обществе перенесено на институты и фигуры, которые олицетворяют авторитарно-иерархическое господство… Таковы силовые структуры РФ, такова нынешняя Русская православная церковь». В этой связи «в точном смысле слова здесь следует говорить не о реальном доверии, характерном для развитых и сложных современных обществ, а о традиционалистском и воображаемом уповании на желаемый результат»[1, с. 401]. Иными словами, это не непосредственное доверие, возникающее как следствие многократно повторённого целерационального обмена благами, удовлетворившего обе стороны, но особое, абстрактное по отношению к реальному социальному пространству-времени, ценностнорациональное доверие с большой долей традиционализма. Церковь выступает здесь, прежде всего, как символ «всего святого», возвышающийся над суетой повседневной эмпирики, и этот символ является значимой ценностью сам по себе, вследствие чего он дистанцируется в сознании от этой последней. По всей видимости, это и создаёт значительный «ресурс абстрагированности», который позволяет людям сохранять высокий уровень доверия к церкви, невзирая на и даже вопреки удручающим фактам, происходящим порой в церковной ограде. Позитивный имидж православия и церкви связан с резким возрастанием в постсоветской России уровня социального престижа религиозной принадлежности и, напротив, снижением престижа неверия и атеизма. В этой связи с 1990-х гг., согласно выводам С.В. Туманова, религиозность «выступила составным и необходимым элементом … общего имиджа» людей, при том что она не стала для большинства из них внутренней потребностью [15, с. 110]. Ближе к рубежу тысячелетий оформился чёткий вектор ориентации данного умонастроения на традиционные российские религии, в первую очередь – православное христианство, представленное РПЦ МП. Нам представляется, что в своей основе этот ментальный поворот к указанной конфессии выражает общий для позднего Модерна мировоззренческий сдвиг от светскости атеистической и контррелигиозной к светскости, толерантной к религии, вплоть до активного практического интереса к ней [5, с. 89-90]. Но при этом непосредственным определяющим его вектором умонастроений выступает восприятие «православия» как этнонационального символа, что некоторые серьёзные исследователи склонны трактовать в контексте категорий архаизации/традиционализма – «обращённости к прошлому социокультурному опыту на фоне социальных катаклизмов» [4, с. 97]. Православное христианство и церковь видятся людьми как, прежде всего, привлекательный смыслообраз общенациональной, с сильным русско-этническим акцентом, идентичности. В значительной степени здесь сохраняет актуальность формулировка, отчеканенная в своё время В.С. Высоцким: «Они – богатство нашего народа, хотя и пережиток старины». Однако здесь, на наш взгляд, существенно то, что религия выступает в данном контексте не как значимая сама по себе (терминальная ценность), но рефлективно опосредована светскими ценностями престижа и ресурса. При этом весьма важным фактором массового распространения и укрепления этой установки выступает то, что православные праздники и обряды «как для молодёжи, так и для старших поколений россиян, представляют собой сегодня по большей части массмедийное зрелище, своеобразное шоу, демонстрируемое одновременно по двум наиболее популярным и доступным для всех каналам центрального телевидения» [1, с. 183]. Наконец, важный аспект проправославного консенсуса составляют массовые позитивные ожидания от религии и церкви, которые закономерно возникли и сохраняются на фоне затяжного кризиса социальных отношений. Среди способствующих этому факторов М.П. Мчедлов отмечал «общественную нестабильность, затяжной моральный и социальный кризис, отсутствие понятых и принятых народом светских концепций выхода из него, историческую память народа о патриотической деятельности церкви в самые трудные переломные периоды, выступление конфессий в защиту прав и достоинства людей обездоленных…, против распространившихся отрицательных явлений – бездуховности, цинизма, коррупции, наркомании и т. п.» [8, с. 16]. Б.