Jump to content
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Search the Community

Showing results for tags 'интервью'.

  • Search By Tags

    Type tags separated by commas.
  • Search By Author

Content Type


Forums

  • Сообщество социологов религии
    • Разговор о научных проблемах социологии религии и смежных наук
    • Консультант
    • Вопросы по работе форума
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Видеолекции
    • Студенческий словарь
    • Учебная и методическая литература
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
    • Религия и числа
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Research result. Sociology and Management
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Архив форума "Творчество современных российских исследователей"
    • Творчество современных зарубежных исследователей
    • Словарь по социологии религии
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
    • Зарубежная социолого-религиоведческая публицистика
  • Юлия Синелина
    • Синелина Юлия Юрьевна
    • Фотоматериалы
    • Основные труды
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Лицо нашего круга
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Дискуссии

Find results in...

Find results that contain...


Date Created

  • Start

    End


Last Updated

  • Start

    End


Filter by number of...

Joined

  • Start

    End


Group


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Your Fullname

  1. Бранко Влахович: Сербия уже не верит в «морковки» НАТО Марина Полякова 22.04.2022, 15:17 Интервью © предоставлено Б.Влаховичем Несмотря на очень сильное давление со стороны Запада, Сербия не собирается вводить санкции против России. После бомбежек НАТО Сербия уже не верит ни в какие «морковки». Так считает сербский журналист, собкор белградской газеты «Вечерние новости» в Москве Бранко Влахович - Бранко, сейчас многие эксперты утверждают, что Сербия попала под дипломатический огонь с обеих сторон: Запада и России. Президент Александр Вучич, считают многие политологи, сделает ряд шагов навстречу Западу, но на разворот от России вряд ли решится. На Ваш личный взгляд, какой путь все-таки выберет Сербия? В ЕС? Или по пути с Россией? — Несмотря на действительно сильное давление — а на днях в Белграде была делегация американских сенаторов, они постоянно давят на Вучича и руководство Сербии — никаких санкций против России Сербия не будет вводить, это стопроцентно. Этого не хочет Вучич, он американской делегации сенаторов откровенно сказал, что не собирается менять свою позицию. И такое мнение у подавляющего большинства народа. На днях в Сербии подписали петицию против антироссийских санкций более 200 известных ученых, профессоров, писателей, деятелей культуры… Елена Гуськова: успех Вучича на выборах в Сербии во многом объясняется его поддержкой России © Елена Гуськова - В том числе режиссер Эмир Кустурица… — Между прочим, и он. Я уверен, что никаких санкций не будет, потому что, повторю, большинство народа против этих санкций, потому что у нас отношение к России было хорошим и будет. Я писал книгу про президента России Владимира Путина примерно лет 10 назад и могу сказать, что нет такой страны в мире, где Путин был бы так же популярен, как в Сербии. Что же касается Европейского союза, никакого секрета нет. Сербия хочет быть членом европейского сообщества, об этом неоднократно говорило руководство Сербии, в том числе Вучич в разговоре с Путиным. Причина простая: кроме нас, большинство наших соседей — уже члены Европейского союза, а остальные — на пути. Белоруссии-то гораздо легче — она сосед России, а мы — маленький островок на юге Европы. Слава богу, что сейчас и венгры показывают, что стремятся к самостоятельной политике в определенных вопросах. Так что нам легче сейчас иметь дело с западным давлением. Но то, что Сербия хочет стать членом европейского сообщества, — это и раньше было известно. Другое дело, что Сербия абсолютно не хочет, и народ этого не позволит, чтобы наша страна стала членом НАТО. НАТО бомбило нас. Я первый в каждом интервью говорю, что я большой противник того, чтобы моя страна стала членом этого проклятого военного союза. - Обострение в Косово случайно сейчас? — Ничего случайного нет. Американцы хотели устроить там военную базу, когда почувствовали, что они нежеланные гости в Германии. Они захотели базу в Косово и создали ее. И черт знает, сколько она будет там. Никто не может прогнозировать, будут ли они вообще уходить оттуда. Они нам будут мстить: у Америки есть база «Кэмп-Бондстил» недалеко от города Урошевац в Косово, а Британия уже продает ракеты против танков и против бронетранспортеров. - Несколько лет назад в интервью вы говорили, что Сербию никто и не собирается принимать в Евросоюз. Сейчас что бы вы об этом сказали? — Я так думаю и сегодня. Я против Евросоюза, потому что несмотря на то, что они говорят: «Мы все одинаковые» — кстати, этот лозунг сейчас подхватила Украина, — это неправда. Есть старые члены Европы — это первый сорт Европы, и только наивные люди думают, что болгары, румыны равноправны с немцами, французами, с этой старой Европой. Большинство бывших социалистических стран, особенно поляки, получили очень много, когда входили в ЕС: например, им простили долги. Там был чисто экономический интерес. На самом же деле, отношение, которое имеют эти маленькие страны к Европе… Мне нравится поговорка: «Если у хозяина есть собака, ему не приходится лаять». И эти бывшие соцстраны, они лают, потому что этого хочет дирижер в Америке. Я уверен, что на любом референдуме в Сербии большинство сербов будет, как и я, против входа Сербии в НАТО. Это абсолютно не дискуссионный вопрос. В репортажах из Белграда можно увидеть здания, которые остались у нас после бомбежки НАТО. Это осталось в памяти людей и в душе, так что в этом смысле никакие убеждения и «морковки» со стороны Запада не помогут. - Большинство сербов крайне позитивно высказываются о России и русских. Однако в то же время Белград только за последний короткий период трижды поддержал в ООН антироссийские резолюции, в том числе приостанавливающую членство РФ в Совете по правам человека. Как это расценивать? — Я из этих, кто считает, что это неправильно, но президент Вучич оправдывает это тем, что Запад хотел закрыть нефтепровод, через который мы получаем нефть. Вы знаете, что у «Газпрома» контрольный пакет акций в нефтяной индустрии в Сербии, и мы бы остались без поставок. Это оправдание Вучича. При этом большинство народа у нас было против такого голосования. - А люди не боятся, скажем так, какой-то мести от НАТО за свои пророссийские взгляды? — Сербов трудно запугать, мы испытывали такое раньше, и в этом смысле большинство народа прекрасно понимает коварство Запада. Нам только трудно выбрать, кто более коварный: США или Британия. Во многих вещах Лондон гораздо более коварный. Кстати, это заметно и на примере Украины. - Бранко, как сербы отнеслись к признанию Россией республик Донбасса? Ведь так же США признали «независимость» Косово. — Я считаю, что если бы, когда был референдум 2014 года в Крыму, если бы тогда Россия признала самостоятельность Донбасса, вопрос решился бы гораздо легче, чем сейчас. Многие говорят, что тогда Россия не была такой сильной в военном плане, в плане вооружения, это да, но в тот период Украина практически не имела никакой армии. И они были в эйфории, что сняли бывшего президента (Виктора Януковича. — ред.). Я уверен, что, если бы Борис Ельцин был менее самолюбивым и думал о русских, которые остались в других государствах, (после распада СССР не возникли бы подобные проблемы. — Ред.). Он об этом вообще не думал, для него важнее всего было кресло в Кремле. Ему было наплевать, как будут жить русские в Казахстане, в других центральноазиатских республиках. А я знаю, потому что, когда моя страна распалась, я работал региональным директором одного большого немецкого фармацевтического завода — директором по Центральной Азии. Я отлично помню те времена и то, как в этих странах относились к русским, как их выгоняли с разных позиций. Большая доля вины в этом — Бориса Ельцина. То же самое с русскими на Украине. Если бы Ельцин был умнее и меньше пил, Россия смогла бы уже тогда получить от украинского руководства те территории, где жили русские, и никаких военных действий в Донбассе не было бы. У вас принято все беды, связанные с распадом Советского Союза, связывать с Михаилом Горбачевым, но это не совсем верно. Я уверен, что главный виновник — Ельцин, он виноват во многих бедах русских, которые остались вне России, а их осталось очень много — почти 20 миллионов. Я очень сочувствую этим людям, потому что я своими глазами видел, что с ними происходило. - События на Украине ассоциируются у вас с какими-то другими историческими событиями? — Есть ли что-то похожее? Конечно, есть, если кто-то знает балканскую историю, тот знает, что в период Второй мировой войны в Хорватии были усташи, очень близкие к немецким нацистам. И к сожалению, этот вирус ненависти, неонацизм… многие люди не понимают, что этот вирус может успокоиться, но никогда не умрет. Я как-то писал статью для нашей газеты насчет Западной Украины и сотрудничества с немцами. На Украине был Степан Бандера. В Хорватии был такой Анте Павелич — вождь усташей. Очень много похожего! В определенные моменты вирус нацизма успокаивается, но потом, когда общественный иммунитет слабеет, тогда снова появляются группы молодежи, которые начинают на футбольных стадионах кричать лозунги усташей, а Украина начинает бегать с символикой нацистов и неонацистов. Что касается военной операции, я уверен, что русские на Украине справятся. А что касается цели денацификации — это такая сложная задача! К сожалению, я в этом смысле не оптимист. Думаю, что пройдет очень много времени, прежде чем люди станут умнее и будут вести себя действительно цивилизованно, потому что вирус ненависти — самый опасный вирус. Теги Сербия, Влахович https://ukraina.ru/interview/20220422/1033823818.html
  2. Алексей Пушков: YouTube и Google находятся на грани блокировки в России Эдуард Рштуни 01.04.2022, 15:50 Интервью © РИА Новости, Владимир Трефилов Зарубежные IT-гиганты - это акулы, идеологические гегемоны ультралиберализма. Они лишатся возможности влиять на наше общество, если поставят свои «правила сообщества» выше законодательства РФ, утверждает председатель Комиссии Совета Федерации по информационной политике и взаимодействию со СМИ Алексей Пушков Об этом он рассказал в интервью Украина.ру. Закон о «приземлении» иностранных IT-гигантов вступил в силу с 1 января 2022 года. Он касается компаний с суточной аудиторией более 500 тысяч российских пользователей и обязывает владельцев таких информационных ресурсов для работы в стране создать филиалы, представительства или учредить российские юрлица. Эксперты отмечают, что новый закон позволит контролировать деятельность зарубежных гигантов инфосферы в российском обществе и принудит, в частности, Google и YouTube к соблюдению российского законодательства под угрозой полной блокировки. - Алексей Константинович, иностранные IT-гиганты, такие как Google, занижают российские СМИ в поисковой выдаче, скрытно замедляют трафик, применяют иные меры, недостаточные для внимания Роскомнадзора. Что с этим можно сделать? Алексей Пушков: кто он © РИА Новости, Владимир Трефилов / Перейти в фотобанк – Я думаю, что у Роскомнадзора достаточно инструментов для противодействия Google. Помимо этих нарушений, за Google есть еще целый ряд прегрешений, и поэтому вполне можно выставить им за эти прегрешения крупные штрафы. Google был недавно оштрафован на 7,2 миллиарда рублей за повторное неудаление запрещённого контента. Это так называемый оборотный штраф, который должен достигать от 10% до 20% годового дохода компании в России. Google в прошлом году здесь заработал 144 миллиарда рублей. 7,2 миллиарда — это всего 5%. А могли бы и на 14 миллиардов оштрафовать. Так что сейчас стесняться больших штрафов в адрес глобальных компаний совершенно невозможнo. Недавно Facebook* был оштрафован на 150 миллионов евро во Франции за нарушение работы с данными. Пожалуйста, 150 миллионов евро. Понятно, что ситуация разная, Франция — член западного альянса, Facebook оттуда уходить не будет, другие отношения. Тем не менее, хочу сказать, что эти крупные штрафы превратились в норму отношений национальных государств с IT-гигантами. Я считаю, что надо, безусловно, на нарушения реагировать, потому что любое наше инстинктивное желание закрыть глаза на какие-то прегрешения порождает больше прегрешений с их стороны. Эти компании — это акулы, понимаете? Вы же акулу не будете пытаться задобрить. Это кончится тем, что она откусит, в лучшем случае, руку. Здесь то же самое. Они идут настолько далеко, насколько им позволяют. Поэтому я считаю, что нужно использовать целый ряд мер, нужно использовать систему штрафов, нужно использовать запрет на размещение рекламы, финансовые меры. 99% их доходов — это размещение рекламы. Запретите им размещать рекламу — посмотрите, как они будут реагировать. Если они хотят уйти из России — пусть уходят из России. Обойдемся. Китайцы обошлись — и мы обойдёмся. Создадим свои собственные альтернативные платформы. Они уже, собственно, есть, они нуждаются в развитии. Они нуждаются в повышении эффективности, привлекательности, я согласен. Но я считаю, что те методы реагирования, те санкции, которые заложены в законе 236-ФЗ (закон о «приземлении». — Ред.), обеспечивают полный набор реакций на действия Google. Фазированных реакций. Мало прегрешений — следует мало наказаний. И так до больших, вплоть до блокировки, как её на себе испытали Facebook и Instagram*, в случае прямого нарушения российского законодательства, публикации экстремистских призывов. Я считаю, что всё зависит от решительности наших властей. Эксперт рассказала о плюсах блокировки Instagram и Facebook в РФ © РИА Новости, Максим Блинов / Перейти в фотобанк А эти компании будут эксплуатировать нашу нерешительность настолько, насколько они смогут, пользуясь своим полумонопольным положением. Это у них глубоко в сознании — что они особенные, они глобальные, они работают во всём мире, и поэтому к ним должно быть особое отношение. Так вот, особого отношения к ним здесь быть не должно. А если будем его допускать — то они откусят нам руку. А потом и всё остальное. - Кто выиграет в этой гонке между так называемыми «правилами сообщества» IT-гигантов и российским законодательством, кто успеет подстроиться? – Я считаю, что уже выигрывает российское законодательство, потому что три компании, следовавшие правилам сообщества, а не нашим законам, были заблокированы. Это Twitter*, Facebook и Instagram. YouTube, я считаю, находится на самой грани, прежде всего, он ответственен за цензурирование российских интернет-ресурсов, информационных ресурсов. Все наши главные телеканалы, все наши ведущие программы, всё заблокировано. Я думаю, что YouTube постепенно движется к тому, что он не будет работать на территории России. При сохранении нынешней политики YouTube я не вижу перспективы надежной, прочной работы в России. Глава Instagram прокомментировал блокировку соцсети в России © РИА Новости, Рамиль Ситдиков / Перейти в фотобанк Кроме того, законы во всём мире принимаются в парламентах, у нас — в Госдуме и в Совете Федерации. Кто принимает правила сообщества? Что это за сообщество такое? Вы когда-нибудь слышали, чтобы, скажем, Facebook сделал опрос среди миллиардов своих пользователей относительно того, какие должны быть правила у этого так называемого сообщества? Никогда такого не было, и понятно почему. Потому что они не получат единой картины. Вот если мы возьмём — Twitter заблокировал в сентябре аккаунт экс-президента США [Дональда] Трампа. 80 миллионов человек были подписаны на этот аккаунт. Правила сообщества должны что диктовать? Что человек с аккаунтом, которого поддерживают 80 миллионов пользователей, уж никак не может быть заблокирован. Вот вам сообщество — 80 миллионов сторонников. Заблокировали, по решению Джека Дорси, тогдашнего руководителя Twitter и сторонника крайне либеральных взглядов. Враньё эти правила сообщества. Это выдумка. Враньё и подлог. Правила сообщества вырабатываются двумя-тремя людьми в руководстве компании. И это не правила сообщества — это идеологические требования, уложенные в определённые формулы. Среди этих идеологических требований есть некоторые, с которыми можно согласиться, — например, нет расистским призывам. Хорошо, да? Но когда, например, среди этих идеологических требований следует такое: блокируем все материалы, осуждающие операции по смене пола у детей, то вы понимаете, что это уже не имеет ничего общего ни со здравым смыслом, ни с той системой ценностей, которую мы исповедуем, да и кстати, с той системой ценностей, которую исповедует большая часть мира. Это уже навязанные правила. Они следуют из определённой идеологии — ультралиберальной идеологии, которая господствует сейчас в США. С ней мы примириться не можем. Правила сообщества — это подлог, который создан, чтобы убедить людей в том, что есть какая-то легитимная база у этих решений. У этих решений нет легитимной базы. Послушайте, меня восемь раз блокировал YouTube, пока не заблокировал полностью все мои программы. Ни разу они не объясняли, по каким причинам они блокируют. Вам предоставлено догадываться об этом. Это называется — диктатура. Знаете, в самых авторитарных государствах, когда человека арестовывают, ему говорят — вы обвиняетесь в том-то и том-то. Вы имеете право хранить молчание. Но ему предъявляется обвинение. Илон Маск отказался от блокировки российских медиа © commons.wikimedia.org, Public Domain Никого не арестовывают и не говорят: вы арестованы просто так. «Вы нарушили правила сообщества». Какие я нарушил? Я год сидел дома, что я мог нарушить? Я год сидел дома, у меня был коронавирус. «Вы нарушили правила сообщества, вы арестованы». Вы понимаете, что это просто-напросто тоталитарная диктатура? Как это ещё называть? В том-то вся история, что ультралиберализм — это тоталитаризм. Ультралибералы настаивают на своей идеологии и на своих так называемых правилах с истовостью и неистовостью, характерной для самых крайних диктатур. Мы, конечно, это не примем. Вы говорите, в этом соревновании кто победит? Российские законы победят. Уже три ресурса заблокированы, на подходе — YouTube и Google. Они гуляют по самой грани. Я уверен, что мы не примем правила сообщества как основу для отношений с этой компанией. Это совершенно однозначно. Другое дело, что у YouTube есть определённая социальная востребованность — им пользуются многие люди. Поэтому есть и сторонники блокировки, есть и противники. Говорят: «Как же мы лишим людей возможности пользоваться этой популярной платформой?» Собственно, вся дискуссия происходит между тем, насколько жёстко мы должны применять наше законодательство. Но то, что наше законодательство направлено против правил сообщества, — это не сосуществование с правилами сообщества. Правила сообщества на территории России действовать не будут. Если ещё сейчас они пока действуют на каких-то платформах, то, я думаю, это вопрос времени. - Что можно сказать о правилах сообщества отечественных платформ? – Они должны посмотреть, насколько этот термин соотносятся с нашим законодательством, иначе они столкнутся с теми же проблемами. * Ресурсы, запрещённые в Российской Федерации и признанные в РФ экстремистскими https://ukraina.ru/interview/20220401/1033672429.html Теги google, YouTube, Алексей Пушков
  3. Синолог Владимир Малявин: На самом деле, мы с Китаем пока плохо понимаем друг друга Роман Гнатюк, Андрей Лубенский 12.02.2022, 10:41 Интервью © russiaedu.ru «Китайские церемонии» – это не только церемонии, это отличное от нашего понимание мира и своего места в нем. В России таким ментальным отличиям уделяют мало внимания, а зря: это совершенно необходимо для лучшего понимания мотивов действий такого партнера, как Китай, считает синолог, профессор-исследователь ВШЭ Владимир Малявин Об этом он сказал в интервью изданию Украина.ру Жарихин ответил, положил ли Китай глаз на постсоветское пространство © РИА Новости, Владимир Астапкович / Перейти в фотобанк - Владимир Вячеславович, хотелось бы поговорить о российско-китайском сближении. Мы обсуждаем различные заявления, программные положения, но — каковы общие цели у России и Китая? В чем, кроме противостояния Западу, мы можем быть близки? — Если честно сказать — мы пока плохо понимаем друг друга во многих отношениях. В России плохо понимают скрытые мотивы и правила, которыми движется китайское руководство и которые определяют его политический курс. В чем тут дело? Боюсь, что китайская цивилизация — совершенно особое явление, другое явление на планете, нам еще неизвестное. У нас нет даже подходящих инструментов, нет инструментария для того, чтобы разобраться в этом. Главная особенность в том, что китайская цивилизация построена на принципе ритуальных отношений или любезностей — церемониальных отношений. Это означает, что все, что мы говорим — есть иносказание, мы не можем разговаривать прямо, мы не можем напрямую выражать свои интересы и т.д., — за исключением общих, довольно туманных слов. Это очень большая преграда для нашего понимания, потому что русский человек привык к искренности и очень любит ее. Давай начистоту, напрямую — что тебе надо и что мне надо. Китаец, в любом его виде, в любом положении, никогда не может этого сказать. Можно привести много анекдотических случаев вокруг этого дела, но главное правило такое — нельзя прямо выражать свои корыстные, личные интересы. Нельзя сказать: «Я хочу». Это неприлично, потому что в ритуале главный принцип — взаимность. Мы не просто зависим друг от друга — мы друг друга создаем, мы находимся в процессе общения. Я должен уступать моему визави, а визави должен уступать мне. И эта китайская церемония, над которой европейцы любят посмеиваться — ну скажите прямо, и все!.. Китаец не в состоянии этого сказать, не может, иначе он потеряет лицо. Это означает, что он порвёт отношения со своим партнером. У них не будет уже дружеских отношений. О чем говорят китайцы при знакомстве с иностранцем? Они всегда говорят — давайте сначала подружимся, станем друзьями, а уж потом будем обсуждать все дела. Потому что невозможно обсуждать дела с людьми, которых ты не считаешь своим другом, и который не понимает твоих душевных движений. На международной арене, вплоть до последнего времени, Китай был черной дырой — он, как правило, всегда воздерживался при голосовании в Советах безопасности, если только дело не касалось его суверенитета. Вот суверенитет — это всё. За этим стоит, прежде всего, утверждение того, что вы не можете обсуждать наши внутренние дела по определению, потому, что это есть потеря лица для китайцев, потому что, обсуждая эти внутренние дела — вы заходите на территорию каких-то личных, частных, а то и корыстных интересов. То есть, вы унижаете китайца, низводите его до нуля. Это надо иметь в виду. Нам это кажется очень странным, но я, долго проживший в Китае, должен сказать, что в этом есть своя логика, и в этом даже есть где-то большие преимущества. Вы точно знаете, что вам никто не нагрубит, не нахамит, не подставит ножку в прямом смысле этого слова. Согласитесь, общение более эффективно, когда мы доверяем друг другу и знаем, что не будет неожиданных движений со стороны других людей. — Каковы во взаимодействиях с Соединенными Штатами общие цели России и Китая? США продает оружие Украине, оказывает военную поддержку, но США также поставляет оружие на Тайвань. И в недавних заявлениях Минобороны КНР было то, что продажа США оружия Тайваню — это грубое вмешательство во внутренние дела КНР. В совместном заявлении российский и китайский лидеры выразили приверженность единству Китая, это касается, насколько можно понять, и Тайваня. Соответственно, имеем похожую ситуацию с Украиной. Насколько ситуация Тайваня и Украины похожи, и насколько разнятся, если говорить о действиях США и реакции на них КНР и РФ? Дробницкий рассказал, что на самом деле означает союз России и Китая © РИА Новости, Сергей Гунеев / Перейти в фотобанк - Конечно, это абсолютно разные ситуации. Потому что Украина есть независимое, самостоятельное суверенное государство, формально, по крайней мере. Тайвань тоже себя таковым считает, ведь речь идет о Китайской республике на Тайване, которая была учредителем ООН, и была представлена в Совете безопасности до 1972 года. Потом поменялось все. Континентальное китайское правительство настаивает на том, что может быть только один Китай. Да, хорошо, но сейчас статус-кво такой — нет вообще формальных предлогов для нападения на Тайвань, — потому что он не объявил о своей независимости. Если это Тайваньская республика, если это новое государство — тогда да. А если все продолжается, как было — тогда формально нет. У нас часто путают, с подачи континентального Китая, он намеренно тут играет разными понятиями, двумя колодами карт сразу… Что Тайвань — часть Китая или часть КНР? Это было даже в последнем коммюнике встречи наших президентов. Я не читал, оригинал, кажется, (президент РФ — Ред.) утверждал, что Тайвань — часть КНР. А Си Цзиньпин поблагодарил его за то, что он поддерживает принцип одного Китая. Это разные вещи, Китай может быть разным. Тогда почему он (президента США — Ред.) Байдена не благодарит, ведь Байден тоже поддерживает принцип одного Китая? Вот такие тонкости. По факту — всё остается в подвешенном состоянии. Правительству КНР хочется одержать блестящую победу на международном фронте и присоединить Тайвань на условии отдельного региона, как Гонконг. И даже более того — в Пекине готовы пойти на большие уступки. Но на Тайване не только не видят формальных поводов — а с чего, мы были и есть Китайской республикой, почему мы должны самоликвидироваться? Получается примерно по Аксенову — «Остров Крым». Поэтому они пока остаются. Более того, сейчас официальная политика на Тайване — так называемая «декитаизация». Вы, может быть, не поверите — во-первых, в учебниках для тайваньских школьников пишется, что есть тайваньская нация, которая сложилась в результате слияния переселенцев с континента и аборигенного населения. А китайская нация как таковая — вообще идеологический конструкт, её нет. Это просто правительство так говорит. В каждом регионе Китая, в каждой провинции есть свои диалекты и культурные особенности настолько больше — раньше так было — что, если вы заглянете за рамки общегосударственного СМИ, поваритесь в реальной жизни, вы увидите, насколько это разные этнические, и во всех других отношениях, группы. Но это не значит, что они не могут быть в одном Китае — это другой вопрос. Не надо путать культуру и политику, они не могут сойтись, и никакая политика не может… стоять на принципе культурной монолитности. Это очень большая проблема — что такое Китай как государство — он всегда соскальзывает в цивилизационные аспекты. Является ли он нацией, государством по европейскому образцу? Есть большие сомнения в этом. — А как быть с вмешательством США, как в украинскую политику, так и в политику Тайваня? — Ну, как вмешательство? Оно состоит только в том, чтобы Пекин не осуществил вооруженное вторжение. Никаких войск американских нет на Тайване давно уже, с начала шестидесятых годов… Нет никаких установок ракетных, нацеленных на континентальный Китай. В то время, как на противоположном берегу Тайваньского пролива — до тысячи ракет установлено, нацелено на Тайвань. Все-таки, это разные вещи. При этом жители Тайваня вроде бы — граждане КНР, это их собственный народ. Очень трудно Китаю что-то такое реально сделать, но, с другой стороны, и оставить, пустить дело на самотек — тоже нельзя. Нужно напоминать миру — что почём. Пока выхода из этого нет. Но, в любом случае, Китайская республика на Тайване осталось, после заключения военного перемирия в гражданской войне в 1949 году. Никаких других документов между этими государствами не было подписано. Даже не государствами, а просто — военное перемирие. Конечно, его можно нарушить, вопрос — зачем? После шестидесяти лет снова что-то? Должен быть серьёзный повод для этого. Если Тайвань объявит себя независимым государством, не Китайской республикой — вот тогда другое дело. Но нынешние тайваньские президенты во время избирательной кампании говорят: «мы будем защищать наш суверенитет и нашу независимость», а, придя к власти, говорят: «мы и так независимое государство, мы ничего объявлять не будем». На этом все кончается. Инструментов воздействия маловато. Реально это может быть удушение, но палка о двух концах. Можно и экономическую блокаду проводить, и т.д. Но зачем это Китаю, который провозгласил на весь свет, что он будет мирно развиваться — с этим лозунгом он жил двадцать лет, — и не намерен ни на кого нападать? Остаются дипломатические способы — давайте объединяться, а то хуже будет. А что будет — непонятно. — Было совместное заявление России и Китая. В СМИ высказывали мнение, что это свидетельство довольно близких отношений, но это — стандартное программное заявление. А верховный председатель ЕС по иностранным делам и безопасности Жозеп Боррель сказал, что заявление России и Китая может стать основанием для мощного альянса двух авторитарных режимов. Насколько могут подтвердиться опасения Борреля? — Я не вижу оснований для такого альянса. Боррель мыслит европейскими категориями. Они очень простые, как они выражены в политике. Дело в том, что отношения стоят на самоидентичности. Давайте делить на тех, кто нам подобен, это друзья, но… остальные не такие как мы — они враги. В Китае не так. В Китае каждый подчеркивает свое своеобразие. Помните — «социализм с китайской спецификой»? Это что такое вообще, почему нужна китайская специфика? Да потому, что без нее Китая не может быть. Почему нельзя сказать просто «социализм», и далее пояснить как нужно? То есть, обязательно должен быть сделан акцент на своеобразие, на различие. Китай не такой, как другой мир. Разумеется, тут есть и обратная сторона. Одновременно он хочет и должен, по многим причинам, быть частью мира. Это компенсируется тем, что сейчас в Китае, если обобщенно говорить, называют «китайской мечтой». Китайская мечта — это присутствие могучего, процветающего Китая в единой семье народов мира. То есть, мы, конечно, не похожи на других, но так тем приятнее сознавать, что нас приняли в семью народов. Я уже не говорю об исторических предпосылках к этому. Китайцы хотят доказать, ведь они испытали колониальные или полуколониальные, во всяком случае — сто лет унижения, как они говорят. И вдруг они начинают доказывать, что они не хуже европейцев. Для них это вообще восторг… Это странное сочетание — быть вместе в мире и, одновременно, быть обособленным. Я много думаю об этом. У нас этот вопрос никак не поставлен, мы, всё-таки, подсознательно мыслим в европейских категориях. А здесь — совершенно другая конфигурация мира, и она очень хорошо выражена председателем Си Цзиньпином, который сказал на возможное предложение — «давайте альянс соорудим»… Он сказал: «у нас такие хорошие отношения, что даже союз не нужен». Это одиночество, кстати, это касается и России, я это отношу к евразийской парадигме. Евразийская глобальная система — она такая же глобальная, как западная, и на самом деле, такая же эффективная и устойчивая… Евразийский элемент останется всегда в международной политике. Потому, что он исходит из совместности людей, а не из их самоидентичности. То есть, в Евразии самоинаковость — «я другой», она примерно, как в русской поговорке: «я не я и лошадь не моя». Объясните это любому европейцу, что это значит. Но это не означает, что люди не могут быть вместе. Они, это всегда подчеркивается китайским правительством — «общаются в сердце». Сердцем они едины. Это важно. Я не говорю уже о конкретных фактических вещах, например, альянс — есть Индия, Вьетнам. Тут есть проблемы у Китая — и с той, и другой страной. Мы что, встанем на сторону Китая против Вьетнама или против Индии? Это надо нам вообще или нет? А что касается этих отношений — да, у нас есть естественная взаимопомощь, мы нужны Китаю, и он получает то, что ему нужно. Что он дает? Не знаю. Мы, опять-таки, со своей колокольни судим о Китае. У нас очень сильный антиамериканизм в России — враждебный, колючий, почти злобный. Этого нет в Китае совсем! Нет сейчас на Олимпиаде… И даже когда в 1999 году (было уничтожено Посольство КНР в Белграде — Ред.). Ведь китайцы очень бурно реагируют на всякие ущемления китайского суверенитета, чего русский человек не делает никогда. Ни одной демонстрации вы не вспомните, чтобы в Москве протестовали против ущемления интересов России. Такого я не помню. Скорее, наоборот, как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: «Да забирай, если тебе охота». Что-то в этом духе. Вот, (в 1999 году — Ред.) демонстранты яростно протестуют против бомбардировки, ракетного обстрела Китайского посольства в Белграде, в Югославии тогдашней. Известная история. Одновременно они возмущаются тем, что китайское телевидение отменило трансляции американских баскетбольных матчей. Так что война войной, а зрелище — это все. Для Китая очень важно зрелище. Нам тоже это непонятно. Русский интеллигент всегда хочет докопаться до сути. Нет! Красивое зрелище — это все! Оно само себя искупает и само себя оправдывает. Кстати, в этом они (китайцы — Ред.) похожи на американцев. Так что и сейчас нет никакой антиамериканской кампании в Китае. В китайской прессе пишут: «да, есть разногласия, но мы их решим, и вообще мы дружески относимся к Америке». — Что есть в вероятности, в случае возможных провокаций на Украине, от Украины или США, в Китае выступят хотя бы с заявлением с осуждением этого? Или поддержка России не так уж велика? — Что заявления? Да ради Бога, он (Китай — Ред.) может даже и осудить. Осудить — потому что боевые действия, как же, люди погибают, это же негуманно. Тормозя «Северный поток-2», американцы подыгрывают китайцам - Михеев © РИА Новости, Павел Бедняков / Перейти в фотобанк - Прямо ни войсками, ни технически, Россию при этом не поддержат? — Послать войска в Украину? Не знаю, мне трудно это представить. А зачем ему это? Это что, его проблемы там? Мы пошлем войска в Китай воевать с индийцами в Гималаях? У них там спорные территории, время от времени возникают стычки. Мне трудно это тоже представить. Зачем, спрашивается? Мы скажем: «давайте мирным путем». Вот они тоже это говорят — «давайте мирным путем решать». А решают они Тайваньский вопрос мирным путем уже шестьдесят лет. Ничего, не умерли. И еще сто лет могут решать — это азиаты, у них есть терпение. И, самое главное — они там наладили контакты, инвестиции, культурный обмен — пожалуйста. И Тайвань не возражает. https://ukraina.ru/interview/20220212/1033259093.html
  4. «Неандертальцы различались по внешнему виду»: Ребекка Сайкс о жизни наших кузенов 8 февраля Ребекка Сайкс (справа). 0 В 2022 году на русском языке выйдет знаменитая книга археолога Ребекки Сайкс «Родня. Жизнь, любовь, смерть и искусство неандертальцев». Мы поговорили с автором «Родни» о том, чем внешне наши двоюродные вымершие братья от нас отличались и какого цвета была их кожа, почему не на всех неандертальских стоянках найдены кости неандертальцев и из-за чего так сложно изучать древние игрушки. XX2 ВЕК. Российский антрополог Станислав Дробышевский считает, что, хотя чаще всего неандертальцев изображают в «декорациях» сурового ледникового периода, наши кузены обитали в основном в более южных широтах. Просто останков неандертальцев больше найдено в Европе, так как там больше искали. Вы с этим согласны? Ребекка Сайкс. Думаю, будет не очень точно сказать, что неандертальцы жили в основном в южных широтах. Тут ключевым является понимание того, что за время своего существования — от 350 тыс. лет назад до 40 тыс. лет назад — неандертальцы пережили несколько огромных климатических изменений от тёплых условий — таких как сегодня, которые мы называем «межледниковьями», когда были густые леса, до гораздо более холодных условий — ледниковых периодов. Глядя на свидетельства из сотен мест, мы, безусловно, можем видеть, что неандертальцы, похоже, не процветали в истинно «арктическом климате», таком, в котором хорошо выживают песцы или овцебыки. Во время экстремальных ледниковых периодов неандертальцы в основном исчезают с территории Северной Европы. Но в периоды потеплее среда менялась на тундростепь, а также на лесную, и тогда неандертальцы могли жить аж на территории современных Уэльса, Бельгии, Германии и Сибири. Неандертальцы, по-видимому, всегда жили в Средиземноморье. И там им было всегда хорошо, будь там тепло или прохладно. XX2 ВЕК. Как вы относитесь к гипотезе антрополога Пэт Шипман, которая предположила, что «победить» неандертальцев в конкурентной борьбе древним сапиенсам помогли одомашненные собаки? Р. С. Длинная история отношений между собаками и Homo sapiens действительно увлекательна. На данный момент считается, что волки уже жили с людьми около 23 000 лет назад, возможно, даже около 26 000 лет назад. Но по некоторым причинам я думаю, что веских доказательств того, что это как-то связано с исчезновением неандертальцев, нет. Данные генетики указывают на то, что самый последний общий предок волков и собак не мог жить раньше 40 000 лет назад. И это лишь момент времени, когда линии отделились друг от друга. Первое одомашнивание не произошло 40 000 лет назад! Это могло произойти тысячи лет спустя, и данные указывают на то, что одомашнивание произошло в Восточной Евразии. В общем, одомашнивание произошло слишком поздно и случилось на слишком «восточных» территориях, чтобы объяснить исчезновение неандертальцев, на мой взгляд. Тем не менее, очень интересно рассмотреть гипотезы о том, как собаки могли быть важным фактором при заселении людьми Америки. XX2 ВЕК. В вашей книге вы пишете, что неандертальцы ходили, скорее всего, медленнее, чем сапиенсы. Какие ещё важные физиологические отличия были между неандертальцами и нашими предками? Р. С. Хотя неандертальцы были в среднем немного ниже нас и у них был более короткий шаг, разница в скорости ходьбы относительно невелика (до 7%). А учитывая, что у неандертальцев была масса тела больше, чем у нас (за счёт более толстых костей и больших мышц), они могли быть даже более энергоэффективными при ходьбе. А вот другие различия в наших телах варьируют от небольших (например, чуть более длинные кости больших пальцев на руках) до крупных — таких как намного большие глаза и носы. А ещё у них не было подбородка. По крайней мере некоторые физиологические различия между нами и неандертальцами сегодня понимаются больше в связи с образом их жизни как охотников-собирателей, а не как приспособление к жизни в суровых холодах. XX2 ВЕК. Насколько сильно отличались неандертальцы, жившие 300 тыс. лет назад, от особей, живших 40 тыс. лет назад? Р. С. Это отличный вопрос. Неандертальцы жили долгое время, у них была своя история и своё развитие. Ранние и поздние неандертальцы выглядели немного по-разному с точки зрения анатомии — например, их черепа чуть-чуть отличались. Но различия были такими незначительными, что, если бы ранние и поздние неандертальцы могли путешествовать во времени и встретиться, они бы эти отличия друг в друге не заметили бы. Зато они заметили бы более значительные различия в культуре. Поздние неандертальцы задействовали более мелкие кусочки кости для обработки своих каменных орудий, которые сами по себе были более разнообразными по технологии, а также изготавливали составные или композитные орудия, в некоторых случаях скрепленные «клеем». А ещё начиная с 200 тыс. лет назад, у нас есть больше свидетельств использования минеральных пигментов и более веские доказательства, что неандертальцы «заботились» о мёртвых. XX2 ВЕК. О неандертальцах в последнее время выходит очень много исследований — например, мы знаем, как долго кормили грудью мамы-неандерталки своих детей, какой у неандертальцев был цвет кожи… А вот что мы о неандертальцах можем пока только предполагать? Р. С. Есть одна простая вещь, по поводу которой у нас нет никаких свидетельств — это то, как неандертальцы переносили вещи. Безусловно, они носили вещи в руках, тяжелую ношу могли взвалить на плечи. Но использовали ли неандертальцы что-то, похожее на сумки, чтобы перетащить с места на места что-то мелкое, вроде каменных орудий и пигмента? Эти вещи, мы знаем, они перетаскивали со стоянки на стоянку. Ещё нераскрытым остаётся вопрос о том, на какие расстояния могли перемещаться неандертальцы. У нас есть некоторые способы ответить на этот вопрос. Например, мы можем измерить, насколько далеко каменные орудия были перемещены от источника сырья. А ещё мы можем провести изотопный анализ зубов или костей неандертальцев, чтобы определить их «подвижность». Но такие замеры дают нам лишь сведения о минимальных расстояниях. И мы не знаем наверняка, насколько велика была территория отдельных групп неандертальцев, а также могут ли какие-то далеко «путешествующие» каменные орудия, перемещенные более чем на 100 или даже 300 км, быть артефактами, которыми неандертальцы обменивались. XX2 ВЕК. Есть гипотеза, согласно которой сапиенсы обладали большей резистентностью к различным инфекциям и, когда столкнулись с неандертальцами, то принесли из тропиков кучу новых патогенов. Это и оказалось для неандертальцев фатальным. Что вы думаете по поводу этой теории? Р. С. Скорее всего, новые патогены стали проблемой и для неандертальцев, и для сапиенсов. Генетические данные показывают, в частности, что среди ДНК, которую наш собственный вид получил от неандертальцев, некоторые из наиболее важных генетических последовательностей, которые мы сохранили — другими словами, которые, вероятно, были очень полезными —связаны с иммунитетом. Таким образом, хотя Homo sapiens, возможно, принёс некоторые болезни, эндемичные для тропиков, на самом деле именно мы вступали в незнакомый патогенный ландшафт в более широком масштабе. Потенциал негативного воздействия на нас или на них будет зависеть от того, какими были болезни, а также от устойчивости к ним, но мы можем видеть из истории, что в некоторых комбинациях это может быть разрушительным. XX2 ВЕК. Очень много домыслов существует вокруг искусства неандертальцев. Правильно ли я понимаю, что на самом деле никакой неандертальской флейты не существовало? Зато неандертальцы, скорее всего, изготавливали игрушки для своих детей? Р. С. Исследования и интерес к вопросу об искусстве или эстетике неандертальцев есть всегда, потому что это одна из областей, которая, мы верим — правильно или ошибочно — отличает наш собственный вид от других животных. Часто уделяется много внимания визуальной эстетике. Но, как вы говорите, звуковая эстетика, то есть звук, даже музыка, также увлекательная тема для размышлений. Что касается споров о флейте из Словении, я думаю, что в настоящее время аргументы в её пользу не считаются достаточно обоснованными по сравнению с исследованиями других вещей, таких как гравированные кости. Из анатомии мы знаем, что слух неандертальцев, тем не менее, был «настроен» на те же звуковые частоты, что и наш. Их слух сосредотачивался на речи, и возможно, вокализации для удовольствия или эмоционального воздействия, чем на самом деле и является пение, могли быть частью их жизни. Игрушки — это еще одна область, которая очень интересна, но сложна для исследования. Например, вы не можете просто сказать, что очень маленькое орудие — это игрушка, потому что со временем вещи могут уменьшаться в размерах, изнашиваясь или многократно затачивась. Но, возможно, некоторые необычные предметы, не имеющие ясного практического объяснения, могли быть предназначены для детей. Ископаемая раковина из итальянской пещеры Фумане, например, принесена туда за 100 км, и на её внешней поверхности есть красный пигмент (в свою очередь, собранный за 40 км в другом направлении). Это явно необычная вещь, и мы не знаем, как долго она хранилась, где ещё побывала и сколько неандертальцев держали ее в руках. Был ли это подарок, который взрослые неандертальцы дарили друг другу? Или специальный предмет, сделанный для детей или детьми? XX2 ВЕК. Расскажите, пожалуйста, о своей научной работе. Куда вы ездите в экспедиции? Над какими исследованиями работаете сейчас? Р. С. Мой личный интерес к теме неандертальцев очень широк, но как археологу мне особенно интересна их материальная культура. Долгое время я раздумывала о об эволюции композитных технологий и их влиянии на познание. Ранее я писала о том, что более 200 000 лет назад неандертальцы придумали использовать березовый деготь в качестве клея, а в этом году у меня выходит глава, посвященная более широким археологическим свидетельствам раннего использования клея и, в связи с этим, познанию. Последней полевой работой, которую я предприняла, были раскопки на юго-востоке Франции во время моей постдокторской стажировки в Университете Бордо, где мне было интересно найти источник определенного типа камня. Я люблю писать и делиться знаниями, но я скучаю по раскопкам, и я надеюсь, что скоро снова смогу выбраться в экспедицию! Прямо сейчас я работаю над продолжением для моей второй книги (пока не могу поделиться подробностями, но она будет об эволюции человека). XX2 ВЕК. Одно время неандертальцев описывали как рыжих, бледных. Теперь стали писать, что вроде бы они были смуглыми. Так какого цвета были неандертальцы? И правда ли, что они повлияли на пигментацию современных европейцев? Р. С. В настоящий момент генетические данные говорят о том, что, вероятно, некоторые неандертальцы обладали более светлой кожей, рыжими волосами и светлыми глазами. А вот у других особей кожа, волосы и глаза были более тёмными. Другими словами, неандертальцы различались по внешнему виду. На самом деле это должно быть очевидно, потому что мы говорим о популяции, которая жила в течение очень долгого времени на обширной географической территории, в различных средах. И, согласно данным ДНК, у неандертальцев существовали субпопуляции. XX2 ВЕК. Я несколько раз ездила в экспедицию под Брянском копать стоянку неандертальцев. Там мы находим много бифасов и костей разных мелких животных (даже находили кости мамонтов и носорогов). Но вот останков неандертальцев на этой стоянке нет. Вы можете предположить, почему? Р. С. В целом у нас есть тысячи частей скелетов неандертальцев, вероятно, представляющих пару сотен особей. Но не на всех памятниках есть фрагменты костей или зубов, не говоря уже о целых скелетах. Это действительно интересный вопрос: почему в некоторых местах находят много останков, которые, кажется, откладывались в течение тысяч или даже сотен лет, а в других местах их нет? Иногда мы можем предположить, что виной тому естественные причины, такие как дейтвия хищных животных или даже обвалы в пещерах. Но в других случаях действительно выглядит так, как будто происходило что-то особенное, где останки покойников накапливались с участием других неандертальцев. Мы можем видеть варианты от расчлененных тел, иногда съеденных, до вероятных захоронений, где тело было захоронено целым и чем-то покрытым. Хороший пример такого потенциального захоронения — пещера Мезмайская в России, где тело крошечного новорожденного ребенка было найдено с нижней части пещерных отложений, лежащим на боку. Но есть такие места, как Абрик Романи в Испании, где есть отложения многометровой глубины, чрезвычайно богатые археологическим материалом, охватывающие десятки тысячелетий… Но до сих пор нет ни единого фрагмента скелета неандертальца. Возможно, это место использовалось не так, как те, где находят мертвых. Может быть, то же самое и в случае с Брянском. XX2 ВЕК. Несмотря на то, что неандертальцы были смышлёными ребятами, в современной художественной литературе регулярно проскальзывают фразы вроде «тупой, как неандерталец». Вы можете привести пример исследований, доказывающих, что неандертальцы не были глупыми? Р. С. Этих исследований так много! На самом деле я написала книгу, пытаясь создать точную картину того, что мы можем сказать о жизни неандертальцев. Надеюсь, читатели к концу книги увидят, сколько различных аспектов способствует современному взгляду на неандертальцев как на успешных, умных, гибких и изобретательных особей. Я уже упоминала клей из березового дегтя, но неандертальцы также использовали другие клеи, включая природный асфальт, а также возможную смесь сосновой смолы и пчелиного воска. Кроме того, у нас есть действительно интригующие доказательства визуальной эстетики неандертальцев, их интереса к изменению поверхностей. Есть раковина из Фумане, но на других участках мы можем видеть смеси пигментов на морских раковинах и даже на когте орлана-белохвоста. А совсем недавно в Германии обнаружили новую находку — самую сложную известную гравировку, сделанную неандертальцами: серию вырезанных «шевронных» линий на фаланге гигантского оленя. Гравировка ненамного менее сложна в графическом дизайне, чем артефакты, сделанные ранними Homo sapiens в Африке. Я очень надеюсь, что, прочитав мою книгу, люди узнают о свидетельствах, которые у нас есть сегодня, и составят свое мнение о неандертальцах на основании собственных условий, а не из-за того, что с ними случилось в конце концов. Интервью провела Екатерина Шутова https://22century.ru/popular-science-publications/rebecca-wragg-sykes?fbclid=IwAR0s4tFE_7Z2WlWWxe6T6u3z1U56cOwf1Vy2JwMxcbAuREsoKRg3cYMu0dc