В. Дубин, анализируя социальную эволюцию постсоветского российского общества, особенно подчёркивал тенденции «массовизации и атомизации социального вещества без его социального «уплотнения», под которым он понимал институционализацию и дифференциацию различных ценностей, идей, программ, форм действия [1, с. 403]. Конфессиональные институции в данных условиях до известной степени выполняют функцию «заместителей» дефицитных институтов гражданского общества. Указанные ожидания, или экспектации, позиционируют ту функциональную (в плане явных и социально позитивных функций) нишу, которая отводится религии в массовых представлениях жителей России, конструирующих её повседневность. Прежде всего, это компенсаторная функция: «религия утешает в беде и помогает пережить её». Вторая функция – сохранение/поддержание/улучшение общественной нравственности («религия удерживает от дурных поступков и помогает стать высоконравственным человеком»), т.е. социализация в её сущностном ядре. Мировые религии сформировались и приобрели своё влияние именно как нравственно-этические учения, освящённые высшим (сверхъестественным) авторитетом, и социальная память продолжает ассоциировать их с этой сферой par excellence. Третья – функция помощи в решении жизненных проблем (в частности, «охране от несчастий и болезней»), что также можно рассматривать как подвид компенсаторной функции. Она представляется генетически более древней, архаичной, нежели религиозная этика, основанной на ассоциации религиозного и магического действа, предполагающего заручиться помощью высших сил. Не в последнюю очередь востребована и мировоззренческая функция религии, состоящая в объяснении жизненных ситуаций, «ответах на самые трудные вопросы миропонимания». Кроме того, довольно значимы культурно-транслирующая («сохранение национальных традиций и культуры») и регулятивная («обеспечение духовно-нравственного возрождения общества») функции [9, с. 233-234]. Из приведённого беглого анализа следует, что характерное для сегодняшнего российского общества влиятельное социальное настроение проправославного консенсуса обусловлено комплексом обстоятельств, обусловленных не столько самой по себе ревитализацией религии, сколько трансформациями светского «большого общества». Среди условий, благоприятствующих распространению и сохранению данного настроения следует выделить: возросшую потребность общества и человека в религии вследствие системного социального кризиса («катастрофического постмодерна»); символический капитал православного христианства, понимаемого как национальное (этническое) достояние и особого рода «доверие» людей к церковным институциям, тесно связанное с внутренним дистанцированием от них как от сферы «экстраординарного, далёкого, тайного». Совпадение этих трёх разнородных трендов образует точки опоры массового проправославного консенсуса как знакового явления постсоветской России. Можно с известной уверенностью утверждать, что сохранение актуальности указанных условий является залогом поддержания этого консенсуса в качестве мейнстримного или, во всяком случае, значимого тренда религиозной ситуации в российском обществе. Напротив, возникновение достаточно сильных и устойчивых контртенденций при отсутствии новых влиятельных факторов привлекательности религии и церкви для общества несёт с собой сильные риски для всех составляющих рассматриваемого явления. Литература 1. Дубин Б.В. Жить в России на рубеже столетий. Социологические очерки и разработки. М.: Прогресс-Традиция, 2007. 2. Непосредственный властный ресурс РПЦ МП в российском обществе, по оценке А.А. Зайченко на начало 2000-х гг., составлял порядка 1% Зайченко А. Авторитет как политический ресурс церкви // Религия и право. 2003. № 4. 3. Каариайнен К., Фурман Д.Е. Религиозность в России на рубеже XX – XXI столетий // Общественные науки и современность. 2007. № 2. 4. Ламажаа Ч.К. Воспроизводство архаики. Почему? // Человек. 2011. № 2. С. 97-103. 5. Лебедев С.Д. Парадоксы религиозности в мире Позднего Модерна // Социологические исследования. 2010. № 12. С. 81-90. 6. Лебедев С.Д. Тезисы к заседанию Научного Совета ВЦИОМ «РПЦ: вызовы, разломы, риски в новой общественно-политической ситуации» // Мониторинг общественного мнения. 2012. №4(110). С. 171-172. URL: http://wciom.ru/93/ (дата обращения: 12.12.2014) 7. Лопаткин Р.А. Социологическое изучение религиозной ситуации и государственно-церковных отношений / Государственно-церковные отношения в России (опыт прошлого и современное состояние). Отв. ред. Ф.Г. Овсиенко, М.И. Одинцов, Н.А. Трофимчук. М.: РАГС, 1996. 8. Мчедлов М. Об особенностях мировоззрения верующих в постсоветской России // Религия и право. 2002. № 1. С. 15-17. 9. Мчедлов М.П. Религиоведческие очерки. Религия в духовной и общественно-политической жизни современной России. М.: Научная книга, 2005. 