  5. Сергей Лебедев: «Социология – дело моей жизни». Интервью Юлии Кормушиной Эксперт: Давайте начнём. Интервьюер: Первый мой вопрос: с какой сферой в большей степени связана ваша деятельность – со сферой социологического образования и академических социологических исследований, со сферой прикладных полевых и социально-политических и маркетинговых исследований, со сферой прикладных цифровых исследований онлайн? Может быть вы получаете образование в сфере социологии? Может быть это деятельность в аналитических подразделениях органов власти? Возможно, вы – фрилансер в сфере изучения общественного мнения, либо что-то другое? Эксперт: Связано с первым. Моя деятельность связана с первым пунктом – это социологическое образование и академические социологические исследования. Во всём остальном, может быть, в каких-то отдельных моментах тоже участвую, но не более того. Образование и исследования. Интервьюер: Отлично. Эксперт: Я являюсь профессором Белгородского государственного университета как раз на кафедре социологии и организации работы с молодежью. Интервьюер: Здорово. Мой научный руководитель очень хвалит ваш университет, именно вашу кафедру и советует ровняться на ваш опыт. Эксперт: Замечательно. Спасибо, мне очень приятно. Хотя я не заведующий кафедрой, но я передам. Можно узнать, кто Ваш научный руководитель? Интервьюер: Мой научный руководитель – Каргаполова Екатерина Владимировна. Она профессор кафедры Астраханского государственного университета, но преподает сейчас уже в экономическом университете им. Плеханова. Эксперт: Я слышал эту фамилию. С работами не знаком, но я слышал эту фамилию. Спасибо, очень приятно. Интервьюер: Видите, оказывается, страна у нас большая, всё-таки какие-то взаимодействия, точки касания есть. Хорошо. Тогда перейдем непосредственно к подробностям. Расскажите, пожалуйста, немного о себе: как давно вы работаете в сфере социологии и сколько вам лет, если этот вопрос уместен. Эксперт: Этот вопрос совершенно уместен. Мне 49 лет с недавних пор. Я работаю в сфере социологии, но тут написано «сферические исследования общественного мнения». Но не совсем я занимаюсь общественным… в сфере социологии с 1995 года, если считать аспирантуру. Практически уже скоро четверть века, как я в социологии. Интервьюер: Серьёзный рубеж, такой промежуток времени. Практически застали ренессанс этой сферы. Эксперт: В каком-то смысле да, застал. И как раз занялся этим именно тогда, когда всё начиналось – всё возрождалось, точнее. Интервьюер: Здорово. Особенно интересно ваше мнение, потому что до этого у меня, честно признаться, были информанты более младшего возраста, которые могут говорить и рассуждать о социологии только более позднего периода, уже XXI века. Спасибо. Что вы понимаете под термином «профессия»? Как, на ваш взгляд, развивается это понятие в современном мире? Эксперт: Профессия? У меня стандартное понимание профессии, то есть это специальный род занятий, достаточно квалифицированный род занятий, официально признанный в обществе и имеющий какую-то функциональную полезную значимость. Стандартный взгляд на профессию. Что касается современного мира, здесь, конечно, сложные сейчас происходят процессы трансформации. Я не занимался ни разу специально социологией профессий, поэтому тут мой взгляд будет чисто дилетантским, со стороны. Но насколько я о чём-то могу судить, профессия в современном мире в каком-то смысле размывается – это понятие. Сейчас несколько маргинальное состояние общества, в том числе в плане профессиональной стратификации, в плане профессиональных разделений труда. И, в частности, это выражается в том, что в очередной раз система образования – опять-таки мировой тренд – она находится в кризисе, а система образования – это все-таки основной институт профессионализации. Хотя сейчас у нас в высшем образовании исчезло слово «профессиональное». Но все-таки это профессиональное образование. И можно сказать так, что официальное признание в форме дипломов, сертификатов и так далее, оно несколько расходится – и значительно, может быть, в каких-то моментах расходится с фактическим профессионализмом человека. Возрастает количество людей, которые не имеют соответствующих документов, но исполняют свои обязанности весьма качественно и серьёзно. И, с другой стороны, возрастает число людей, которые, имея соответствующие документы, не всегда могут это делать. На мой взгляд, этот процесс идёт. Хотя, конечно, он не единственный. И в очередной раз стоит задача привести в соответствие максимальное фактическую и номинальную сторону дела, что и пытается сделать современная система образования, всячески реформируясь, подстраиваясь под жизнь или пытаясь жизнь построить под себя. В самых общих чертах, так. Интервьюер: Хорошо, услышала. Небольшой вывод, что все-таки трансформация образования, как того самого института получения профессиональных навыков, сегодня ярко выражено на лицо. И вы имеете в виду тот самый компетентностный подход, который провозглашен, как один из сегодня лидирующих подходов в подготовке специалистов. Эксперт: Я имею в виду, что образование рефлексирует происходящие изменения, хорошо в лице своих деятелей и экспертов это осознаёт. Но, может быть, не до конца ещё понимает, что со всем этим делать, потом что изменения в современном мире слишком турбулентны, слишком быстры. И они беспрецедентны, такого в обозримом прошлом или не было, или почти не было. И то, что профессия, сама карта профессий интенсивно изменяется. В прошлом году, по-моему, целый ряд профессий официально перестали существовать. Вчера на лекции студентам пример с профессией стенографистов приводил. Это только один маленький пример. Возникают новые профессии, их надо институциализировать. Не всегда это гладко проходит и легко, и быстро. И, уже известно, в профессиях происходят соответствующие сдвиги, изменения. Размывается сам критерий профессионализма, отчасти по объективным причинам, потому что жизнь предъявляет новые требования, а мы достаточно консервативные, в том числе образовательная система. И надо как-то к этому всему приспосабливаться. Интервьюер: На ваш взгляд, это позитивные изменения или все-таки негативные? Как это будет сказываться на будущих профессионалах, вообще на будущем осуществлении деятельности какой-либо? Эксперт: Позитивно/негативно. Это жизнь, это вызов. А позитивное/негативное – это уже как мы сможем выстроить свою реакцию на это. Нельзя говорить, что вызов – это плохо или хорошо. Это объективно. А уже сможем ли мы с ним справиться – это уже позитивно, либо нет. Потери больше или меньше, приобретения тоже. Поэтому, собственно говоря, пока ещё неясно, я бы сказал. В конечном итоге, общество с этим справится, как обычно справляется. Выработает институциональные механизмы, институализирует новые профессии. Может быть, даже само понятие профессии, как обращение с профессией как таковой, изменится, адаптируется к динамичным условиям и многофакторным. Но в любом случае, это известное подростковое выражение: «Мир уже никогда не будет прежним». Интервьюер: И понятие профессии тоже, возможно… Эксперт: Понятие профессии тоже обязательно изменится. Опять же, я говорю как дилетант в этой сфере. Но я получаю много информации и анализирую, как социолог вообще. И мне кажется, что это уже труднооспоримо. Интервьюер: Смотрите. Есть новый (он, конечно, не очень новый) термин, но, тем не менее, такой термин, как «занятие». Есть профессия, есть занятие. Знаком ли вам этот термин? И, как вам кажется, может быть, именно профессия трансформируется именно в так называемые занятия? Эксперт: Это всё-таки больше вопрос к специалисту. Наверное, да, какой-то тренд происходит в этом направлении, лучше сказать, потому что профессия – это нечто, более соответствующее традиционному обществу, классическому. А сейчас у нас все-таки разная классификация: позднего модерна, постмодерна и так далее. Действительно, размывается. Я сказал, что ключевое слово все-таки институциональное «размывание»: рамок, правил, определений точных, концептуальных этих, ограничений. И занятие, как более свободное понятие, допускающее больше толкований, больший семантический спектр, оно более подходит для обозначения современной сферы профессиональной деятельности. Да, во многом. Интервьюер: Хорошо, спасибо. Услышала, давайте тогда двигаться дальше. Перейдем непосредственно к вашим профессиональным или должностным обязанностям. Скажите, пожалуйста, какие задачи вы решаете в процессе своей работы? Эксперт: Задачи основные две – это обучение студентов и написание, подготовка научных работ, проведение научных исследований. Плюс организация научных мероприятий. Пожалуй, три мои основных задачи. Интервьюер: Обучение студентов, подготовка научных статей и организация научных мероприятий? Эксперт: Организация научных мероприятий. Третье я сам на себя взвалил, потому что мне это интересно, очень нравится. Мы проводим конференции. Интервьюер: Здорово. Можно на сайте найти информацию этой конференции или, может быть, у вас есть рассылки? Эксперт: Есть информация на сайтах. В частности, на сайте Российского общества социологов. А есть на сайте нашего университета информация, есть информация на нашем специализированном ресурсе «Социология религии», потому что я занимаюсь прежде всего социологией религии и являюсь российским специалистом в этой области. Интервьюер: Здорово, посмотрю обязательно. Получается, что ваши должностные обязанности, которые вы основные перечислили задачи, они обусловлены вашей должностью в структуре университета? Эксперт: Да. Моими должностными обязанностями, как преподавателя, как исследователя. Интервьюер: И сама среда вашей деятельности обусловлена выбором этих трех направлений? Вы сказали, что третье вы сами выбрали, взвалили на себя. Эксперт: Да. Нет таких обязанностей – проводить научные мероприятия. Но это моя склонность, которая дает дополнительные бонусы. Хотя, конечно, и дополнительные обязанности. Интервьюер: Хорошо, услышала. Тогда непосредственно про ваше образование: какой наивысший уровень образования у вас в настоящий момент? Профессиональное образование в какой предметной сфере наук вы получили? И специальность какой академической дисциплины вы получили? Вы чисто социолог или пришли в отрасль из другой сферы? Эксперт: Я не чисто социолог, и очень этому рад, честно говоря. Я ещё был бы рад, если бы в свое время была возможность получать двойное образование, как сейчас. Некоторые мои студенты получают образования на двух факультетах или даже в двух разных университетах по разным направлениям подготовки. Я историк по образованию, закончил исторический факультет. «История и педагогика» у меня в дипломе. А в дальнейшем, уже будучи кандидатом наук, я ещё получил заочно образование по государственному и муниципальному управлению. В Москве, теперь РАНХиГС. Кандидатская диссертация и ещё пока незащищённая, написанная докторская диссертация у меня по социологии, по социологии культуры конкретно. Интервьюер: Социологии культуры? Эксперт: 22.00.06. Интервьюер: 220006. Получается, что как такового социологического именно классического образования нет, но есть аспирантура только, правильно? Эксперт: Аспирантура, совершенно верно. Причем я начинал учиться в аспирантуре по философии, а продолжал и уже заканчивал по социологии. Так интересно получается. Интервьюер: А можно поподробнее. Почему, меня интересует, в чём был мотив вашего выбора, именно имея историческое образование, историка, дополнительного образования в сфере муниципального управления, вы еще перешли именно в социологию? Тем более через аспирантуру философии. Как произошел у вас переход к данной науке? Эксперт: Скажу, как это произошло. Я собирался заниматься историей, подумывал еще насчёт философии, как запасного варианта. Но, к сожалению, по истории тогда у нас не было особых возможностей работать. Я переориентировался на философию, но, как потом выяснилось, там большие, практически непроходимые проблемы с защитой, потому что у нас не было своего совета, а с другими советами отношения не были так налажены. Поэтому стабильно наши аспиранты выпускались в никуда – там, где я учился, причём независимо ни от своих способностей, ни от уровня подготовки, ни от чего. И мне посоветовали переориентироваться на социологию. Для меня это было на тот момент таким шоком, потому что о социологии у меня было представление почти нулевое, во-первых; а во-вторых, несколько превратное, стереотипное: что это совершенно что-то нудное, редкостная нудистика, что-то вроде статистики, чисто что-то прикладное и связанное исключительно с цифрами. В общем, то, что я очень не люблю по своим склонностям, потому что я больше гуманитарий. И по подготовке, и сам по себе. Но пришлось переориентироваться даже больше из прагматических соображений, потому что там была возможность, нельзя было её упускать. Я за полтора года переориентировался на социологические науки. Это удалось сделать. И в результате стал социологом, хотя какое-то время даже после защиты ещё не считал себя достаточно социологом. Не рисковал себя так называть. Но потом оказалось, уже в процессе написания, подготовки диссертации, последующей работы, что именно это и есть моё. Понимаете, так, случайности неслучайны. Я просто открыл для себя социологию, я понял, не сразу, но понял, что это такое. И это в конечном итоге оказалось делом моей жизни. Интервьюер: Сейчас вы с уверенностью можете сказать, что социология – это дело вашей жизни? Эксперт: Даже не сейчас, а уже лет 15 или больше, могу так сказать. И с каждым годом всё увереннее могу сказать. Социология – дело моей жизни. В этой связи даже проанализировал свой бэкграунд, начиная с детства: было очень конкретное проявление именно социологических склонностей, социологического интереса. Я раньше в таком ключе не думал. По большему счёту, не зная об этом, я к этому действительно шёл. Это все было абсолютно закономерно, хотя и кажется случайным. В конце концов нашёл, узнал то, чего не узнавал, то, что для меня оставалось неузнанным. Социология – это действительно моё. Интервьюер: Здорово, интересно. Получается, что вроде бы и практические, прагматические соображения заставили прийти в отрасль, но… Эксперт: Да, толчок конкретный был, который переориентировал меня. Но оказалось, что он совпал с глубинным и вполне реальным трендом в эту сторону. Интервьюер: Здорово. Это очень замечательно слышать. Получается, что вы удовлетворены тем, чем вы занимаетесь? Эксперт: Да, разумеется, иначе я бы просто этим не занимался. Интервьюер: Потому что бывают разные подходы. Некоторые мучают себя, но продолжают заниматься нелюбимым делом, но про конкретно вас можно сказать, что… это большое слово – «дело моей жизни», это выражение много стоит. Эксперт: Я здесь не боюсь этого громкого выражения, потому что это действительно так и есть, это дело моей жизни. Интервьюер: Здорово. Далее у меня будут вопросы про курсы повышения квалификации. Мы с вами сделали вывод, что вы социолог, потому что закончили аспирантуру по социологии. Какие еще курсы повышения квалификации именно в сфере исследований общественного мнения? Но здесь нужно добавлять, что и социологии, потому что я услышала, что это несколько не ваше, именно про социологию говорим. Какие курсы повышения квалификации в сфере социологии вы походили? Как давно это было? Какие именно это были курсы? Эксперт: Я могу сказать, что по социологии я в последние годы собираюсь, но пока еще до сих пор не прошёл курс обработки данных, вторичной обработки данных. И в планах у меня ещё пройти курсы по качественной социологии. Это мне даже больше интересно, по как раз проведению глубинных интервью и анализу этих данных. Замечательные недельные курсы проводятся в Институте социологии, сейчас Федеральный Центр в Москве. И я надеюсь, что это все-таки удастся в ближайшее время реализовать. Если не считать этого, то специальных курсов по социологии я не проходил, всё само. Самоучкой, в конкретных проектах, в конкретных делах, неформальных беседах и общении, практическом общении с коллегами более опытными и равными мне, да и с более младшими тоже. Иногда у студентов есть чему поучиться. Самоучка, чем, честно говоря, я опять-таки доволен, как ни странно. Извините, небольшое лирическое отступление. Я две с половиной недели назад был на замечательной конференции в Москве, посвящённой памяти профессора Ядова, не нужно представлять, наверное, этого социолога. Как раз в Институте социологии всё это проводилось. Очень грандиозное мероприятие, великолепно было сделано. Много было, с кем пообщаться, кого послушать. Выступил тоже. Но что интересно из биографии Владимира Александровича Ядова: в его интервью сквозит – хотя это величина, сами понимаете, и сам он понимал свой уровень, разумеется – у него постоянно сквозит, что он не получил в свое время базового образования. Интервьюер: Социологического именно? Эксперт: Именно социологического, потому что тогда такой возможности не было. Когда он уже потом становился социологом, даже где-то такая фраза есть, что они «поколение самоучек». Это наши классики. Я тоже себя отношу к самоучкам. Я объективно к ним отношусь, но я, наоборот, даже этим где-то горжусь. Я очень рад, что так получилось. Хотя опять-таки неплохо в своё время получить ещё и формальное образование по социологии. Но, мне кажется, и всегда я так считал, что формальное образование дает диплом, а реальное образование дает твоя наклонность, твоя работа, твое постоянное вгрызание в дело. Только так. Никакой диплом этого не заменит. Поэтому я даже рад, что я именно самоучка. Считаю это даже каким-то признаком качества определённого. Интервьюер: Здорово. Вгрызаться в работу, вгрызаться в проект – это есть реальное, а не номинальное. Эксперт: Постоянно в деле, в реальной практике обучаться. Открою вам секрет, я только несколько последних лет считаю себя профессионалом, после того, как меня официально приняли в СоПСо – Сообщество профессиональных социологов России. Это, конечно, признание, это очень приятно. Хотя вроде бы это не совсем формальный статус, это общественная организация, но тем не менее эти люди, их мнение дорогого стоит. И профессионализм можно заработать только так. А формальное образование – это скорее всё-таки подспорье и это скорее довесок к твоему реальному профессионализму. Хотя важный довесок. Интервьюер: Хорошо, услышала. Тогда небольшое уточнение именно про курсы повышения квалификации. Количественная обработка данных, качественные методы исследований, вы сказали, в планах. А они, эти планы, чёткие, вы знаете? Эксперт: Да, разумеется, чёткие. Количественная обработка данных – это, по-хорошему, весна 2020 года. Предварительные договоренности уже есть, главное, чтобы выделил средства университет. Выделит, обещает. Такие интенсивные, очень хорошие курсы. И это будет, конечно, на пользу и мне, и кафедре, где я работаю, студентам. Интервьюер: Я, единственное, что прослушала, - про количественную обработку данных. Это тот же самый Федеральный научный центр? Эксперт: Да, Федеральный научно-исследовательский социологический центр в Москве, на Кржижановского. И там есть эта обучающая структура. Я сейчас точно не помню, как она называется. Центр дополнительного образования. Там регулярно проводят подобного рода курсы по нескольким направлениям. И по СПСС именно, эта количественная обработка, которая в первую очередь, а потом уже качественная. Я в таком приоритете расставил. Интервьюер: Но единственное, что есть небольшое побочное явление – это финансирование от университета. Все зависит от этого. Эксперт: Да. Можно напрячься и самому себя профинансировать. Но я не думаю, что это совсем правильно. Интервьюер: Вы будете… Эксперт: Всё-таки в этом заинтересована и базовая организация. Поэтому подал заявление. Вроде бы там должны выделить средства. Интервьюер: Здорово. Как вы сказали, это будет полезно не только вам, но и кафедре в целом, студентам в целом и качеству образования. Эксперт: Да. Интервьюер: Хорошо. Что-то еще? Количественная обработка данных, качественные методы, что-то еще? Эксперт: Меня еще звали туда же на специальные курсы по конфликтологии. Но это всё-таки не совсем моё. Может быть, когда-нибудь. Но не в приоритете. Интервьюер: Хорошо, услышала. Давайте тогда двигаться дальше. Какие профессиональные знания, умения и навыки вы считаете своими ключевыми? Здесь можно не стесняться и говорить вполне откровенно. Эксперт: Свои, да? Интервьюер: Именно свои, да. Эксперт: Но я бы сказал прежде всего так. То, что классики называли социологическим воображением – это у меня, пожалуй, есть. И это, хотя оно, может быть, не прописано в стандартах, в деталях, но это всё-таки основа. Если у человека есть социологическое воображение, он сможет дальше и конструировать свои проекты, и исследовательские программы, и их осуществлять, и уже доводить их с помощью формализованных методов до логического завершения. Но первично всё-таки социологическое воображение. Потом что ещё? Второе, очень важное, но это уже из области не прикладных, а лучше сказать, инструментальных вещей – это способность и склонность постоянно учиться. Это, мне кажется, очень важное качество профессионала, потому что то, чего мы достигли, не может быть окончательным и достаточным. Точнее сказать, если мы достигли и остановились, то, как известное, опять же выражение, «не идти вперед, значит, идти назад», начинаешь уже незаметно, а то и заметно откатываться назад в своем профессионализме. Нельзя останавливаться. И третье, что ещё могу сказать. Для социолога всё-таки важно уметь чувствовать контекст того исследования, чувствовать и определять, вживаться в него, входить в него, изучать его, которым ты занимаешься, чтобы был не сухо формальный подход, а именно – каждое исследование нужно прожить. Наверное, так. Немножко я нестандартно подхожу к таким вопросам. Интервьюер: В этом и полезность нашего глубинного интервью, потому что, если было бы стандартно, мы бы ограничились количественным исследованием. А здесь мне хочется узнать мнения коллег всевозможные, разные ракурсы. А то, что вы последнее назвали, «чувствовать контекст», немного не поняла. Здесь, получается, качество идеального социолога или все-таки это тоже ваш ключевой навык? Эксперт: Я говорю сейчас именно о себе, потому что, конечно, идеальному социологу еще много чего свойственно. Это в большей мере, разумеется. Я сейчас говорю о том, что я в себе чувствую, что я в себе знаю, за что я могу отвечать, что это у меня есть. Собственно, благодаря этим качествам я этим и занимаюсь. Иначе я бы просто чувствовал себя профнепригодным. Интервьюер: Здорово. Далее вопрос, но мы уже его частично обговорили: какие профессиональные знания, умения вы будете развивать? Это будет количественная обработка данных, качественные методы исследований, что-то ещё, может быть? Эксперт: Пока это в приоритете. Я должен совершенствоваться в профессиональных конкретно деталях, овладеть, по возможности очень хорошо овладеть, и количественными методами, понятно, что не всеми, их очень много, но несколькими конкретными методами. И методами качественного анализа информации. Прежде всего глубинного интервью и фокус-группы, которая тоже является глубинным интервью. Интервьюер: Хорошо. Тогда двигаемся дальше. Назовите, пожалуйста, 3-4 вида так называемых активностей, позволяющих социологу повышать свой профессиональный уровень, развивать личностный потенциал в профессиональной деятельности. Иными словами, что, на ваш взгляд, нужно делать, чтобы быть профессионалом в области социологии? Эксперт: В принципе, у вас это прописано: участие в научных конференциях, проведение курсов. Я думаю, что, как минимум, это чтение профессиональной литературы. Это в любой области, не только в социологии, но в социологии это №1. Потому что, если ты не знакомишься, особенно если ты считаешь себя исследователем, если ты не знакомишься систематически с новинками, с классическими вещами, то ты не совсем полноценный исследователь, наверное. Интервьюер: А что посоветуете читать, что понравилось из последнего вами прочитанного? Эксперт: Сейчас я читаю как раз Владимира Александровича Ядова, издано специально для конференции: «Социология Ядова: Методологический разговор». Это издано буквально только что, в 2019 году. Здесь собраны его основные работы. Полезнейшее чтение. Я раньше, конечно, ряд этих работ читал в разных источниках. Но не все. А сейчас систематически с ними нужно ознакомиться. И это отдельный бонус, отдельное большое спасибо тем, кто эту конференцию готовил, проводил. А что еще именно из социологического профессионального? Это уже мое направление конкретно – это Питер Бергер, Томас Лукман «Социальное конструирование реальности». Это был один из первых русских переводов, который я купил, еще будучи аспирантом. Это на развале, в 1995 году. С тех пор это моя настольная книга. И третье – Геннадий Семёнович Батыгин, «Методология и методы социологического исследования». Переиздание уже четвёртое или пятое. Тоже систематически обращаюсь к этому изданию. Интервьюер: Классики российской социологии и американской. Вы сказали такую интересную фразу: «перечитываете». Для себя что-то каждый раз новое открываете? Эксперт: Такие вещи нужно именно перечитывать через какое-то время, потому что они очень глубоки, и они очень полезны. Но и, разумеется, ты изменяешься, поэтому каждый раз действительно смотришь под разными ракурсами на одно и то же. И опять-таки личные качества. Я, например, люблю перечитывать, разумеется, не всё на свете, а определённые вещи. Это моя особенность читательской культуры. Перечитывать, фильмы пересматривать и так далее. Интервьюер: Хорошо, услышала. Про чтение профессиональной литературы. Какие еще активности для развития и повышения личностного роста? Эксперт: Общение с коллегами формальное и неформальное. Конференции, семинары, круглые столы – это очень важная и полезная вещь. Я бы даже сказал, что неформальное общение, то, что в кулуарах происходит, то, что происходит после уже проведенного мероприятия – новые контакты, возобновление старых, совместные проекты или хотя бы просто обсуждения, — это даже более полезно. Основное дело научной коммуникации. И это второй момент. Чтение – это коммуникация с классиками и современниками, с которыми ты непосредственно поговорить не можешь. А это формальное и неформальное общение с современниками – это второй момент. И третий момент: разумеется, нужно постоянно писать. Как говорил один из известных учёных, правда, археолог, но он сказал общенаучную вещь: «Для учёного нет оправдания, если он ничего не публикует». Можно перерывы делать, но нельзя прекращать. Постоянно писать и публиковать. Интервьюер: Писать и публиковать? Эксперт: Да. Но опять-таки я не хочу, чтобы вы меня поняли превратно. Речь не в количестве и не в величине, не в масштабах написанного и опубликованного, потому что некоторые коллеги делают упор именно на количество. Это неправильно, на мой взгляд. Можно публиковать раз в полгода статью небольшую, но максимально содержательную. Конечно, тут ещё важно, где опубликовать. Конечно, лучше в таком издании, чтобы её как можно больше человек могло найти и прочитать. Но в любом случае содержательность и качество её написания – это критерий №1. Он важнее всех остальных. Тем более, что сейчас электронные средства коммуникации дают большие возможности. Даже через рассылку ознакомить с ней, с этой работой, всех заинтересованных людей или большинство из них. Конечно, публикация, сама по себе публикация – официально это остается важным, потому что это признание тоже, что публикация состоялась. И публиковать тоже нужно, но я бы сказал, что всё-таки по большому счету у нас сейчас идет вал публицистической активности. Во многом вынужденно, людей заставляют публиковаться, особенно в высших учебных заведениях, в научных структурах. На мой взгляд, это категорически неправильный подход, потому что макулатуры у нас – не только у нас, но и в других странах – всегда было достаточно много. Важно всё-таки, чтобы были фильтры для качественных публикаций. В этой связи нельзя заставлять публиковаться всех, кто способен. На мой взгляд, это очевидно, что нельзя этого делать. Нужно просто давать такую возможность, чтобы при желании люди могли подать свой труд на публикацию. И при наличии качества публикацию осуществить. Тогда, на мой взгляд, нормализуется. Интервьюер: Вопрос качества же всё-таки достаточно относительный и достаточно субъективный? Эксперт: Вопрос экспертов. Интервьюер: Получается, что я, как аспирант, с этим сталкиваюсь. Где-то принимают работы, где-то не принимают по каким-то надуманным порой ошибкам. Даже не объясняют, как улучшать качество молодым исследователям. Но, тем не менее, сейчас большой порог входа и защиты. Эксперт: Да. На мой взгляд, слишком большой порог. Не надо требовать от молодых исследователей большого количества этих публикаций. Их должно быть сравнительно немного, может быть, 5 штук плюс/минус, но они должны быть действительно содержательными, охватывать основное содержание диссертации и быть достаточно высокого качества, чтобы быть опубликованными. Интервьюер: Услышала. Общение с коллегами, постоянное написание научных статей и публикация, чтение профессиональной литературы. Что ещё, какие активности влияют на развитие профессиональной деятельности? Эксперт: Для меня, например, практически каждое моё занятие лекционное и практическое влияет на мои профессиональные компетенции. Как я уже сказал, у студентов можно чему-то поучиться. И сама публикация, сам процесс уже является точильным камнем, где ты оттачиваешь свои компетенции. Причем не только сугубо педагогические, не только преподавательские, но зачастую и методологические, потому что, объяснив 10 или 20 раз, что такое программа социологического исследования, ты уже становишься, если не асом, то во всяком случае очень неплохо разбирающимся человеком в этой области. Интервьюер: Здесь, как я вижу, 2 аспекта. Во-первых, вы сказали – это общение со студентами, которые, скажем так, новое поколение, новые мысли, которые могут вас заряжать чисто с коммуникационной точки зрения. И есть момент постоянной подготовки, постоянной необходимости быть в теме, проговаривание, оттачивание, уточнение того, чем вы занимаетесь. Правильно я вас понимаю? Эксперт: Да, совершенно правильно. Интервьюер: Хорошо. Помимо этого, можете назвать какие-то активности? Эксперт: Пожалуй, это основные. Давайте, чтобы не переходить на большой список неосновных, а их действительно может быть очень много, и сэкономить время, пожалуй, остановимся на этом. Интервьюер: Правильно я понимаю, что всё перечисленное из этих активностей, это то, что вы непосредственно активно используете и считаете важным для социолога в общем? Эксперт: Да, совершенно верно. Но я немножко уточню, конкретизирую. Для социолога именно моей сферы, смотря ответ на первый вопрос. Для социолога –преподавателя и исследователя, или наоборот, исследователя и преподавателя. Интервьюер: Хорошо. Эксперт: Я просто не рискну давать таких советов для всех социологов, потому что я не такой спец там. Интервьюер: Хорошо. Спасибо за уточнение. А какие профессиональные знания, умения и навыки вы бы хотели получить с нуля? Это будет связано с исследовательской деятельностью, либо это будет что-то другое, в какой-то другой сфере? Эксперт: С нуля? Интервьюер: Есть ли вообще такое, что вы бы хотели с нуля научиться? И связано ли это с исследованиями в социологии? Эксперт: Хотел бы научиться летать на летательных аппаратах, но это никак не связано с исследовательской социологией, скажем так. Интервьюер: Но это больше личное, получается? Эксперт: Да, это больше личное. В социологии пока у меня нет конкретных планов и проектов, чтобы чему-то научиться с нуля. В основном развивать то, что хотелось бы лучше уметь. Интервьюер: Хорошо. Проводили ли вы за последние 3 года исследовательские проекты за пределами региона вашего, где вы проживаете? Эксперт: За последние 3 года? Скажем так, я в них участвовал. Я не организовывал такие проекты, но я был один из участников, даже одним из руководителей по нашему региону. На межрегиональном исследовании. Я был куратором в нашем регионе. Таких исследований было несколько. Интервьюер: Можно буквально пару слов? Я понимаю, без подробностей, без заказчиков можно. С чем это было связано? И вы хорошо проговорили, что вы были руководителем регионального, что именно вы делали? Эксперт: Я подбирал команду, инструктировал ее, контролировал работу в поле, контролировал сбор данных и формирование массива, передачу в центр. Это была моя задача. Но в двух из этих исследований я еще активно участвовал в разработке программы и инструментария. Интервьюер: Получается, что здесь непосредственный функционал, как методиста, методолога, возможно, так и непосредственно полевика, который подбирает команду и собирает данные, контролирует? Эксперт: В том числе, да. Буквально последнее, что мы только что закончили, неделю назад, там я и полевиком тоже был. Я брал реальные интервью, как вы сейчас у меня это – может быть, не в таких развернутых масштабах. Контролировал расшифровку, делал отчет. Я был и полевиком в буквальном смысле. Интервьюер: Буквально интервьюером, да? Эксперт: Да, я подбирал наших соучастников исследования, респондентов, экспертов, с ними договаривался, распределял, кто берёт интервью у кого. В том числе и сам брал. Интервьюер: К тому, что в этих проектах ваши организаторские навыки были на передовой? Эксперт: Да. Хотя не только организаторские. Как я уже сказал, в этом проекте, о котором сейчас упоминал, и ещё в одном я активно участвовал, поскольку это по моей специальности, я активно участвовал в разработке программы и инструментария. Интервьюер: Получается, что проекты так или иначе, те, которые за пределами региона, наверное, и в регионе, это только та научная область социологии, которой вы занимаетесь? Вы не беретесь за проекты, которые напрямую не связаны, там, где вы профи? Эксперт: Вы имеете в виду нетематические? Интервьюер: Нетематические, да. Эксперт: Нет, почему? Очень даже берусь. Опять-таки, смотря, в каком качестве, потому что, как организатор, я могу делать самые разные проекты. Как рекрутёр, как организатор, как коммуникатор. А содержательно – тут в разной степени мое участие. Где-то совсем небольшое, а где-то очень серьёзное. В зависимости от того, в чём я разбираюсь. Интервьюер: А последующие три года планируете ли вы проводить проекты за пределами региона, в котором проживаете? Эксперт: Да, разумеется. Даже за пределами страны. Если получится, международное исследование. Интервьюер: А это уже конкретные, четкие планы, либо это пока на уровне договоренностей или обсуждения? Эксперт: В основном, на уровне договоренности, потому что чёткие планы обычно формируются в течение месяца, максимум четырех. Очень редко, когда мы раньше узнаем об этих чётких планах. Зависит от грантов. Иногда буквально неожиданно, за несколько дней приходит предложение, и нужно думать, что с ним делать, принять или отклонить. Интервьюер: В принципе, для вас это не проблема, а даже для вас прямое желание участвовать в таких проектах более глобальных, нежели региональный уровень, нежели межрегиональный уровень? Эксперт: Конечно. Мы будем только рады таким проектам. И мы им рады, когда они появляются, да. Некоторые из них мы сами планируем, но это всё-таки своими силами трудно сделать. Нужны очень серьёзные партнеры. А что касается инициативных исследований, а значительная часть моих исследований инициативная, то здесь, конечно, нужно планировать на год вперед и на 2 с аспирантами. Интервьюер: Хорошо, услышала. Тогда я предлагаю несколько сменить тему. Мы говорили подробно о вас, а теперь поговорим непосредственно о сфере социологии в целом. Как, на ваш взгляд, можно сегодня охарактеризовать сферу социологии, какие тренды можно сегодня выделить, и скорее можно говорить о развитии и прогрессии, либо упадке, регрессии социологии? Эксперт: Сразу уточним. Мы говорим о социологии в России, или в Европе, или в мире? Интервьюер: Будем говорить всё-таки о России, потому что это нам ближе. Больше про Россию. Как можно охарактеризовать сферу социологии в России, какие тренды в России можно выделить? Эксперт: Я бы сказал, что тренды в России не только в социологии, в целом, по большому счёту, тренды в России так или иначе соответствуют мировым трендам, только имеют большую или меньшую национальную специфику. Практически во всём, на что я обращал своё внимание, как экспертное, так и дилетантское, она эту тенденцию подтверждала. В России, как не странно, очень мало, что происходит совсем своеобразного. Совсем уж то, чего нигде нет, или нет в процессах мировых. Как правило, эти процессы те же самые, только либо с некоторым отставанием, либо с особенностями нашими, иногда сильно флуктуирующими. Но тем не менее опять же то же, что и везде, в развитых странах. Мы здесь не в стороне, мы не какая-то аутистическая цивилизация. Отнюдь. Хотя, конечно, нельзя игнорировать наши особенности. Это очень важно учитывать, безусловно. Но это не только в России. Это везде, в любой стране нужно учитывать, везде они есть. Если говорить именно о трендах развития социологии. Вообще социология сейчас, я бы сказал, переживает этап неопределённости, этап некоторого затяжного кризиса, и неизвестно, куда она дальше вырулит. Тут слишком многофакторная зависимость, развитие, общество в целом само по себе тоже стоит на очередном пороге своего развития. И тоже сейчас неопределенность во многом. А также развитие внутринаучной логики, развитие науки, как таковой, и развитие науки о социуме, в частности. Я бы что сказал: что в любом случае в том или ином виде она продлит свое существование, потому что… Если только общество не прекратит свое существование – это, я надеюсь, не случится, социология тоже будет существовать. Хотя она может измениться лет через 50 или больше, может быть, и меньше. Но, а что касается такого тренда именно конкретного развития, я бы сказал, что сейчас – но, опять же, это мой субъективный взгляд – не то, чтобы происходит отход от классической теории, но происходит переосмысление классических теорий. И их то, что я называю словом «рекомбинация». Мы сейчас во многом поневоле экспериментируем со всеми теми подходами, моделями, концепциями, понятиями, которые в большом количестве наработали наши классики и современники. Это мы стоим перед этим, как перед большой мастерской, где мы можем себе подобрать инструменты под наши цели. А есть те, кто способен, собрать из них даже какой-то агрегат, смоделировать исследовательскую машину. И задача современных социологов – именно освоить это наследие по мере сил, но не утонув в нем. Взять, вобрать оттуда то, что наиболее эффективно работает именно на их сферу профессионально-исследовательских интересов. Или даже, может быть, по возможности сюда еще что-то своё внести, усовершенствовать эту исследовательскую аппаратуру. Мы уже не то, что с нуля, не изобретаем ничего нового. И это нужно понимать. Мы именно осваиваем и работаем с тем, что у нас есть. Но очень важно не впасть в фетишизм и замкнуться в социологии, как в искусстве для искусства. Не забывать, что она всё-таки инструмент, по большому счету, для социума. Как нам заповедовали и другие классики. Это основной тренд именно социологический. Что касается России. Тут у нас специфика довольно-таки сильная. Вы знаете, что социология в России, как минимум, дважды была под запретом. Еще до революции была, официально её не было, как политически подозрительной науки. После революции она не так уж долго просуществовала, с высылкой Сорокина, с закрытием социологического факультета в Петербурге. 30 лет не существовала. И только с середины 1950 годов понемногу, очень осторожно начинали возрождать её те же Ядов и наши классики. Она получает определённое развитие уже в позднесоветское время. И сейчас, в постсоветский период, где мы все имеем сомнительную честь находиться, но, тем не менее, находимся объективно. Постсоветский период двойственный. Почему? С одной стороны, мы впервые получили полную свободу в социологии, социология получила полную свободу: делай, что хочешь, развивайся, как хочешь. Такой свободы у нас еще не было, это действительно нужно ценить. И мой приход в социологию как раз совпал с этим. Я этому очень рад, потому что всё-таки это очень важно для любой науки – возможность неограниченно или почти неограниченно развиваться и экспериментировать. С другой стороны, всё очень зависит от социальной конъюнктуры, насколько эта наука будет оценена и востребована заказчиками. В наших условиях, прежде всего – это государство, муниципальные структуры. До некоторой степени это общественные организации, но в основном всё-таки государственные. Пока у нас эта конъюнктура. Приятно, очень ценный момент, что у нас достаточно ценят и поддерживают сейчас. Социология в тренде определенно. Хотя, конечно, не в таком, как нанотехнологии или биомедицинские исследования и так далее, космические. Но, тем не менее, всё-таки мы чувствуем себя не самыми последними. И это очень важно. Но насколько этот тренд устойчив – это уже другой вопрос. Будем надеяться, что он продлится долго. Интервьюер: Хорошо, услышала. Большое спасибо, за такой развернутый ответ. Всё прямо по полкам разложили. Тогда немного про профессию социолога. На ваш взгляд, является ли сегодня в России, в целом, профессия социолога престижной, востребованной? Эксперт: Я считаю, что не настолько, как могла бы быть престижной и востребованной. Но опять-таки по доходящим до меня сведениям, в мире тоже социологи не чувствуют себя людьми №1. Хотя в развитых странах достаточно востребованы, престижны. Но не самые-самые. Я считаю, что на этом фоне из реальных вариантов у нас сейчас очень неплохие позиции, из реальных, конечно, я с идеальными не сравниваю. Пока мы востребованы. Но это даже в чем ощутимо? Из года в год нам выделяют несколько, 5-10 бюджетных мест на подготовку специалистов-очников, набор специалистов-заочников. Там сейчас уже не специалисты, там бакалавры, бакалавриат, плюс магистерские направления, магистратура. Это нам государство финансирует. Плюс ещё по несколько человек набираем за свой счёт, платных студентов. Это очень конкретный и очень важный показатель. Интервьюер: Плюс гранты, которые на ученых… Эксперт: Я сейчас говорю о базе, потому что существенно опираемся на неё. Я сегодня вечером иду в школу, на родительское собрание, буду там рассказывать о нашей кафедре социологии, агитировать родителей записывать, чтобы их дети обратили внимание. Интервьюер: Здорово. Видите, какую вы еще важную ремарку сделали о популяризации профессии. Эксперт: Разумеется, без этого, понимаете, это просто необходимость, потому что, если люди не будут знать или будут знать, как я раньше, в юности, на уровне самых примитивных и превратных стереотипов, мы долго не просуществуем. Всё-таки нужно уметь о себе рассказать, себя подать и себя прорекламировать. Интервьюер: Спасибо. Ещё об этом мы не говорили. Это важная ремарка. Буду дальше думать. Тогда мы уже частично говорили, но тем не менее идеальный социолог – кто он? Какими качествами он должен обладать? Какие образы у вас возникают, когда вы рассуждаете об идеальном социологе? Эксперт: Идеальный социолог? Наверное, все-таки это человек, опять же идеальный – ключевое слово. Это человек, который максимально глубоко понимает происходящие сложнейшие процессы в обществе. Может быть, не все, но какие-то определяющие. Вообще общество – это сверхсложная система, даже по классификации. Общество – сверхсложная система. Конечно же, никто ее охватить полностью, просветить, как рентгеном, не может. Даже все коллективно мы не можем этого сделать. Но мере своих способностей, квалификации, компетентности мы всё-таки частично познаем и должны познавать его в тех областях, в тех сферах, в тех институциональных составляющих, которые мы уже непосредственно изучаем. И идеальный социолог – это, наверное, тот, который, знаете, интегратор, который способен видеть дальше своей узкой профессиональной области. Допустим, если он занимается социологией тех же профессий, то он всё равно способен выйти, увидеть общий тренд, общие тенденции, общие закономерности. Пусть это будет не до конца формализовано, но с помощью именно этой своей социологической научной интуиции, воображения, экспертного взгляда, комплексного объема – соотнести, сопоставить множество информационных моментов и сконструировать из них, интегрировать единую систему. Способность синтеза на высшем уровне. Это идеальный социолог. И тот же Владимир Александрович Ядов, тот же, если говорить о совсем классиках, Питирим Александрович Сорокин, Макс Вебер, Дюркгейм и так далее, они были именно такими, почему и стали классиками. Сейчас это, мне кажется, не требуется от всех, разумеется, не требуется. Но всё-таки какое-то количество таких специалистов такого уровня, оно должно быть, потому что они формируют, как говорят филологи, метатекст социологии. Интервьюер: Услышала. А как вам кажется, что вы имеете такой бэкграунд исторический, философский, разбираетесь, по крайней мере, в этих науках, идеальный социолог отличается ли от идеального историка или идеального философа? Или все-таки идеальный социолог – это практически то же самое? Эксперт: Это не то же самое, потому что у каждого из них своя область. И я бы сказал, свой профессиональный менталитет. Так что, конечно же, отличается. Может быть, самый общий принцип. Но тут я бы сказал ещё так. В отличие даже от историка и философа, социолог – это непосредственно человек, включённый в общество. Не в том плане, что вообще нельзя быть свободным от общества, это про всех можно так сказать, а имеется в виду – в своей исследовательской общепрофессиональной деятельности. Социолог – это не только человек, который смотрит на свой предмет со стороны, но он еще и непосредственно включён в этот предмет. Хочет он или нет. Даже если он непосредственно не влияет на его развитие, тем не менее, попадает. Знаете, как это называется: когда частично выступает изображение из