10. Мчедлова М.М. Современные параметры возвращения религии: ракурсы проблемы // Вестник Института социологии. 2012. № 4. С. 11-24. 11. Новые церкви, старые верующие старые церкви, новые верующие. Религия в постсоветской России / Под ред. К. Каариайнена, Д. Фурмана. М.; СПб.: Летний сад, 2007. 12. Российская повседневность в условиях кризиса / под ред. М.К. Горшкова, Р. Крумма, Н.Е. Тихоновой. М.: Альфа-М, 2009. 13. Синелина Ю.Ю. Церковь и интеллигенция: мифы и реальность // Мониторинг общественного мнения. 2012. № 4 (110). С. 61-70. 14. Тощенко Ж.Т., Харченко С.В. Социальное настроение. М.: Academia, 1996. 15. Туманов С.В. Современная Россия: массовое сознание и массовое поведение (опыт интегративного анализа). М.: Изд-во МГУ, 2000. 16. Фонд «Общественное мнение» выяснил, как жители России относятся к РПЦ. URL: http://www.newsru.com/religy/13feb2014/umfrage.html (дата обращения: 12.12.2014) Автор: Лебедев Сергей Дмитриевич, кандидат социологических наук, профессор Институт управления Белгородского государственного национального исследовательского университета, ул. Победы, 85, Белгород, 308015, Россия Электронный адрес: serg_ka2001-dar@mail.ru THE PRO-ORTHODOX СONSENSUS IN RUSSIA IN THE EARLY XXI CENTURY AS A PHENOMENON OF RELIGIOUS SITUATION Lebedev Sergey Dmitrievich PhD in Sociology, Professor The Institute of Management Belgorod State National Researsch University 85 Pobedy St., Belgorod, 308015, Russia E-mail: serg_ka2001-dar@mail.ru Abstract. The article is an attempt to describe in system a unique phenomenon of the religious situation in post-Soviet Russia called a "pro-Orthodox consensus." This phenomenon exists both at the institutional level and at the level of social consciousness. Its main manifestations in the consciousness of society include three interrelated stable trends: the trust in the community to the church in the face of the Russian Orthodox Church; the prevalence of a positive image of Christianity and the church; the predominance of positive social expectations from religion and the church and their interaction with society. The preliminary analysis of the reasons for stability of the pro-Orthodox consensus in the Russian society of the early XXI century indicates a combination of increased demand for religion as a result of protracted social crisis («catastrophic postmodern»), a significant symbolic capital of Orthodox Christianity as the national (ethnic) heritage and the existence in the masses of a special kind of «confidence» in church institutions, based on the people’s internal distancing from them. Keywords: post-Soviet Russia; pro-Orthodox consensus; religious situation; social mood. References: 1. Dubin B.V. Living in Russia at the Turn of the Centuries. Sociological Essays and Development. M.: Progress-Tradition. 2007. 2. Direct Power Resource of ROC in the Russian Society, according to A.A. Zaichenko, was about 1% at the beginning of the 2000s. Zaychenko A. The authority of the church as a political resource // Religion and pravo. 2003. № 4. 3. Kaariaynen K., Furman D.E. Religiosity in Russia at the Turn of the XX- XXI Centuries // Social studies and the present. 2007. № 2. 4. Lamazhaa Ch.K. Reproduction of the Archaic. How Come? // Man. 2011. № 2. pp. 97-103. 5. Lebedev S.D. Paradoxes of Religiosity in the Late Modern World // Sociological studies. 2010. № 12. Pp. 81-90. 6. Lebedev S.D. Abstracts of the Meeting of the Scientific Council of the Polls were «ROC: Challenges, faults, the risks in the new socio-political situation» // Monitoring of public opinion. 2012. №4 (110). pp. 171-172. URL: http://wciom.ru/93/ (date of access: December 12, 2014) 7. Lopatkin R.A. A Sociological Study of the Religious Situation and State-church Relations / Church-state Relations in Russia (the experience of the past and present state). Ed. F.G. Ovsiyenko, M.I. Odintsov, N.A. Trofimchuk. M.: RAGS, 1996. 8. Mchedlov M. On the Peculiarities of Believers in the World of Post-Soviet Russia // Religion and Law. 2002. № 1. Pp. 15-17. 9. Mchedlov M.P. Theological Essays. Religion in the Spiritual and Political Life of Modern Russia. M.: Science Book, 2005. 10. Mchedlova M.M. Modern Parameters of the Return of Religion: Perspectives of the Problem // Bulletin of the Institute of Sociology. 2012. № 4. Pp. 11-24. 11. New Churches, old Believers – the old Church, the new Believers. Religion in Post-Soviet Russia / Ed. K. Kaariaynena, D. Furman. M.; SPb.: Summer Garden 2007. 