плоскости, а частично оно там находится? Примерно социолог точно так. И, исходя из этого, из такой двойственной позиции, конечно, он сильно отличается от большинства других учёных, если не от всех. Интервьюер: Получается, компиляция нескольких видов профессиональных компетенций, которые в социологе должны функционировать? Эксперт: Даже не виды профессиональной компетенции, а дело в том, что социолог, проводя свои исследования, он тем самым уже что-то меняет в обществе, даже если это неочевидно. Этого не скажешь ни об историке, ни о философе, ни даже о политологе в такой степени. А социолог, он, будучи наблюдателем со стороны, он еще и включённый наблюдатель, непосредственно включённый в гущу общественных процессов. И если он не чисто кабинетный ученый, который изолирован от всего, но такого не бывает – если он ещё и публикуется, ещё и выходит на широкую публику, если он общается, даже только с коллегами, он все равно уже этим влияет на сами общественные процессы. В силу самого его объекта и предмета исследования. Не может быть по-другому. Интервьюер: Хорошо, спасибо. Получается, следующий вопрос: кого лично вы считаете авторитетом в сфере социологии на следующих уровнях? Вы говорили уже – Ядов, Сорокин, Вебер, Дюркгейм – это, возможно, примеры идеального социолога. А кого именно авторитетного в настоящий момент, может быть, не в таком далёком… Эксперт: Здравствующих исследователей? Интервьюер: Может быть не совсем далёком таком прошлом, может быть, опять же кто-то внёс не так давно такой вклад, что социология сегодня такая, какая она есть. У меня есть несколько видов уровней. Международный уровень, на ваш взгляд, кто является лидером, авторитетом на этом уровне для вас? Эксперт: Из российских или из всех? Интервьюер: Опять же это ваше мнение. Можете указывать как российских, так и всех социологов, кого считаете авторитетом. Эксперт: Я буду говорить только о здравствующих, потому что нездравствующих я уже назвал. Если говорить о тех, кто сейчас, современных классиках, то, конечно же, это Рэндалл Коллинз, Соединенные Штаты Америки. Очень мощный. Месяц назад я бы сказал Иммануил Валлерстайн, но он, к сожалению, умер недавно. Кто еще? Из наших российских – это все-таки уже больше уровень федеральный. Интервьюер: Второй, да? Эксперт: Да. Международный, если не считать того же, уже названного Владимира Александровича Ядова, давайте пока мы перескочим через этот вопрос, потому что сейчас сразу в голову никто не пришел. Наверняка есть. Если говорить об уровне федеральном, уже российском, то тут целый ряд имён. Тут тремя мы не ограничимся. Интервьюер: Необязательно три. Это только так, для формирования таблицы. Все, что есть, все, что можете назвать. Эксперт: Первым мне почему-то пришел в голову Михаил Фёдорович Черныш. Сейчас он – заместитель директора Федерального научно-исследовательского социологического центра РАН в Москве. И буквально месяц или меньше назад он был избран членом-корреспондентом Академии наук. Это, я считаю, большое торжество для нашей отечественной социологии в целом. Его я могу назвать. Из федеральных ученых. Разумеется, Михаил Константинович Горшков – директор того же Института социологии. Кто ещё из наиболее крупных? Николай Иванович Лапин, наш патриарх исследований ценностей и исследований региональной российской проблематики. Тоже давайте пока на этом остановимся. Интервьюер: Межрегиональные? Эксперт: Межрегиональные? Межрегиональный уровень, кто у нас между регионами? Так, межрегиональные. Так, наверное, если брать социологию профессий, безусловно, это Валерий Андреевич Мансуров – президент Российского общества социологов. Его, конечно, можно назвать и на федеральном уровне, безусловно, но пусть он возглавляет межрегиональный уровень. Интервьюер: Хорошо. Эксперт: Кто еще, из крупных товарищей? Юрий Рудольфович Вишневский, Екатеринбург. И оттуда же Гарольд Ефимович Зборовский. Это Уральский федеральный университет. Два наших классика, я очень для себя считаю большой честью, что я с ними познакомился, с Юрием Рудольфовичем. Кто ещё из таких, крупных и могучих товарищей межрегиональных? Так, давайте тоже пока остановимся на трех. Интервьюер: Если можем дальше дополнить, далее региональный уровень. Эксперт: Региональный – это имеется в виду Белгородская область, да? Интервьюер: Да. Эксперт: Как это, профессиональная скромность не позволяет назвать присутствующих. Поэтому назову отсутствующих. Евгений Викторович Реутов – мой коллега по университету. Безусловно, это один из мощнейших региональных социологов у нас. Опять-таки он масштабом повыше региона. Но отнесем его к этой категории. Кто еще? Моя непосредственно заведущая кафедрой – Инна Сергеевна Шаповалова, она и руководитель нашего Центра международного соц. исследований. Наверное, Леонид Яковлевич Дятченко, хотя он сейчас ушёл в социологическую публицистику. Мой первый научный руководитель. Кто ещё у нас в регионе такой крутой? Пожалуй, хватит. Интервьюер: Есть еще более мелкий уровень – местный. Это уровень города, возможно, начинающие социологи? Эксперт: Есть у нас начинающие социологи очень неплохие, кто у нас тут, могу назвать из местных? Так, тут, наверное, давайте мы местный уровень пока перескочим. Если честно, я о нём так сильно не думал. Чтобы не было перекоса, чтобы я не назвал не тех. Но на уровне уже местной работы, организации я могу назвать чуть ли не каждого второго своего коллегу. Во-первых, потому, что нас не много. А во-вторых, все они достаточно квалифицированы. Интервьюер: Это сотрудники кафедры, правильно? Эксперт: Сотрудники кафедры и некоторых других кафедр, которые являются социологами. Но опять-таки здесь я хочу оговорку сделать. Можно? Я, конечно, достаточно условно их распределил по уровням. Четко можно говорить однозначно только о международном уровне. Остальные так или иначе и там, и там могут номинироваться. Разумеется, те, которые на местном уровне, они не претендуют на федеральный, российский, но с двумя соседними – региональный и местный уровень организации, это у нас практически всё «в одном флаконе». Так же региональный и межрегиональный, тоже много пересечений. Тут нет такой чёткой границы непроницаемой, что это уровень межрегиональный, это уровень региональный. Я этой границы совершенно не вижу. Так что, как минимум, между соседними номинациями здесь границы весьма и весьма условные. Интервьюер: Хорошо, услышала. Специалистом какого уровня вы себя считаете? Эксперт: Разумеется, российского. Если брать основное направление моих исследований, то я на российском уровне. Интервьюер: Здорово. Это непосредственно по прямому профилю вашей работы. Может быть, вопрос не очень корректный, но почему именно? Вы говорили про признание, что ваша работа, ваши исследования, ваши мысли признаны коллегами и отнесены именно к уровню российской сегодня современности, как знаковые, как важные. Эксперт: Я не знаю на счет знаковых, понимаете? Все-таки у нас по большому счету в нашей стране научная коммуникация не столь развита, не столь безусловна, как она развита в некоторых других странах. Я имею в виду между социологами, конечно, прежде всего. У нас ещё предстоит подняться на этот уровень, поэтому я бы не сказал, что у нас есть чёткий табель о рангах. И я пытаюсь итерировать тоже несколько показателей – это цитируемость, это интенсивность коммуникаций сугубо профессиональных, когда мы обсуждаем вопросы, это попытки быть центром. Наша конференция «Социология религии в обществе позднего модерна», она претендует на определенный центр, такую площадку по социологии религии в России. Это определённое и в значительной мере субъективное отношение тех коллег, мнение которых для меня ценно, прежде всего их профессиональные заслуги, потому что это очень важный, хотя и неформальный показатель. Если тебя уважают тот-то и та-то или не уважают, то никакие, на мой взгляд, формальные документы это не компенсируют. И этого не возместят. Комплекс, сумма из таких 4-5, может быть, показателей, она дает в результате ощущение, даже не понимание, а ощущение своего места. На мой взгляд, у меня всё-таки это есть. Интервьюер: Хорошо, спасибо. Далее: какие ассоциации, что первое приходит вам на ум, когда вы думаете о себе, как о профессионале-социологе? Эксперт: Я – вечный ученик. Интервьюер: Вечный ученик. Эксперт: Да. Я постоянно учусь. Мой интерес и моё желание учиться, постигать что-то новое, повышать свой уровень не ослабевает. Это считаю своим самым важным качеством и как социолога, и, как вообще человека что-то делающего. Самое важное. И это, может быть, оправдывает вообще то, что я в этой сфере нахожусь и этим занимаюсь. Интервьюер: Хорошо, хорошая метафора. Вечный ученик. А какая из следующих профессиональных позиций в большей степени соответствует вам в настоящее время? Я могу перечислить, но, если у вас есть перед глазами большой этот перечень – можете выбрать. Эксперт: Есть, давайте не будем тратить время, у меня есть перед глазами. Так, я не совсем понимаю: социолог – это обобщающее название, или? Интервьюер: Да, это обобщающее, над всем высшее. Даже не высшее, а именно обобщающее. Эксперт: Интегрально. Давайте так, я не рискну себя назвать социологом вообще. Пусть меня назовут, если так считают, потому что для меня это всё-таки определенная честь – называться социологом. Да и ещё с большой буквы, как у вас тут написано. Я понимаю, что тут всё с большой буквы, но тем не менее всё-таки социолог. Я, например, не всех отношу к этой категории, тех, кто этим занимаются. Пусть обо мне это скажут другие, или не скажут. Что касается меня, то я, безусловно, исследователь, опять-таки учёный – это, как меня учили, это очень высокая категория. Называть себя учёным мы можем только в крайнем случае. Поэтому исследователь – это точнее сказано. Это качественник и количественник, потому что я и то, и другое делаю. Это преподаватель, доцент, профессор. Пожалуй, три. Интервьюер: Хорошо. Эксперт: Я еще сюда добавил бы… так, в таком случае еще и полевой сотрудник, координатор полевых исследований. Так, и, наверное, ключевой сотрудник исследовательской компании, потому что я возглавляю лабораторию, пусть она тоже лаборатория во многом инициативная, но она существует, она работает, имеет некоторую известность. Лаборатория социологии религии, культуры и коммуникаций Международного центра социологических исследований. Интервьюер: Как трансформировались эти профессиональные позиции в ретроспективе прошедших 3-5 лет? Я имею в виду прошлые 3-5-10 лет, эти же позиции вам были близки, либо в такой период времени вы занимали другие позиции? Эксперт: Если говорить о трёх годах, то то же самое абсолютно. Если говорить о пяти годах – то же самое. Если десяти годах, понятно, тут чего-то ещё не было. Я 10 лет назад не так часто проводил полевые исследования, как хотелось бы. Я тогда не мог назвать себя регулярным полевым сотрудником или регулярным координатором. Отнюдь. А все остальное было так. Доцент, исследователь был, и преподаватель был. И, конечно, я тогда не был ключевым сотрудником еще, только хотел бы им стать, потом что ещё тогда не было ни нашего центра, ни нашей лаборатории. Это если 10 лет назад. А 5 лет назад все то же, что и сейчас. Интервьюер: Некий такой рубеж развития ваших профессиональных компетенций – это примерно 10 лет? Эксперт: Примерно 7-8 даже. Интервьюер: 7-8. Хорошо. Смотрите, мы с вами уже беседуем больше, чем я у вас просила времени, 77 минут, но у нас остались не проговоренные вопросы. Мы можем закончить, либо продолжить. Эксперт: Давайте исходить из того, сколько их осталось. Прогнозируйте, сколько времени нам еще потребуется. Интервьюер: Мы с вами широко беседуем по любому вопросу. Здесь остался блок про востребованность профессии. Меня интересуют ваши релокационные планы, планируете ли вы переезд именно с целью профессионального развития. И про профессиональные социологические сообщества остался блок. Эксперт: Сразу скажу, что переезд я не планирую, потому что, если бы я планировал, я бы давно его осуществил, потому что были такие предложения больше 10 лет назад даже, были предложения. Нет, не планирую. И намереваюсь остаться здесь. Так что… Интервьюер: Но это здесь больше личный выбор – вам нравится город ваш, вам нравится это место работы, где вы работаете, либо не было ещё достойных предложений? Эксперт: Как сказать, конечно, предложения могли быть и более достойными, наверное. Но все-таки самое главное, да: я люблю этот город, где живу, и люблю, мне нравится место в целом, где я работаю, я его очень ценю. Но главное – все-таки особенности натуры. Я больше оседлый человек. Недаром у меня все предки – крестьяне именно отсюда, из этих земель. Это психологическая особенность. Интервьюер: Малая родина вас к себе притягивает. Эксперт: Очень важна для меня, да. Интервьюер: Хорошо. Тогда мы с вами, видите, целый блок пропустили. Останется блок про профессиональные сообщества. Как вы считаете, можно ли сегодня говорить, что в России сложилось и функционирует единое полноценное исследовательское социологические сообщество или можно говорить о разрозненных группах и коллективах? Эксперт: Я думаю, что сложилось. Но если не полностью, то процентов на 70-80, может, даже и больше оно сложилось. И прежде всего оно сложилось вокруг Российского общества социологов, нашего преемника Советской социологической ассоциации. И очень близкая к нему организация – Сообщество профессиональных социологов. Так что сообщество у нас реально существует, действует. Как раз в структуре Ядовской конференции у нас одно из первых мероприятий было заседание президиума РОС и президиума СоПСо. Так что там можно было видеть, насколько люди неформально действительно там состоят, насколько все это держится на реальных живых человеческих связях и отношениях, на реальных, живых исследовательских проектах. Я считаю, что это даже не костяк, не скелет, а это кровеносная/нервная система и основа нашей российской социологии, российской и региональной. Интервьюер: Услышала. А какие в общем вам известны исследовательские социологические сообщества? Можете перечислить, помимо РОС, СоПСо? Эксперт: Начиная с международных – это Международная социологическая ассоциация, ISA, Европейская социологическая ассоциация, ESA так называемая. РОС, СоПСо, но есть еще Общество Ковалевского в Санкт-Петербурге. Что еще? Были еще две попытки такие своеобразные очень создать альтернативные социологические ассоциации. Но насколько я знаю, сейчас они уже прекратили свое существование. Это РОСА, Российская ассоциация социологов, и ССР – Союз социологов России. Это 10-15 лет назад. Это были очень серьезные попытки, которые даже где-то раскалывали наше сообщество. Но они оказались в итоге несостоявшимися. Поэтому сейчас мы о них уже не говорим, или говорим, только как о нашей поучительной истории. Другие – они носят либо чисто характер узкопрофессиональный. Я не знаю точно, я там не состою. Или характер очень локальный, или сугубо региональный. Вообще таких ассоциаций достаточно много. Но то, что основным я вижу, я назвал. Возможно, я чего-то не знаю, конечно, я могу не знать о каких-то очень серьёзных объединениях профессионалов социологов. И заранее об этом говорю, что моё мнение не абсолютно объективно. Интервьюер: Хорошо. В каких вы состоите? Эксперт: Я состою в Российском обществе социологов и в Сообществе профессиональных социологов. Подумывал выйти на международный уровень, но еще пока не выходил. Интервьюер: В каких ситуациях вы чаще всего обращаетесь в профессиональное исследовательское сообщество? Как можно описать ваш личный сценарий взаимодействия с таким исследовательским или социологическим сообществом? Вы входите в управленческий состав сообщества, может быть, вы являетесь его активным членом или реализатором проектов? Может быть, вы являетесь членом, но активность не проявляете, либо являетесь сторонним пассивным наблюдателем? Эксперт: Мне кажется, сторонним пассивным наблюдателем не имело бы смысла быть. Или в таком случае не имело бы смысла об этих сообществах говорить. Я, конечно, включен, я являюсь, в частности, членом РОС уже давно. С самого основания нашего регионального Белгородского отделения Российского общества социологов я являюсь заместителем его руководителя. Да, кстати, вернемся на полминуты к межрегиональным социологам российским. Я забыл назвать Валентина Павловича Бабинцева – это руководитель нашего белгородского регионального отделения. Он – один из ведущих социологов и нашего региона, и межрегиональных российских, и российских в целом. Интервьюер: Вы, скорее всего, являетесь активным членом РОС. И здесь реализатор проектов или особенно не проявляете активность? Эксперт: Почему? Как раз в этом я и проявляю активность. И наша, в частности, конференция ежегодная, о которой я уже говорил. И исследовательские проекты, ряд проектов, в которых я участвую и которые я организую. И то, что последние три Всероссийских социологические конгресса, я там тоже состою в организационном комитете, что-то делал в организации – это как раз подтверждающий фактор. Я являюсь и активным членом, организатором, исполнителем проектов, и я отчасти состою в руководящих составах, потому что в РОС я еще являюсь секретарем исследовательского комитета социологии религии. А в СоПСо я с позапрошлого года, с 2017, вхожу в бюро, насколько я знаю, этой профессиональной ассоциации, что тоже для меня большая честь. Интервьюер: Хорошо. А что стало основной причиной вашего вступления в социологическое сообщество: отдельно про РОС и отдельно про СоПСо? Эксперт: Это желание теснее и более организовано, более основательно, серьёзно коммуницировать с коллегами, жажда признания, жажда выхода на новый уровень. Все сразу тут. Для чего вообще эти ассоциации нужны? Мне это не надо объяснять, я это просто почувствовал на глубинном уровне. А СоПСо – это уже было позже. Мне предложили, и я это предложение с признательностью принял, как какое-то определённое статусное признание. Интервьюер: Ранее вы говорили, что для вас именно членство в СоПСо явилось показателем вашего признания в научной среде. Эксперт: …Причем предложили, зная толк. Не просто, что «ты хороший парень, давай, вступай к нам», а они могут оценить твой профессионализм. И такое отношение с их стороны, поскольку эти люди входят в руководящий состав организации – это, конечно, уже для меня важный показатель. Интервьюер: Признание, услышала. Эксперт: Именно признание – признание твоего уровня, ранга какого-то, каких-то достижений. И человеческие качества, потому что в этих организациях люди подбираются, я бы сказал, ещё и по человеческим качествам. Мне просто приятно в них состоять. Разумеется, и там бывает всякое, и там бывают конфликты, недопонимания, и прочее. Но это во вторую и третью очередь. А в целом атмосфера удивительная, настоящая хорошая атмосфера и научная, и человеческая. Это, может быть, один из ключевых моментов, который притягивает меня и очень многих к этим нашим ассоциациям. Интервьюер: Хорошо, услышала. Какие выгоды вам дает, в общем, членство в социологическом сообществе? Можно говорить с точки зрения символического капитала, экономического, социального, профессионального, культурного капитала? Эксперт: Из того, что вы назвали, прежде всего, конечно, социальный капитал. Это связи, это общение, коммуникации. Это возможности совместных проектов, мероприятий. Это само по себе исключительно ценно. Если бы было только это, уже, наверное, имело бы однозначно смысл там состоять. Но, помимо этого, разумеется, и человеческий, культурный капитал. Есть, чему у людей поучиться и в профессиональном плане, и моральном плане, я бы сказал, и во всех отношениях. Если говорить об экономическом, разумеется, совместные проекты, в том числе коммерческие. Некоторых проектов бы наверняка не было у меня, если бы меня там не знали, и я не знал этих людей. Это тоже важно, хотя это, может быть, не самое для меня важное. Но это важно, безусловно. Что ещё? Какой ещё капитал мы не осветили? Символический? Да, символический, если я могу сказать, что я – член РОС и даже в какой-то степени руководитель, член СоПСо – это важно для определенных кругов. Не для всех, но важно. Интервьюер: Грубо говоря… Эксперт: Тут есть и символический капитал определенный. Интервьюер: Когда вы являетесь спикером на каком-либо мероприятии, в каких-то случаях это подчеркивает ваш статус? Эксперт: Да, в каких-то случаях. Особенно приятно, что в 2015 году я был награжден серебряной медалью Российского общества социологов и нагрудным знаком «Заслуженный деятель Российского общества социологов» — это, конечно, особенно. Это самая большая награда из формальных наград, которые у меня есть. Дальше уже только государственные награды. Их у меня пока нет. Интервьюер: Все впереди. Были ли в вашей профессиональной практике ситуации, когда вам исследовательское сообщество помогло, и в чем именно? Эксперт: Конечно, были. Практически, проводя любые исследования за пределами региона, я могу обратиться к коллегам или к руководству того же СоПСо, так к членам, и обязательно помощь получишь, хотя бы небольшую. Консультациями, какими-то контактами, обсуждениями частных, но важных вопросов, вплоть до помощи в проведении исследования в других регионах. И это у нас было, причем на инициативной основе. Люди просто берутся и тебе помогают. Ты им ничего не платишь. На основе взаимопомощи. Потом ты им поможешь. Это очень ценно. Интервьюер: Можно такой нескромный вопрос: за членство в РОС или СоПСо вы оплачиваете членские взносы? Эксперт: В СоПСо – нет. СоПСо не берет принципиально членские взносы, и никогда их там не было. А в РОС – да. В РОС у нас официальный членский взнос 200 рублей в год. Но со следующего предполагается его официально увеличить. Интервьюер: По большому счёту экономического эффекта для тех, кто организовывает это сообщество, нет? Здесь больше инициатив? Эксперт: Они с этого ничего не имеют практически. Интервьюер: Хорошо. Эксперт: Экономически это неприбыльное дело. Интервьюер: Больше расточительное, если говорить о своём времени? Эксперт: Организуя конференцию, вообще каждый раз сталкиваешься с тем, что что-то своё доплачиваешь. Интервьюер: Услышала. Про недостатки. Какие недостатки членства в профессиональном сообществе вы можете назвать? Эксперт: Какие недостатки? Самый главный недостаток, что любой избыток контактов утомляет. Даже такого экстраверта, как я. Когда этого слишком много, тот тебе пишет, этот пишет, этот, нужно ответить, чем-то помочь, а у тебя ещё куча своих профессиональных дел, особенно иногда. Конечно, несколько устаёшь от этого. Это, пожалуй, главный, и, может быть, единственный недостаток, потому что каких-то других я там не вижу. Особенно по сравнению с плюсами. Интервьюер: Плюсы перекрывают минусы? Эксперт: Конечно, плюсы перекрывают минусы, иначе кто бы там состоял? Я бы точно не состоял. Интервьюер: Не мазохизм. Отлично. Эксперт: Однозначно, нет. Интервьюер: У меня есть еще небольшой блок вопросов про цифровые или можно их еще назвать виртуальными, онлайн, сетевыми исследовательскими сообществами. Знаете ли вы какие-либо из таких сообществ? Эксперт: Сетевые? Наверное, то сообщество, в котором мы с вами состоим, которое создано Олегом и вами. Интервьюер: Больше Олегом, нежели мной. Эксперт: Да. Но я вас не разделяю просто. Интервьюер: Муж и жена – одна сатана. Классически. Эксперт: Именно так. Да. Я считаю определенной честью, что меня туда взяли. Хотя я не полстер, по большому счету, и я не совсем подхожу по профилю, но тем не менее Олег меня оттуда выключать не стал. Мне интересно там состоять. Интервьюер: В этом-то и идея – как раз таки объединить на одной площадке, удобной площадке и людей из академических исследований, и из прикладных коммерческих исследований, и студенты там есть, и чистые «Полстеры», и чистые учёные. Пытаться общаться. Возможно, там больше проходят вопросы в коммерческих, но тем не менее, по крайней мере, такая коммуникационная среда для взаимодействия людей. Порой мне кажется, что мы с вами из разных планет, а порой – мы думаем и говорим, и делаем похожие и одинаковые вещи. Чтобы возможность коммуникации была у всех. Эксперт: Совершенно верно. Межгалактическая структура. Интервьюер: Да-да. Эксперт: Мы с разных планет, но это и ценно. Мы находим общий язык, мы находим, как мы говорим в социологии, инварианты между нами, мы находим точки соприкосновения, взаимодействия. Это самое важное. Интервьюер: Помимо «Полстеров», знаете ли вы какие-либо еще сетевые исследовательские сообщества? Эксперт: Сейчас не припомню. Дело в том, что особенно некогда. Я их специально не изучаю. Особо некогда лазить и включаться в них. Где-то я, может быть, даже и состою какое-то время, но неактивно. Сейчас не вспомню. Интервьюер: Услышала, хорошо. Если вы состоите в «Полстерах», то даёт вам какой-либо капитал участие в таком сообществе – символический, экономический, социальный, профессиональный, культурный? Эксперт: Наверное, все-таки профессиональный. Я считаю, я учусь каким-то вещам, моментам, я накапливаю информацию, я анализирую, я об этом Олегу так и писал сразу, по возможности меня не выключайте, потому что я, может быть, редко выступаю, но редко выступаю просто потому, что мне мало что есть сказать по этим темам. Спамить, как говорится, не хочу. Это не моё. А для меня это очень полезная информация. И время от времени ее читаю, вдумываюсь, анализирую. Я получил уже за эти несколько месяцев, которые я там состою, очень важные, я считаю, моменты, которые где-то не узнал бы из других источников. Для меня это, для моего бэкграунда, для моего общего профессионального развития, а в чём-то и личностного, это очень важно. И, кроме того, контакты людей. Это всегда ценно само по себе. Это как потенциальный социальный капитал, потому что ты можешь кому-то написать, получить ответ и завязать совместный проект. Это второй момент – социальный капитал. И третий, как просто приятно где-то состоять, в каком-то дельном кругу. Это такой, эмоциональный ещё капитал. Интервьюер: Эмоциональный, отлично. И тогда у меня последний вопрос: каковы планы ваши относительно членства в ваших социологических сообществах? Я имею в виду РОС, СоПСо, «Полстеры». Вы планируете остаться или планируете откуда-то выйти? Эксперт: Если бы планировал выйти, то я бы уже это сделал, потому что выход там свободный и бесплатный. Разумеется, планирую остаться и планирую там быть. Пока существую я, пока существуют эти сообщества, потому что действительно это имеет большой смысл, это имеет ценность определенную, имеет свои бонусы. Это доказано уже не одним годом пребывания там. Интервьюер: Хорошо, услышала. И последний вопрос: каковы ваши планы относительно членства в других сообществах, в которых вы не состоите? Здесь и онлайн, и офлайн сообщества. Эксперт: Европейская и мировая социологическая ассоциация, разве что это. Но это, надо сказать, не прямо сейчас, это через некоторое время. Может, в следующем году и так далее. Интервьюер: Вы знаете условия, вы… Эксперт: Я знаю условия, да. Там, единственное, что смущает, там всё-таки достаточно большой взнос. Тут, как говорится, нужно подумать. Интервьюер: Взвесить все «за» и «против». Эксперт: Взвесить всё, да. Но я думаю, что всё-таки это имеет смысл, и я туда-таки доберусь, я там скорее всего буду принят. По крайней мере, в европейском. Может быть, дальше, посмотрим. Интервьюер: Здорово. Я тогда предлагаю закончить. Мне уже прямо неудобно, что я перебираю время, которое просила. Эксперт: Мне интересно говорить. Поэтому, по секрету скажу, я очень люблю поговорить о себе. Интервьюер: В этом, видите, и ценность моего исследования, что не всегда социологи могут быть участниками исследований. А здесь можно о себе говорить. И я разрешаю не стесняться, наоборот, я этого жду, жажду, чтобы люди говорили о себе и своих ключевых компетенциях, навыках, и, самое главное, не стеснялись. Есть в нашей культуре, к сожалению, российской определенный элемент стеснений. Возможно, через стеснения человек и процесс профессионализации, мне кажется, что он не идет настолько активно, как мог бы идти, что человек не заявляет о себе, как о профессионале. И то, что у вас эта позиция четко сформирована, уверена – это только плюс. И ни в коем случае не минус. Эксперт: С возрастом сформировалась. Знаете, когда я был моложе, мне тоже было свойственно стеснение, в частности, основанное на том, что я всё-таки не совсем профессионал и так далее, и тому подобное. Потом я понял, что это глупости. Но это осознание пришло со временем: что это не хвастовство, это просто знание своей определенной ценности. Не скажу – цены, потому что цена устанавливается не нами, и это величина изменчивая. А знание своей ценности – это совершенно нормально. И это не исключает того, что ты ценишь окружающих и учишься у них, кого-то признаёшь и над собой в том числе. Это просто основа уважения к себе и к окружающим. Ничего зазорного в этом нет. Ложная скромность – это дрянь, это вредная вещь. Интервьюер: Отлично, буду вас цитировать про ложную скромность. Тогда вам ещё раз огромное спасибо за развернутый, подробный разговор. Надеюсь, у вас останется хорошее впечатление. И рассчитываю, что, если я вам могу тоже чем-то помочь, буду готова взамен тоже быть полезной. Эксперт: Спасибо. Да, я, как дон Корлеоне из известной книги и фильма, скажу так: «Когда настанет время, я к вам обращусь». Интервьюер: Хорошо, отлично. Видите, у нас уже есть с вами определённая коммуникация, определённые ее качества. И мне интересно про вашу конференцию. Я обязательно изучу ваш сайт, потому что не на всех опять же сайтах можно найти заранее информацию о конференциях. Мне, как аспиранту, это чрезвычайно важно. Эксперт: Конечно. Разумеется, у нас конференция узкоспециализированная. Мы занимаемся прежде всего социологией религии. Но я думаю, что, если темы соприкасающиеся, темы смежные, темы, может быть, даже межпредметные – они у нас только приветствуются. Интервьюер: Но по всему прочему я же еще и на кафедре социологии являюсь старшим преподавателем. И тоже есть студенты, которым могут быть интересны вопросы. И это самая большая беда, что о конференциях узнаешь буквально за 2-3 дня до дедлайна, когда массированная рассылка приходит. И мне как раз таки студентам хотелось бы сформировать, по крайней мере, чтобы у них был отрезок времени подготовиться. Эксперт: Да. Сайт: www.sociologyofreligion.ru. Я буду рад, может быть, если вам будет интересно, и зарегистрируетесь. Для зарегистрированных пользователей там у нас доступны все информационные материалы, которые там есть. А для незарегистрированных – только частично. Интервьюер: Хорошо, услышала. Всё, на этом заканчиваю, большое спасибо. Если вдруг будут комментарии, дополнения, можно написать уже в личные сообщения. Эксперт: Да, хорошо. Большое вам спасибо. Для меня этот разговор достаточно ценен и интересен. Интервьюер: Отлично, рада. Всего доброго, до свидания. Эксперт: Да, желаю вам успехов в вашем исследовании и в вашем диссертационном проекте. Всё будет замечательно. Интервьюер: Хорошо, спасибо. Всего доброго, до свидания. Эксперт: Всего доброго, до свидания.
  6. 03.07.2021 Иван Павлюткин: Мы имеем сейчас не сокращение уровня религиозности, а дифференциацию разных групп верующих Что такое социология религии, как измерить религиозность и насколько опросы ВЦИОМ отражают реальную ситуацию в Церкви? Об этом и многом другом читайте в интервью с кандидатом социологических наук, старшим научным сотрудником Лаборатории социологии религии богословского факультета ПСТГУ Иваном Владимировичем Павлюткиным. В нашем университете с 2007 года проводятся исследования в такой малознакомой неспециалистам области, как социология религии. В 2015 году этот проект потребовал создания научной лаборатории «Социология религии», действующей на богословском факультете. Иван Владимирович, чем занимается Ваша лаборатория и как она связана с богословским факультетом? Дружат ли в наши дни социология религии и теология? Действительно, именно в 2007 году в ПСТГУ было начато исследование того, как люди в современном обществе относятся к рождению детей. Этот научный проект не был напрямую связан с исследованиями в области социологии религии, но в процессе его реализации мы поняли, что определенная связь с религиозностью здесь есть. Одним из плодов этого проекта стала наша первая книга – «Семья и деторождение в России: категории родительского сознания». Вскоре был организован научный семинар, пришли новые люди, и начались систематические исследования социальной работы Церкви, организации церковных приходов, распределения времени священников, эффектов религиозности и религиозной социализации и так далее. Основные этапы пройденного пути зафиксированы на сайте лаборатории. За прошедшие годы накоплен опыт более десятка исследовательских проектов, реализованных при поддержке различных научных фондов в партнерстве с российскими и зарубежными командами, в каждом из которых происходит обсуждение связи религии и общества. Если говорить о дружбе социологии религии и теологии, то это вопрос непростой. С одной стороны, теория и методология у них разные, но с другой стороны, надо иметь в виду, что и внутри себя эти дисциплины не монолитны и предполагают разные подходы и методы. В нашем коллективе в обсуждение тем и проектов включены теологи, социологи, антропологи, иногда психологи, и это объединение усилий делает более живым длительное общение и «медленную науку», дает интересные и содержательные результаты. В марте 2021 года были опубликованы данные опроса ВЦИОМ, которые многие священнослужители и миряне с огорчением восприняли как свидетельство сокращения числа православных верующих и увеличения доли неверующих. Насколько подобные опросы отражают реальную ситуацию в Церкви? Я бы предостерег от однозначности оценок, так как измерение религиозности в наше время – это проблема, на которую важно посмотреть с разных сторон. Нередко мы видим разные оценки по одним и тем же вопросам, касающимся принадлежности к Православию. Особенно неустойчивы данные по молодым людям (по более старшим возрастным группам нет таких колебаний): бывает, что люди резко меняют свое мнение о принадлежности к конфессии, потому что имеют в виду какое-то конкретное обсуждаемое публичное событие или же опрос близок по времени общеизвестному церковному празднику – Пасхе или Рождеству. Для примера: в 2019 году ВЦИОМ проводил касающиеся религиозности опросы и на вопрос «Последователем какого мировоззрения или религии Вы себя считаете?» в группе молодежи в марте, затем в августе, а потом в ноябре были даны совершенно разные ответы. Ответ «Православие» в марте выбрали 51% опрошенных, в августе – 23%, а в ноябре все вернулось на круги своя. Такое изменение в рамках одного года означает, что результаты опроса в определенный период были обусловлены неким контекстом, что-то повлияло на общественное мнение. Та же ситуация была с ответом на вопрос «Верующий вы или неверующий?». Ответы «неверующий» в марте составили 13%, в августе выросли до 37 %, в ноябре упали до 19 %. На основании августовского опроса было бы опрометчиво делать вывод, что есть тенденция, связанная с падением доли верующего населения. В наши дни Православие стало частью медийного пространства: это означает, что публично обсуждается большое количество связанных с жизнью Церкви вопросов, что в СМИ звучит много критики, многие священники стали медийными фигурами. Эта публичность влияет на то, как люди потом отвечают на опросы, на то, как они относятся к тем или иным темам. Опрос ВЦИОМ 2019 года, по-видимому, попал на события, которые были связаны со строительством храма в Екатеринбурге и собора во Владивостоке. Эти события широко обсуждались в публичном пространстве и даже стали предметом голосования. Показательно, что значительная доля падения по ответам о принадлежности к Православию и повышения доли неверующих связаны с федеральными округами, где находятся эти города и где происходили эти события. Серьезным фактором является и время проведения опроса: если вы делаете опрос в Великую Субботу, когда люди приходят святить куличи, или на Крещение, когда многие приходят за святой водой, – этот контекст обязательно повлияет на результаты опроса. Таким образом, получая новые статистические данные, имеет смысл обсуждать устойчивость результатов этих опросов. Внутри этих «магических» цифр зашито очень много разных контекстов, которые необходимо принимать во внимание. Это не значит, что такие оценки перестают иметь значение для определения религиозности населения, но следует признать, что для ряда категорий волатильность таких оценок может говорить о ненадежности методики измерения. На мой взгляд, на основании таких оценок сложно делать выводы о наличии или отсутствии кризиса веры. Есть ли у Вас предположение, что могло повлиять на снижение доли верующих в мартовском опросе 2021 года? Могу предположить, что снижение было связано с реакцией молодых людей на публичное обсуждение строительства новых храмов в нескольких крупных городах – прежде всего, в Екатеринбурге и Владивостоке. Если посмотреть на данные того же ВЦИОМа в разрезе федеральных округов и типов населенных пунктов, то снижение в сильной степени пришлось на эти города и регионы. В этом смысле мы фиксируем не столько индивидуальную религиозность людей, сколько реакцию на вхождение религии в публичную сферу. В данном случае следует различать эти вещи, поскольку они указывают на контекст сбора самих данных. Социологические организации можно назвать «фабриками общественного мнения»: их данные по теме или иным вопросам могут стать средством манипуляции общественным сознанием. В какой-то момент к публикуемым данным стали появляться достаточно радикальные комментарии со стороны экспертов о том, что у нас все плохо, что молодежь, да и не только она, уходит из Церкви. Потом появилась обратная позиция медийной повестки, что на самом деле все не так, что другие опросы студентов говорят другое. К сожалению, иногда за данными о религии, представляемыми широкой публике, и их интерпретацией не хватает профессионального обсуждения методологии исследований религиозности, используемых индикаторов и их адекватности. Например, нужно учитывать, в какой обстановке собираются данные. Когда мы приходим в высшие учебные заведения, раздаем людям анкеты, стоим перед ними и спрашиваем: «Ты православный?» ‒ то много ли вариантов ответов мы можем получить? Если у человека есть возможность свободно сказать: «Затрудняюсь ответить», ‒ скорее всего, он так и скажет. А, когда рядом с ним кто-то стоит и своим присутствием блокирует возможность свободного суждения, процент «верующих» будет неизбежно повышаться. Следует трезво относиться к этим измерениям и понимать, как и когда эти данные собираются, – это все влияет на ответы людей. В публичном обсуждении и анализе этих результатов не хватает трезвости. Иван Владимирович, у людей среднего возраста в памяти «церковная весна» 1990-х годов, когда шло бурное возрождение приходов и монастырей и многие люди – на общей волне оживления религиозной жизни в стране – называли себя верующими и православными. С точки зрения профессионала, умеющего работать с «магическими цифрами», что изменилось за последние десятилетия в обществе в плане религиозности и в восприятии понятий «верующий», «православный»? Еще лет 15 лет назад, когда люди на вопрос о принадлежности к конфессии отвечали «Православие», далеко не всегда это были воцерковленные люди, просто они имели в виду что-то конкретное для себя – например, идентичность, связанную со страной, или определенные взгляды на мир. Внутри цифры «70% православных» был огромный разброс разного рода внутренних объяснений того, почему человек относит себя к Православию. Сегодня доля идентифицирующих себя с Православием россиян несколько снижается, что видно по разным опросам, но в исследованиях религиозности все не может ограничиваться только этим показателем. Если взять социологические замеры, которые касаются не только одного признака религиозности (например, принадлежности к конфессии), но еще и религиозной практики (насколько часто человек ходит на службы, участвует в таинствах, насколько он знаком с членами того или иного прихода, насколько является его членом), то окажется, что картина начнет меняться. В социологии есть консенсус, который касается оценки практикующих верующих, – это люди, которые минимум один раз в месяц и чаще ходят в храм и посещают религиозные службы. Если учитывать частоту хождения в храм, то доля людей, которые раз в месяц и чаще ходят на службы (безотносительно венчаний и крещений), будет значительно ниже доли тех, кто идентифицирует себя с Православием. По разным оценкам, эта доля практикующих верующих сегодня не превышает 10–12 %. Отмечу, что «хождение в храм» не равнозначно «участию в таинствах»: вопрос об участии в таинствах задается довольно редко, а если взять крупные международные исследования, то в них почти не используется этот вопрос. В рамках наших исследовательских проектов мы сотрудничали с Фондом «Общественное мнение»: в 2011 и 2020 годах они проводили для нас общероссийские опросы по теме религиозности, где задавался вопрос о частоте причастия. Из опросов следует, что если в 2011 году доля причащающихся раз в месяц и чаще составляла 2%, то в 2020 году – 9%, и это результат, который требует взвешенного анализа и интерпретации. Чтобы оценить религиозность населения по ряду конкретных измерений, нужно обращать внимание не только на долю тех, кто посещает храм раз в месяц и чаще, но и на то, как в динамике эта доля изменилась за последние 15–20 лет. А эта доля в динамике выросла почти в два раза. Это значит, что 20 лет назад мы имели не 12% таких людей, а 5–6 %, при этом происходит плавное увеличение доли этих людей. То, что мы имеем сейчас, – это результаты тех процессов, которые происходили в течение 30 лет: начали открываться храмы, появились разные церковные институты (воскресные школы, православные школы, православные университеты), люди пришли в Церковь, стали родителями. Сейчас выросло новое поколение людей, которое имело немало возможностей приобщиться к церковной жизни. Как будут восприняты эти результаты учеными и экспертами, – это вопрос: для кого-то этот рост покажется большим успехом, для кого-то – наоборот. Имеет смысл обсуждать промежуточные итоги последних 30 лет, но пока я не видел серьезных обсуждений, кроме попытки сказать, что раньше все было очень хорошо, а теперь стало очень плохо. На самом деле, если задуматься, от какой точки мы начинаем считать динамику религиозности, то, вообще-то, не было ничего «хорошо». Нельзя сказать, что в 1990-е или в 2000-е годы доля людей, которые считались практикующими верующими, составляла хотя бы 30%, – этого не было. С точки зрения этого показателя («практикующие верующие»), мы имеем сейчас не сокращение, а прирост. Если вы посмотрите на молодые возрастные группы, то и там есть увеличение доли практикующих верующих – хотя менее интенсивное, чем в старших возрастных группах. Кроме того, можно посмотреть на долю тех, кто регулярно ходит в храм, и тех, кто отвечает, что никогда не ходит в церковь. За последние 20 лет доля тех (в том числе, среди молодых), кто никогда в церкви не был, упала вдвое. Это значит, что в конце 1990-х или начале 2000-х годов мы имели, условно говоря, 40% молодых людей, которые отвечали «никогда», а теперь имеем всего 20%. Сейчас происходит переход от экстенсивного к интенсивному, более качественному измерению религиозности.Раньше был важен масштаб, доминировал количественный подход: сколько православных в 1990-е годы, сколько в начале 2000-х гг. В 1991 г. принадлежность к Православию подтверждали 30%, а к концу 1990-х – началу 2000-х гг. вдвое больше. Казалось бы, из этих данных напрашивается вывод про религиозное возрождение. На самом деле это не всегда показатель религиозного возрождения. Внутри этих 60% или 80% люди очень разные по взглядам, практикам, воспитанию, составу и традициям своих семей. Для исследования и описания ситуации нужен дифференцированный подход, потом что за прошедшие десятилетия произошла дифференциация разных групп верующих. Выросла группа тех, кто является практикующими верующими, – это молодые православные христиане. Они включены в приходскую жизнь, в социальную работу, в различные медийные проекты. Появляются молодые блогеры, которые говорят о христианстве, их доля выросла. За счет чего она выросла? Можно предположить, что это подросшие дети тех родителей, которые когда-то пришли в Церковь и стали прихожанами – включились в воскресные школы, которых в стране сегодня 6–7 тысяч, в приходское общение, отдали детей в православные школы или классы, в православные высшие учебные заведения. Мы также имеем некую долю людей, которые были воспитаны в семьях, идентифицирующих себя с Православием, но сейчас отвечают, что они неверующие. Если обобщить, то сейчас пятая часть от молодежи, идентифицирующей себя с Православием, – это практикующие верующие, молодые прихожане. Еще одна пятая часть – это молодежь, которая скажет, что она не имеет отношения к Церкви. Вместе они дают уже 40%. Остается еще 60% так называемой православной молодежи, и внутри этих 60% тоже можно выделить несколько подгрупп. Часть – это молодежь, выросшая в семьях, которые хотя бы несколько раз в год приходят в храм – в основном в большие церковные праздники. Эта доля составляет примерно треть от идентифицирующих себя с Православием. За последнее время доля тех, кто стал периодически ходить в храм, выросла за счет того, что людей, которые никогда в церковь не ходили, стало вдвое меньше. Люди из этой группы не вовлечены в приходскую жизнь, но идентифицируют себя с Православием и на вопросы, касающиеся поста или празднования Пасхи, будут отвечать: «Да, конечно». И еще есть примерно четверть людей, которых некоторые называют «захожанами», но все же эти люди себя от Церкви не отделяют: они приходят в храмы, ставят свечки, участвуют в каких-то праздниках, но делают это редко. Таким образом, внутри большой группы, относящихся себя к Православию, за эти 30 лет возрождения церковной жизни в России произошла определенная дифференциация, и церковными считают себя люди с разным пониманием церковности. Это довольно интересное явление, и его стоит обсуждать, потому что внутри большой группы из-за этого разного самоопределения возникают определенные трения: одни «церковные» люди выражают взгляды, которые не соотносятся со взглядами групп других «церковных» людей по поводу важных вопросов церковной и общественной жизни. В 2016 году ваша лаборатория «Социология религии» выпустила сборник статей с интригующим названием «Невидимая Церковь». Чему посвящен этот сборник и для кого жизнь Церкви остается невидимой? Невидимая Церковь – это жизнь церковных приходов, жизнь семей внутри церковных общин. Эта жизнь оказывается невидимой для социологов, ограничивающихся формальными исследовательскими инструментами и методами – количественными опросами населения. Кроме того, средние социологические опросы, как правило, учитывают лишь так называемую публичную реальность, мало кто занимается изучением частных религиозных практик и приходской жизни. Например, у молодых людей, имеющих опыт общения со священником, и у тех, кто никогда его не встречал, будет совершенно разная реакция на образ священника в связи с той или иной публичной повесткой. Но есть скрытая от широкой публики жизнь Церкви, которая действительно помогает понять, как устроена церковная приходская жизнь, что такое частный опыт религиозности, которым живут воцерковленные люди. Все статьи, которые вошли в книгу «Невидимая Церковь», объединяет общий подход к тому, как наша лаборатория изучает религиозную и церковную жизнь. Мы стараемся посмотреть, что происходит на приходском уровне, который часто недоступен не только простым обывателям, находящимся вне Церкви, но даже ученым. Для нас странно, когда профессиональный социолог, занимающийся, например, темой семьи, не включает фактор религиозности в модель объяснения рождаемости. Нередко ученые просто незнакомы с тем, что происходит за этой поверхностью религиозности, не понимают, какие факторы нужно включить в модель, какие переменные имеют значение и позволят дать данным совсем иное объяснение. Эта проблема сейчас касается в России не только социологии религии, но социальных наук в целом. Наша лаборатория старается учитывать эти переменные в исследованиях, поэтому мы получаем гораздо более интересные результаты, чем те исследователи, которые эти подходы не применяют. Уже около десяти лет мы изучаем, как устроено на приходах общение, формы социальной работы, образовательные проекты, выясняем, почему на каких-то приходах не удается создать общину, что помогает создать «живой приход» – тот, который не закрыт для людей из внешнего мира. Описать социологическим языком это явление – довольно непростая задача, которая отличается от той, когда мы изучаем поверхностный слой публичной религии. Методология опросов по определению религиозности была придумана для того, чтобы опрашивать людей по политическим вопросам и прогнозировать те или иные исходы, связанные с выборами. А здесь мы имеем дело с совершенно другой сферой жизни, с другими практиками людей, поэтому эти исследования предполагают более сложные методы отбора респондентов, сложные методы доступа. Для своих исследований, сбора и анализа данных мы используем, в частности, методы сетевого анализа, исследуем социальную сеть прихода. Поясню, о чем идет речь. На приходе мы видим людей, которые формально могут быть носителями разных признаков религиозности, но при этом приход существует как нечто целое и выстраивает продуктивную социальную жизнь (семейные клубы, детские и молодежные лагеря и т. д.), в которую органично включаются новые прихожане. Одна из наших задач – выяснить, как этот приход собрался в такую плотную и живую общину, за счет каких связей (инициативность духовенства, родство, дружба, восприемничество и т. д.), почему он не распадается, что удерживает целостность прихода? Например, наш Университет тоже является результатом изначального приходского соработничества. https://pstgu.ru/news/main/ivan_pavlyutkin_my_imeem_seychas_ne_sokrashchenie_urovnya_religioznosti_a_differentsiatsiyu_raznykh_/?fbclid=IwAR1rF_ufJDHZHc645mDyWfS9v6D8Sn3egh4TsNiN89UYxfCcOyAdypFKVJ0