12. The Russian Daily in Times of Crisis / edited M.K. Gorshkov, R. Krumm, N.E. Tikhonov. M.: Alpha-M, 2009. 13. Sinelina J.J. The Church and the Intelligentsia: Myths and Reality // Monitoring of public opinion. 2012. № 4 (110). Pp. 61-70. 14. Toshchenko J.T., Kharchenko S.V. Social Mood. M.: Academia, 1996. 15. Tumanov S.V. Modern Russia: the Mass Consciousness and Mass Behavior (experience integrative analysis). M.: MGU, 2000. 16. The Fund «Public Opinion» figured out how to relate to people of Russian Orthodox Church. URL: http://www.newsru.com/religy/13feb2014/umfrage.html (date of access: December 12, 2014)
  3. За Россию без упырей: кто быстрее? АВТОР Григорий Лурье епископ «В какой момент наше общество позволило каким-то упырям и мракобесам творить то, что они творят? И сколько это ещё будет продолжаться?» — осторожно интересуются обеспокоенные граждане. Посещающий храмы РПЦ православный гендиректор государственного телеканала (которого я процитировал) начал что-то подозревать. А ответ — вот он, давно лежит: Декрет Совета народных комиссаров РСФСР от 23 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Он никогда не работал и потому первозданно свеж. Большевики никого не допускали отделиться от своего государства, это мы помним. Зато каков был декрет! — Песня: «Действия государственных и иных публично-правовых общественных установлений не сопровождаются никакими религиозными обрядами или церемониями». И там всё в таком роде. Поколение блоггера Соколовского — то, которому РПЦ объявила войну. Пока оно подрастает, можно успеть что-то сделать, — а не дожидаться, когда начнут бить посуду и ломать мебель. У нас уже есть общественный антиклерикальный консенсус. Сейчас к нему подтягивается даже православно-коммунистическая КПРФ. Она только что отличилась в Томске, собрав антиклерикальный митинг. Местный депутат от КПРФ проголосовал было против народа, но потом вышел на площадь каяться перед телекамерами. Поверим ему, что он так больше не будет и совершит еще немало полезных дел. Вот коммунистам как раз карты в руки: пусть поработают над воскрешением в российском законодательстве декрета своих предшественников. А что там с клерикализмом у чиновников? — На серьезные чувства к РПЦ способен лишь МИД. Он с советских времен использует РПЦ в качестве вазелина, чтобы влезать в недоступные иным способом щели вроде набережной Бранли. Пилить что-то серьезное на объектах РПЦ стало опасно. А на мелком уровне — другая проблема: подойдешь к попу слишком близко — а он то людей по пьяни собьет, то окажется педофилом… А если и не педофилом, а всё в пределах уголовного кодекса, — то все равно не каждому губернатору приятно. Еще есть силовики, среди которых был популярен миф «если не церкви, то мечети». Они теперь трезвеют. Но медленно. Им был бы полезен для изучения опыт безмолвной, но наглядной агитации РПЦ за «русский ислам» в Татарстане (специалистам в погонах и без проблема известна, а простых читателей адресую к публикациям о. Андрея Кураева, который именно с Татарстана начал свой великий поход за исправление неисправимого). Наконец, бизнес. Он любит тишину, но его анонимные действия самые заметные. Пока в 2010 году не был принят закон о переделе в пользу РПЦ уже поделенной собственности, об антиклерикальном сопротивлении было нечего и думать. Война РПЦ с другими представителями бизнеса набирает обороты. Последняя новость пришла из области борьбы духовных гипермаркетов против материальных (как сформулировала религиовед Ольга Рыйгас суть поддержанной РПЦ идеи запретить торговлю по воскресеньям). Но основные новости в этой сфере еще только зреют. У меня такое чувство, что некоторые серьезные люди уже не ходят и облизываются на собственность РПЦ, но увлеклись разработкой планов ее «приватизации». Куда же податься верующему человеку? — Ответ был дан в 1920-е годы новомучениками и исповедниками российскими. Теми, которые созданную Сталиным РПЦ называли «безблагодатной плотской организацией, лишённой духа жизни». Епископ Глазовский Виктор (Островидов), которому принадлежат эти слова, сказал, что «мы весьма радуемся декрету об отделении Церкви от Государства». Такие как он и до революции хотели подобного закона. Они ему радовались искренне. А что же гундяевская РПЦ? — Ее будут поминать добрым словом: только она смогла примирить всех. Источник: http://echo.msk.ru/blog/lourie/1977416-echo/
×

Important Information