  7. 01.02.2021 00:01 Рубрика: Общество Процент веры 1 февраля - день интронизации Патриарха: Церковь в зеркале опросов Текст: Елена Яковлева Российская газета - Федеральный выпуск № 19(8370) Первое февраля - день интронизации Патриарха Кирилла. О том, что значат сегодня Церковь и Патриарх в жизни общества, как они выглядят в зеркале опросов, наш разговор с главой ВЦИОМ, социологом Валерием Федоровым. И Патриарх Кирилл, и Церковь остаются лидерами рейтингов доверия к общественным институтам. Фото: Григорий Сысоев / ИТАР-ТАСС Церковь в России уже лет 30 как легализовалась, возвратилась в жизнь общества. Социологические замеры показывают, что начиная с конца 90-х Церковь стала одним из самых авторитетных институтов. Как бы вы определили место Церкви сегодня? Валерий Федоров: Ситуация не изменилась. Русская православная церковь продолжает пользоваться высоким доверием и наряду с президентом и армией остается лидером рейтингов доверия к государственным и общественным институтам. Все другие институты, особенно связанные с политикой, располагаются сильно ниже. Как это объяснить? Валерий Федоров: Высокий авторитет набирался в два этапа. Первый этап - восстановительного роста - стартовал в конце 80-х годов, начиная с празднования 1000-летия Крещения Руси, и длился до середины 90-х годов. По сути произошла легализация Церкви, были признаны государственные ошибки и даже преступления по отношению к Церкви в атеистическое время, началась церковная реституция, ушли неформальные запреты на крещение, венчание, отпевание, началось массовое празднование Пасхи, Рождества и других церковных праздников. Стали восстанавливаться храмы. Эта волна перемен, движение к большей свободе, демократии, рынку было в то же время и движением к вере, религии, но это первый этап - восстановительный рост. Патриарх Кирилл об Александре Невском: Защищая Родину, он защищал веру Второй этап набора высокого авторитета Церкви начался примерно с середины 90-х годов и длился до середины 10-х годов. В эти годы, переживая кризис идентификации, мы начали искать себя - кто же мы? Оказалось, что мы не можем просто взять и стать одной из стран Запада, мало отличающейся от других. И нас такими не видят, да и нам самим такими быть не хочется. Это по большому счету была реакция на провал движения на Запад. Мы пробовали, пытались, у нас не получилось, мы оттолкнулись и пошли в другую сторону. Стали популярны идеи восстановления державности, укрепления суверенитета, импортозамещения, более жесткой и независимой политики по отношению к другим странам. В такой ситуации Русская православная церковь стала рассматриваться как элемент нашей идентичности, особости, непохожести на других. И в этот период произошло очень сильное сближение Церкви с государством. Клир во многом солидаризировался с этой линией, и это тоже сработало в плюс авторитету Церкви. Она стала восприниматься еще и как патриотический институт. Когда 70 процентов россиян говорят, что они православные, по-вашему, это и патриотическая идентификация? Валерий Федоров: Конечно. Мне кажется, что наша Церковь национальная. А я как церковный человек думаю, что Вселенская. Ну и по опыту известно, что в Русскую церковь за границей иностранцу войти куда легче, чем в другие православные церкви. Валерий Федоров: Может быть, вы и правы, и изнутри такие вещи виднее. Но есть вот этот разрыв - православными себя называют более 70 процентов граждан, а воцерковленными - 8. И он всего скорее указывает на то, что люди ищут в Церкви не столько религиозной жизни, сколько патриотической идентификации. Кроме тех, кто, не ограничиваясь одним крещением и постановкой свечек перед иконами, живет глубокой церковной жизнью, в храмах немало "захожан", для которых православие - важная, но оболочка. Духовный аспект нашего национального единства. Митрополит Вениамин напомнил молодежи об уроках истории Это очень долго привлекало людей к Церкви, и в этом, может быть, был главный секрет взрывного роста популярности православной идентификации. Было такое ощущение, что все, кто вчера называл себя атеистами, назвались православными. И более глубокое исследование такой православности неожиданно выявляло, что ее носители не верят в загробную жизнь, не читают православных книг, не причастны к таинствам церкви. Но кроме патриотической идентификации важна же еще и культурная. Скажем, в той же Польше, считающейся глубоко религиозной страной, далеко не все исповедуются и причащаются. Идти церковным путем не просто, это "тесный путь". А вот высокое культурное присоединение к религии (к католичеству или православию) очень значимо. Знаменитый религиозный ренессанс 70-х годов, о котором снял документальный сериал Александр Архангельский, как раз являл такое сочетание духовной, культурной и человеческой высоты. Валерий Федоров: Да, но ренессанс 70-х годов шел против течения. В остававшемся официально атеистичном государстве это все не приветствовалось. Но люди, искавшие какого-то более глубокого смысла и другого пути, преодолевали сопротивление. Для многих закрывались из-за этого жизненные пути. И поэтому на этот путь вступали люди сильные, ищущие, готовые на какие-то жертвы. А в 90-е годы сопротивление исчезло, и, наоборот, на протяжении четверти века было сложнее отвечать, что ты не православный. Но еще раз повторю - при таком обилии православной идентификации количество выросло, а качество и глубина веры упали. Православными себя называют более 70 процентов граждан, а воцерковленными - 8. И он всего скорее указывает на то, что люди ищут в Церкви не столько религиозной жизни, сколько патриотической идентификации Сегодня же заметно, что пик доверия к церковным институтам, как и пик внимания к ним, все-таки пройден. Обвала и падения нет, но некоторое снижение внимания и интереса мы фиксируем. С чем это связано? Валерий Федоров: Со скандалами и конфликтами. Как, например, вокруг строительства храма в Екатеринбурге, вокруг высказываний отдельных священников, вокруг каких-то законодательных инициатив. Похоже, что Церковь утратила положение "над схваткой" и вместо роли морального авторитета, с которым все соглашаются, стала одной из сторон конфликта. А конфликты по всем бьют, в том числе и по Церкви. Эти конфликты происходят в больших городах - многонаселенных, разнообразных, высокомодернизированных, столичных - Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург. Какой вам, как внешнему наблюдателю, видится фигура Патриарха? Валерий Федоров: Сразу после интронизации Патриарх Кирилл заявил себя как очень активный деятель. Я бы сказал, как церковный политик. Общественные темы были ему очень близки, он считал, что Церковь должна активно участвовать в общественной жизни.Его активность и проповедническая деятельность сразу понравились самым широком кругам населения. Он, конечно, сломал светский имидж Церкви как места, куда ходят только бабушки, думающие скорее о жизни вечной, чем нашей сегодняшней. Это был большой плюс в общественном мнении о нем. И рейтинг Патриарха был в начале его деятельности очень высоким. Святой Иоанн Кронштадтский: когда и зачем молятся праведнику А дальше, начиная с конца 2011 - начала 2012 года, во времена достаточно глубокого раскола накануне президентских выборов Патриарх занял очень твердую позицию, не понравившуюся какой-то части креативного класса, представителей массмедиа, деятелей культуры. Значительная часть тех, кто ассоциировал себя с движением на Запад и современным западным образом жизни, перестала ассоциировать себя с Церковью как наследницей того самого религиозного ренессанса 70-х и разошлась с нею. Ну и поскольку Патриарх был объективно очень сильной и авторитетной фигурой, к которому многие прислушивались, естественно, последовали атаки на него. На самом деле это во многом были атаки на режим, и в конце концов атаки на Путина. В последнее время, на мой взгляд, Патриарх стал менее активен в публичном пространстве, мне кажется, что фигура Патриарха ушла "из фокуса" актуального интереса. Я, кстати, думаю, что за этим, может быть, и его сознательное решение или поменявшаяся картина информационной политики Церкви или государства. Но еще раз повторю, в начале своего патриаршества Патриарх Кирилл был "сверхновой" звездой на нашей публичной сцене, столь быстро набранная высота не могла не пойти в обратную сторону и не обернуться критикой, в том числе иногда и не пойми за что. Но Церковь вообще-то обречена на несовпадение с логиками "мира сего". Это, что называется, вписано в паспорт при ее рождении. Валерий Федоров: А я бы обратил внимание на смену поколений. Сегодня у молодых людей другие кумиры - от Греты Тунберг до Моргенштерна, - и Церковь многим из них кажется чем-то архаичным, несовременным, непонятным. Опросы показывают резкое снижение у молодежи религиозности. Комментарий У поколения 30+ растет интерес к вере Владимир Легойда, председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ: Не могу согласиться с тем, что "фигура Патриарха ушла из фокуса актуального интереса". Объективный анализ медиаполя показывает, что, несмотря на коронавирусные обстоятельства, церковная повестка продолжает оставаться одной из главных в публичном пространстве. И медийный интерес сконцентрирован, прежде всего, на предстоятеле Русской православной церкви. Лишь два медийных повода прошедшего года: патриаршая инициатива включения упоминания Бога в Конституции Российской Федерации и служение Церкви в условиях коронавирусной инфекции на Пасху, Рождество, Богоявление, как показывают цифры, обсуждались самым широким образом, и предстоятель Русской церкви был в центре этой дискуссии. Есть ли Бог в "Солярисе" и "Андрее Рублеве"? Кажется ли Церковь "архаичным институтом" для молодого поколения? Естественно, что молодежь чаще всего интересуется чем-то модным, прогрессивным, быстро текущим. Я готов поверить, что сейчас среди части молодого поколения Грета Тунберг (про нее, правда, что-то давно ничего не слышно) и Моргенштерн более популярны, чем поиски богословской истины. Но люди, которые сейчас слушают Моргенштерна, будучи в возрасте 16 лет, в 36, 46, а тем более в 76 будут искать новые смыслы. Тех, кто будет всю жизнь рассматривать его как предмет поклонения или нравственный ориентир, мало или нет совсем. А вот уверовать во Христа и оставаться верующим до смерти - это норма. Поэтому я бы не стал сравнивать скоромимоходящий интерес к каким-то новым веяниям с мировоззренческим выбором человека и делать из этого выводы. Кроме того, сейчас мы констатируем растущий интерес к вере в поколении 30+, который качественно отличается от "моды на веру", бывшую реальностью в 1990-е годы. https://rg.ru/2021/02/01/chto-znachat-segodnia-cerkov-i-patriarh-v-zhizni-obshchestva.html?fbclid=IwAR1J1G_MnS_KKzeOGMzpcAZ5kll4m68MYlrtcRtCjpJO159HvUhNRoGFFjU
  8. 02.02.2021 16:50:00 Заповеди протеста Рядовое духовенство чувствует запрос на перемены в обществе Роман Лункин Об авторе: Роман Николаевич Лункин – доктор политических наук, заместитель директора Института Европы РАН. Тэги: навальный, протест, несогласные, церковь, пропаганда, перемены Христиане встают на защиту демократических ценностей не менее, а в чем-то и более смело, чем общество в целом. Фото Reuters Вслед за официальными лицами государства председатель Отдела внешних церковных связей РПЦ митрополит Иларион (Алфеев) заявил о недопустимости вовлечения подростков в акции протеста. Вместе с тем иерарх отметил наличие социальных проблем и коррупции в органах власти. Осуждает ли церковь протест или просто заботится о детях? В нынешней политической ситуации позиция клириков не так проста, как кажется. Многообразие российского общества, как в зеркале, отражается в церковной среде. Политическая турбулентность не только выявила способность отдельных христианских деятелей говорить свободно и открыто, но и показала, что религиозный мир встает на защиту демократических ценностей не менее, а в чем-то и более смело, чем общество в целом. Наиболее ярко и масштабно на протесты, идущие в стране, отреагировали православные и протестанты как два самых массовых христианских направления России. Перед глазами у россиян есть примеры нескольких типов протеста, которые приводили к революциям (как в Украине и Киргизии, Грузии, Армении), и один случай, когда выступления против власти были в той или иной форме подавлены (Белоруссия). Всегда хорошо, когда есть с чем сравнить и на что опереться. Во всех политических переменах на постсоветском пространстве духовенство и миряне принимали активное участие именно под религиозными лозунгами. Ни клановая борьба, характерная для Центральной Азии, ни идеологический раскол в украинском обществе не имеют аналогов в России. Господство одной православной конфессии с сильными группами инославных (протестантов и католиков) роднит нашу страну с Белоруссией, где, правда, католицизм более влиятелен, чем в России. Сходство ситуаций состоит в том, что в российской церковной среде политические роли религиозных деятелей распределены так же, как в Белоруссии. В ходе протеста и его мягкого или жесткого купирования со стороны силовых структур включается механизм, который можно назвать «революцией милосердия». Тогда духовенство не может не говорить о сострадании, а любое заявление о милосердии оборачивается против действующей власти и дискредитирует ее. Различие ситуаций в двух странах – в более рафинированном политическом сознании российских церковных деятелей и в резком контрасте их позиции с официальной пропагандой. Откровением стало выступление протоиерея Максима Козлова, главы Учебного комитета РПЦ (важно, что он не просто священник, а один из высших функционеров патриархии), на телеканале «Спас» 27 января с критикой политической ситуации в стране на фоне несанкционированных акций. Козлов подчеркнул, что российское общество отнюдь не монолитно, как думает власть, что всем надоели старые лидеры думских партий, что люди пережили момент эйфории после возвращения Крыма, но такого ощущения «большой правды» уже нет. По его словам, у молодежи нет никакого проекта будущего, официальные массмедиа ничему не учат, молодые люди, подростки думают: «И что, все будет так же до 2036 года – ни туда, ни сюда?» Священнослужитель ясно выразил христианскую точку зрения: Церковь, состоящая из общин активных граждан, открыта для представителей всех политических сил и никого не отвергнет. Патриарх Кирилл последний раз говорил об этом в начале 2012 года в большом рождественском интервью, еще до танцев Pussy Riot в храме Христа Спасителя, после которых патриархия явно противопоставила себя демократическому протесту. После 2014 года эта ситуация стала постепенно меняться: РПЦ не участвовала в пропагандистских шоу об Украине, в 2019 году около 200 священников выступили с открытым письмом с требованием справедливости к фигурантам «московского дела» (участникам протестов после выборов в Мосгордуму), в 2020 году несколько тысяч христиан разных конфессий подписали письмо солидарности с белорусским обществом, где лидер, использующий жестокие методы, был назван «царем Иродом». Без этих этапов поиска «большой правды» нынешняя ситуация была бы непонятна и неожиданна. Люди с демократическими взглядами в РПЦ проявляют себя достаточно разноообразной информационной кампанией. На фоне протестов появились характерные дискуссии, говорящие о поляризации общества. Либеральный богослов Андрей Шишков вступил в спор со священником Георгием Кочетковым, духовником многотысячного Преображенского братства, осудив его за высказывание о том, что христианин может бороться со злом не только в виде несанкционированных митингов. Сам Шишков сравнил Кочеткова с архимандритом Саввой Мажуко, популярным проповедником из Гродно, которого осуждали за «поддержку белорусского ОМОНа» (в реальности Мажуко говорил, что и силовики, и протестующие – это чьи-то дети, и их не надо бить). Целый ряд представителей духовенства выразили солидарность не лидерам, а самому духу протеста. К примеру, священник Воскресенского собора Твери Георгий Белодуров в социальных сетях отметил, что «Навальный отвратителен», но ему, священнику, «противна власть, уничтожившая гражданские свободы в стране». В этом же ключе выступили имеющие большое влияние в христианской среде литературовед Иван Есаулов, историк Феликс Разумовский (по его словам, «Смута – хроническая болезнь русского мира»). Иеромонах Феодорит Сеньчуков задал вопрос по поводу лидера протеста – «Азеф или Гапон?» Как давний критик карантинной политики властей, Сеньчуков внезапно поддержал писателя Захара Прилепина, который заметил, что те, кто требовал закрыть храмы из-за пандемии, сейчас массово вышли без масок на улицы. Иеромонах Дмитрий (Першин) также активно писал в защиту избитых на акциях людей, отметив, что в России «не сработал белорусский сценарий силового хамства». Он был отправлен служить в 2020 году из Москвы в Казахстан, скорее всего за слишком активную и эмоциональную поддержку осужденных по «московскому делу» и других диссидентов (он присутствовал на судебных процессах). Вместе с тем настоятель церкви Святой Троицы в Хохлах протоиерей Алексий Уминский, также поддерживавший в суде своих прихожан – участников несанкционированных акций и подписавший ряд политических обращений (к народу Белоруссии, например), никак не пострадал. Стоит отметить неочевидный для большинства интеллигенции и массмедиа тезис, что политических репрессий в РПЦ нет. Оказалось, что сотни священников, критикующих власть, ничем не рискуют, а митрополит Иларион (Алфеев) еще в 2019 году заявил, что духовенство имеет право на политические высказывания. Ярким примером, показывающим тренд политического поведения клириков, служит активность протоиерея Андрея Винарского, главы епархиального суда Биробиджанской епархии РПЦ и блогера (ведет стримы в Instagram). Начиная с 2020 года Винарский пикетирует суды и отделения полиции, выходит на улицы Хабаровска, отслеживает, кого из задержанных и куда повезли, морально их поддерживает. Открытых и прямых политических призывов священнослужитель не делает, но его уже 10 раз штрафовали за участие в несанкционированных акциях, а сам он ходит в шапке с надписью «ЯМы Сергей Фургал». Реакция консервативной части православной общественности представлена публикациями на портале «Русская народная линия», но и здесь авторы критикуют как сам протест, «инспирированный Западом и либералами», так и российскую власть. Примечательно, что на фоне многообразия мнений духовенства об откровенной поддержке властей говорил совсем не священнослужитель, а официальный публицист патриархии мирянин Сергей Худиев. Он в своих статьях наиболее близок к государственной пропагандистской трактовке протестов и облика их лидеров. Молчание патриарха Кирилла (его стали называть в социальных сетях «дедушка из Переделкина») предоставило поле для политического самоопределения духовенства. Не менее бурно, чем у православных верующих, политическое оживление в протестантской среде. Отличие в том, что евангелические лидеры более четко разделились на либералов и лоялистов. Критическую позицию по отношению к власти транслируют пастор-пятидесятник из Кемерова Андрей Матюжов (его штрафовали за призывы выходить на улицу в поддержку Фургала и за проповедь, где он обвинял власть в коррупции), баптистский пастор Юрий Сипко (он любит меткое и острое слово: «Очевидно, дело нечистое. Если бы чисто было, то таким дворцом стали бы гордиться. Как Навуходоносор гордился»), пастор-пятидесятник из Екатеринбурга Виктор Судаков. Пастор-пятидесятник и блогер из Калуги Альберт Раткин брал интервью у политолога Валерия Соловья и члена Правозащитного совета Петербурга Григория Михнова-Войтенко, участника протестов. Сын пастора Раткина Давид был осужден на 10 суток за участие в калужских акциях протеста в январе. Баптистский пастор из Тамбова Сергей Степанов стал одним из авторов обращения к властям в защиту политзаключенных. К Степанову, как и к Матюжову в Кемерове, приходили сотрудники полиции, предупреждая об уголовной ответственности за участие в акциях. Лояльную позицию представляют пастор Константин Субботин, настоятель прихода Евангелическо-лютеранской церкви Ингрии в Чебоксарах. В социальных сетях он отметил, что церковь намного более революционна в своей проповеди Евангелия, ее «молчание подобно крику». Пастор-пятидесятник из Ярославля Андрей Дириенко, лидер многотысячной Церкви Божией и один из руководителей крупного пятидесятнического союза, опроверг свое участие в организации протестов и обозначил цель своей общины как «молитву за власть, чтобы проводить жизнь тихую и безмятежную». Тенденция последних лет показывает, что протестанты – в особенности их официальные структуры – оказались намного более лояльными по отношению к власти, чем православные клирики. Это проявилось и в поддержке евангелистами «крымской весны», и в осуждении евромайдана, что не звучало в официальной риторике РПЦ. Причины политического пробуждения религиозного сообщества отчасти вызваны тем, что произошел поколенческий сдвиг, появились молодые священники и прихожане со своими интересами и надеждами. Общинная жизнь предполагает активную гражданскую позицию и опору на демократические правила устройства прихода и общества в целом - независимо от того, что думает на этот счет руководство. От этого зависит успех миссии, ведь верующие не могут жить без своего «проекта будущего». https://www.ng.ru/facts/2021-02-02/9_501_protest.html?fbclid=IwAR05z-bH4i2I05dAJwi-w7jLnT_FVrI3w6pW3zsBGs13sIB_wKov532d2dU
  9. «Не вижу у России какой-то современной и увлекательной идеи. Но, может, это и хорошо» В серии «Большое интервью» — писатель, богослов и философ Андрей Кураев Дмитрий Зуев 2758 На фото: религиозный философ Андрей Кураев (Фото: Павел Смертин/ТАСС) Материал комментируют: Андрей Кураев Автор множества книг и религиозный философ Андрей Кураев рассказал «Свободной Прессе» об отношении к протесту, Навальном, привлекательности культуры и о том, почему написал труд о Гарри Поттере «СП»: — Начнем с актуального. Какое производят впечатление последние события, происходящие с Алексеем Навальным? Его прилет, задержание? — Безусловно, что со стороны Алексея это поступок. Он знал, чем рискует и на что идет. Поэтому независимо ото всего остального по-человечески это достойно уважения. «СП»: — Навальный на вас производит впечатление убежденного человека? — Я полагаю, что он и как человек и как политик растет и меняется. Поэтому свои былые впечатления я считаю обнуленными. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ ВМФ России: «Варан» всех потопитКакие проекты способны опустошить военный бюджет «СП»: — Перейдем к философии. В постмодерне, который царит до сих пор, приято считать, что все культуры равны. Есть племя, в котором можно убить копьем человека и съесть его сердце. А есть европейская цивилизация. И они равны. Нельзя считать, что одна культура отсталая, традиционная, а другая — более развитая. Вам близок этот взгляд на вещи? — Мне этот взгляд не близок. И, в частности, потому, что сами адепты этого взгляда не всецело его же и придерживаются. Если вы проповедуете тотальную толерантность, то вы должны толерантно относиться к чужой нетолерантности. Тогда признайте, скажем, что христиане имеют право считать некоторые ваши модные забавы грехом. Но в западном мире есть масса случаев «обратной дискриминации». То есть людей, которые высказывают традиционные для христианского общества убеждения, начинают ограничивать в правах, увольнять, а иногда и просто арестовывать. А еще есть такая базовая и весьма традиционная человеческая культура как культура ксенофобии. Это заложено в человека: боязнь чужаков, стремление защитить свое жилище, свое потомство, свою среду обитания и свою территорию. Почему этот естественный и базовый животный инстинкт, в человеческом мире породивший множество культурных феноменов и со знаком плюс и совсем наоборот, надо нетолерантно клеймить? И ладно бы это делали христиане, которые верят в над-природность и сверх-животность человека, которые призывают жить не по «законам естества», а «по благодати». Но ведь ксенофобию осуждают прежде всего либеральные атеисты-дарвинисты… Кроме того, есть простая шкала ценностей, которая прекрасно выражена в словах Солженицына: «Волкодав — прав. Людоед — нет». Поэтому если некая культура дает все права и полномочия людоедам, воспевает их подвиги, то я имею право сказать, что эта культура находится на крайне низком уровне нравственного развития. Даже если у нее есть передовые реактивные и ракетные технологии, как это было с одним известным центрально-европейским режимом середины XX века. «СП»: — Как-то вам задали вопрос о том, хорошо ли, что во время Чемпионата мира по футболу 2018 года многие девушки буквально вешались на иностранцев. А вы ответили, что это не имеет никакого значения, так как важна сама культура. Важно быть сильнее культурно. Привели в пример Нину, просветительницу Грузии. В философии это называют эманации. Передача энергии от более высокого уровня бытия к низшему. Какое место в мировой культурной системе мы занимаем сегодня? — Вполне очевидно, что период пассионарности если у нас и был, то он остался где-то далеко позади. Простите за такой гумилевский жаргон. Мы это видим прежде всего на примере направления миграционных потоков. Мы это видим по языку — заимствования языковые откуда идут? Из русского языка в другие языки или наоборот? Мы это видим и по тому, какая судьба складывается у семей русских эмигрантов в других странах. Они довольно быстро теряют свою идентичность, в том числе языковую, уже в третьем поколении. Для внуков языковая и национальная русская идентичность их дедов почти всегда потеряна. Другие диаспоры показывают большую верность своим традициям. Сильный и здоровый может быть открыт и оптимистичен, он умеет перестраивать в себя и под себя всё встреченное. А больным и пожилым все же лучше соблюдать диету. «Русский мир», как и «мир православия», вовсе не блещет здоровьем. Поэтому толерантно было бы этим старичкам выделить отдельную палату и создать условия для того, чтобы в разнообразной и пестрой радуге мировых культур подольше сохранялся бы и этот своеобразный стиль жизни. Вот только если бы ядерные игрушки от этой палаты убрать подальше… И еще один важный вопрос: а что в нашем натужном противостоянии с западом может быть нашим «козырем»? Что может «дать миру» именно русская культура? Причем «дать миру» не в смысле тихо положить под новогоднюю елку или в библиотеку, а в смысле вознесения боевого знамени, вокруг которого соберутся разноязыкие и разноверные соратники и партизаны. Какой конкретный «козырь» ни назови — тут же можно указать на другие культуры, где эта самая козырная черта акцентирована еще более ярко. Сегодня госпропаганда главным «козырем» делает «а мы против гейропства». Так в каком-нибудь Пакистане за это вообще казнят. Разве это делает Пакистан культурным и моральным мировым лидером? Не вижу я у России какой-то современной и увлекательной идеи, проекта. Но может быть, это и хорошо. Давайте поживем без мессианства. «СП»: — Вопрос о вашей работе «„Гарри Поттер“: попытка не испугаться». Для меня эта книга была не о персонаже, это была апология современного мифотворчества, апология массовой культуры. Можно трактовать ее так? — Нет, это не так. Там главный вопрос об отношении церкви с внешней культурой. Культурой античной, культурой языческой, культурой народного творчества, фольклором и так далее. Это главная тема. А сказка про Игоря Горшкова не более чем повод. Потому что если бы я озаглавил свою работу «Вергилий и святые отцы церкви» — а это классическая тема для исследований, кстати говоря, — то это вряд ли кого-то заинтересовало бы. Мало кто знает, что знаменитый трактат святого Амвросия Медиоланского об обязанностях священнослужителей — это, в общем, пересказ трактата Цицерона об обязанностях просто чиновников, клерков. Клерк и клирик — это одно и то же слово, конечно. А Гарри Поттер — это был всем понятный повод всерьез поговорить о кросс-культурных связях. Или — о взаимодействиях разных субкультур в одном обществе. И даже в одной семье, где родители понудили себя к воцерковлению и экспериментируют в православной субкультуре, а их дети — в подростковой. «СП»: — Как вы относитесь к массовой культуре как к явлению? Можно сказать, что наметился кризис массовой культуры? Если сравнивать с тем, что было 30−40 лет назад? — Вы пробуете со мной говорить на языке Советского Союза. На таком языке говорила советская пропаганда о буржуазной западной культуре. Это уже, наверное, устарело. В вашем списке феноменов и средств «массовой культуры» оказался полностью отсутствующим интернет. «СП»: — Интернет — это только способ распространения информации. — Отнюдь нет. Интернет радикально меняет социальные отношения, потому что дает право авторства, живой онлайн-реакции. Это радикально меняет ситуацию. «СП»: — В лучшую сторону или в худшую? — Как всегда, в разные стороны. «СП»: — Вы сказали о советской пропаганде. Вы по образованию философ. В Советском Союзе философия (в ее мировом понимании) была фактически под запретом. Был марксизм-ленинизм и были какие-то отдельные анклавы, в которых творили Лотман, Коган, Каган. В каком состоянии российская философия сегодня? Удалось ей встроиться в мировой контекст? — Есть добротное качественное изучение современных движений западной мысли. Есть добротные культурологического и исторические изыскания. Это было и в СССР. Есть ли какие-то творческие самостоятельные имена, создающие самостоятельные концепции? Не знаю… Просто все внимание моей жизни было направлено на изучение культуры, гораздо более чуждой советским людям, чем современная западная философия — на изучение мира православия. И пока я ставил этот натурный эксперимент на самом себе, многое современное прошло мимо меня. «СП»: — Сергей Георгиевич Кара-Мурза говорит о том, что современный человек утратил неявное знание. Что идет на смену неявному знанию? Есть закон государства, а вопросы совести и морали задвинуты. Но когда нарушается закон, подстраховки нет, не к чему апеллировать. Возвращать нравственность опасно потому, что «а судьи кто?». Какова будет новая мораль? И может ли она существовать отдельно от традиции? — В европейской культуре есть очень разные традиции. Традиция масонского вольнодумства разве не имеет права так называться? Традиция русского самоедства разве не есть традиция? Она же берет исток аж от князя Андрея Курбского… А еще есть постмодернистские спекуляции на традиции. Когда за традицию выдается нечто сиюминутное. Типичный пример: есть у апостола Павла перечень смертных грехов. И где-то на третьем месте в этом списке стоят мужеложники. А в этот список входят и гораздо более знакомые нам пьяницы, лихоимцы (банкиры, взяточники, бесчестные торговцы) воры, прелюбодеи, и некие «злоречивые» (истерика Соловьева по поводу ареста Навального, кажется, вполне подходит под эту квалификацию). Но из этого списка защитники «традиции» выдергивают именно этот любимый грех и тыкают в него пальцем. Это именно постмодернистская утилизация материала, который есть в традиции. Наши родные коррупционеры и взяточники — это не лихоимцы и не воры? Наши чиновники, генералы, министры дружными шеренгами в Царствие Божие идут? Но где же их громкое обличение церковными риторами? Это я к тому, что традиции часто беззащитны перед их живыми юзерами, то есть пользователями. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ Митинги за Навального: «Будут сидеть всю жизнь без ноги или без руки, или без почки»Возможные последствия выходных и шесть претензий к российской власти от Сергея Маркова Отсюда и вопрос: что считать традицией? Для одних традиция — это расширение власти своей корпорации. А у других традиция — это защищать маленьких людей от больших. Неужто в христианском мире нет традиции защиты беженцев? Не в эти ли рождественские дни мы вспоминаем, что мигрантами были Иисус и его семья? Политическими мигрантами. Им пришлось убегать из родной Иудеи в далекий Египет от царя Ирода. Вот у меня сейчас на столе лежит книжка Татьяны Горичевой. У нее тема нескольких последних лет — права животных. Лично я не скорблю при виде гусей, откармливаемых для фуагра. И в этом откорме нет нарушения закона. Но если кто-то по своей совести вступается за этих птиц — разве это не совестное движение? И разве оно чуждо христианской традиции? И, видя это, я никак не могу сказать, что этика уходит из современного мира. Если кто-то хочет морализировать вопрос об отношениях человека с животными, домашними и дикими, скажу ли я, что это падение нравственности? Нет. Поэтому не стоит послабления в сексуальной дисциплине отождествлять с торжеством бессовестности. «СП»: — Мы потеряли умение транслировать настоящие ценности вне религии, но и вне пропагандистских лозунгов? Молодое поколение вообще как должно понимать, что такое хорошо и что такое плохо? — То, что произошло с религией в XX веке, и то, что продолжает происходить сейчас, это всего лишь следствие глобальных общекультурных процессов. Первое — это, конечно, урбанизация. Когда люди уезжают из больших семей-общин и обретают анонимность в больших городах. Отсюда, с одной стороны, всплеск хулиганства, матерщины, знакомой еще по предреволюционным годам в крупных промышленных центрах Российской Империи и потом на советских «стройках пятилеток». Это касается и поведения современной мусульманской молодежи, которая спускается из своих горных аулов в города. Они выходят из-под контроля общины, а внутреннего морального регулятора как-то особо у них не выработалось. Ну и в самом деле традиционная община на это не рассчитана. Там главное — свод правил поведения, ортопраксия: надо так себя вести, иначе бо-бо будет. Мы учимся жить в городах в условиях относительной анонимности, скрытности, свободы и так далее. Значит, едва ли не впервые в истории тот самый демон Сократа (= личная совесть) оказывается наконец-то массово востребован. Вторая тема очень важная — это экономическая независимость женщины от мужчины. И спектр этих независимостей все более и более умножается. Вплоть до права иметь ребенка и растить его без мужчины. Третья тема — продление возраста социального детства и просто длительности жизни. Многие социальные институты, в том числе моногамная семья, похоже, не были рассчитаны на такое длительное использование. Одно дело жениться в пятнадцать лет при средней продолжительности в сорок. А другое — жениться в двадцать пять и дожить до девяноста в одном браке. ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ Америка возведет вокруг России «железный занавес»Стало понятно, как при Байдене англосаксы будут относиться к русским в США и Англии Эта проблема касается и получения образования. Можете ли вы гарантировать безошибочный выбор специальности, который совершает шестнадцатилетний человек, если ему предстоит жить, еще, скажем, девяносто лет? Насколько изменится мир за это столетие? И насколько будет востребована та профессия, которую он освоил почти сто лет назад? Четвертая тема — конкуренция идей и разнонаправленных потоков информации. Вопросы есть, а в традициях мы не найдем прямого ответа на них. Максимум, что тут возможно: когда ответ уже найден креативным путем, можно для социализации этого ответа подыскать в традициях некие прецеденты и нужные цитаты, делающие его приемлемым для людей традиционалистского склада. Вот для этой работы и нужны качественные знатоки и интерпретаторы традиции. Кто и что подберет в наших огромных архивах? У меня была надежда на живительную мощь советского атеизма. Советская гильотина настолько радикально перерубила все ниточки с нашим церковным прошлым, что в итоге в 90-е годы она дала нам свободу — что из этих ниточек вновь связать (хм, слово «религия» означает именно это рукоделие), а что оставить в прошлом. Конечно, в церковном мейнстриме возобладала жажда восстановить все-все во всех подробностях. А церковная элита сама поддалась этому соблазну и не воспротивилась народным чаяниям. То есть не стала Николаем. Имя Николай в переводе с греческого означает «победитель народа». Что ж, как известно, грабли бывают двух видов: те, встреча с которыми чему-то учит, и мои любимые… Кажется, если сегодня будет принято решение о создании монастырских тюрем или о прикреплении крестьян к монастырским землям — и это с радостью примут. Это печально. Потому что чтобы традиция была живой, в нее должен быть заложен механизм борьбы с нею самой. Иначе это кончится плохо. «СП»: — Для этого должен быть импульс от политической власти или запрос от народа? — Запрос от истории, если хотите. Я многие годы пытался пояснить, что консерватизм не означает «неизменность». Разные вещи сохраняют по-разному. Если вы хотите сохранить осенний листик, то вы просто его приносите домой и кладете в сухое место, в книжку, скажем. Если вы желаете сохранить рыбу или огурцы, их надо изменить: огурцы надо придется засолить, а рыбу — выпотрошить. Если вы хотите сохранить научную школу, то вы должны ее просто постоянно менять. Менять состав аспирантов, состав профессоров, научные методы, научную аппаратуру. А если вы хотите сохранить российскую армию, извольте менять и ее боевые уставы, и ее вооружение, а не стрелять из берданок или трехлинеек. «СП»: — В России скоро выборы. Но главные политически события происходят уже сейчас. Алексей Навальный призвал выйти сторонников на митинги. Он призвал людей «не бояться». Он считает, что сам, совершив поступок, вернувшись, подает людям пример. Как вы относитесь к его идее борьбы? — Поскольку я сам на митинги не хожу, то и не чувствую за собой права кого-то другого призывать туда ходить. Не хожу я туда по многим причинам. В последнее время просто даже по состоянию здоровья: больные ноги. Кроме того, когда мне хочется высказать свою позицию, я это делаю другими способами — не в хоре. Но это мои проблемы. Я не осуждаю тех, кто это идет, но и сам призывать не могу. «СП»: — А сама претензия именно на моральное лидерство вам не претит? — Из того, что что-то мне претит, не следует моя обязанность осуждать это в других. Я, скажем, всегда боялся оттенка манипулятивности в своей деятельности. Я всегда боялся превратиться в актера разговорного жанра, превратиться в манипулятора аудиторией, психопрограмматора и так далее. Это не соответствует моему воспитанию и моему представлению о том, что такое быть христианским проповедником. «СП»: — Но вам интересно, чем дело кончится? — К сожалению, если речь идет об ожидаемых событиях, то это вполне прогнозируемо. «СП»: — То есть повторение московских событий 2019 года? — Гораздо более жестко. Скорее уж минских… «СП»: — Со стороны власти гораздо более жестко? — Да, конечно. И власть более напугана, и опять же минский прецедент, и законы приняты «принтером» такие, что мама не горюй. «СП»: — Как же быть людям в ситуации, когда все предсказуемо, но ничего не нравится? — Пусть каждый за себя решает. Кто я такой, чтобы за них решать? Как об этой ситуации не-выбора говорил советский поэт Наум Коржавин — «Уходя то в науки, то в стихи, то в протесты». ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ «Спасибо тебе, Америка»: Инаугурационная речь Джозефа БайденаПриводим полную расшифровку инаугурационной речи 46-го президента США «СП»: — Внутренняя эмиграция? — В советские времена люди, несогласные с официальной пропагандой, погружались в глубину: занимались, скажем, историей Древнего Мира или исследованием мира бабочек. То есть выбирали сюжеты, по которым точно ничего не будет сказано в материалах последнего пленума ЦК КПСС. Отличие сегодняшней ситуации от советской в том, что есть окно на границе. И оно пользуется большим спросом. По известной ныне формуле: это не эмиграция — это эвакуация. «СП»: — Вы согласны с этой формулой? — Для многих людей это может быть именно так. И жизнь слишком коротка, и свои дети слишком дороги, чтобы ждать очередной и, возможно, тоже короткой весны. Дай вам Бог, с корней до крон Без беды в отрыв собраться, Уходящему — поклон, Остающемуся — братство. Почитайте полностью это стихотворение Бориса Чичибабина… А про ожидание весны — это стих Ильи Эренбурга «Да разве могут дети юга…». Все-таки русская поэзия во все времена была прекрасна. И миссионерски как раз активна: скольких евреев она поставила на службу Русскому Слову и тем самым сделала великими! https://svpressa.ru/politic/article/287756/?fbclid=IwAR3XhZ6TgacWPFJbyLVvYUdUzAgPYVRNEPjbElMm7-wSJD-6_VGqlQjVJvY
  10. Епархиальный церковный суд лишил сана протодиакона Андрея Кураева. С апреля Кураев был временно запрещён в служении патриархом Кириллом. Теперь решение о лишении сана должен утвердить патриарх. Поводом для запрета Кураева в служении стала его запись в "Живом журнале" об умершем от коронавируса настоятеле Елоховского кафедрального собора Москвы протоиерее Александре Агейкине. Кураев тогда написал, что в его памяти Агейкин останется "как тупой карьерист, сделавший карьеру в сфере вип-сервиса". Он также раскритиковал Агейкина за его отношение к эпидемии коронавируса. В одном из последних интервью протоиерей, в частности, заявлял, что эпидемия чумы была остановлена молитвой. Закрытие храмов властями в некоторых регионах настоятель кафедрального собора назвал неразумным, так как светские власти не могут устанавливать запреты для церкви. В Русской православной церкви сочли запись Кураева в блоге публичным оскорблением памяти настоятеля собора. Андрей Кураев – один из самых известных миссионеров Русской православной церкви. Он регулярно собирал большие залы на проповеди, выступал на рок-концертах, телевидении и одним из первых в церкви пришел в интернет. Он был референтом патриарха Алексия II и одним из ближайших сподвижников митрополита Кирилла (Гундяева) перед избранием того предстоятелем РПЦ в 2009 году. В последние годы Андрей Кураев активно критиковал церковные структуры и патриарха, обвиняя церковь в отдалении от прихожан, бюрократичности и косности. Незадолго до решения церковного суда в Сети появилась петиция, обращенная к священноначалию РПЦ, с призывом лишить Кураева сана диакона. СМОТРИ ТАКЖЕ Кремлевские старцы. Что внушает Путину отец Илий? Андрей Кураев ответил на вопросы Радио Свобода. – Вы ждали подобного поворота событий? – Я не мальчик, поэтому имею представление о том, что бывает, если теленок начинает бодаться с быком. – 30 лет вы – одна из самых активно действующих и проповедующих фигур в русском православии. Изменилась церковная структура, изменились ваши взгляды. В чем причина того, что дело дошло до такого конфликта? – Пока мне кажется, что причина как раз в том, что я не изменился. Я слишком дитя своего времени, своего социокультурного круга, и поэтому гуманистические идеалы московской интеллигенции позднебрежневских лет мне очень важны. Для меня религия вообще – это, с одной стороны, то, что не может быть навязано по определению, дар Христа, и во-вторых, то, что помогает очеловечиваться. Это то, что помогает сохранить человечность в бесчеловечных условиях. – От какого времени отсчитываете начало своего конфликта с руководством Московской патриархии, может быть, так лучше сказать, или все-таки с церковью? На ваш взгляд, это конфликт шире или ýже, чем конфликт с руководством церкви, отдельными персоналиями? – Дело в том, что сама по себе неконгруэнтность, скажем так, была видна изначально. В советские времена объясняли все недостатки пережитками царского режима. А потом, в 90-е годы, объясняли все негладкости пережитками советского прошлого. У меня тоже был период, когда я надеялся: ничего, придут в церковь люди, пережившие Достоевского, Бердяева, митрополита Антония Сурожского, как-то церковь расправит свои крыла, отдышится, сбросит какой-то гэбистский баланс, и заживем, надо потерпеть, потерпеть. Как говорил отец Виталий Боровой, мы навоз, мы говно, вот наше поколение умрет, зато вырастет новое свободное племя христиан. Такие надежды у меня были. И я точно помню день, когда я понял, что на патриарха Кирилла у меня надежд никаких. Это был майский день 2009 года, когда прошла первая встреча новоизбранного патриарха с московской молодежью на стадионе "Измайловский". Я туда пошел, мне было интересно послушать, как он будет общаться с молодежью, поучиться, может быть, даже у него. Но оказалось, что никакого общения нет. Все вопросы задают заранее расписанные лица, зачитывают по бумажкам, это не диалог. Тогда мои надежды на то, что при патриархе Кирилле что-то произойдет доброе с церковью в миссионерском смысле, они погасли. Я еще до этого говорил, что у нашей страны и церкви есть только 10 лет, это я говорил в середине нулевых годов, и если в эти 10 лет мы не сможем влюбить молодежь в православие, то потом просто демографическая ситуация будет такой, что это будет какая-то другая совсем страна, с другой идентичностью, но никакая не православная Русь. И раз кирилловское правление не дает надежд, значит, естественно, это расширялось и на всю систему. Президент России Владимир Путин принимает патриарха Московского и всея Руси Кирилла в Ново-Огареве, ноябрь 2020 года – Вы упомянули отца Виталия Борового, я для наших читателей поясню, что это был священник, много лет работавший в отделе внешних церковных сношений, в начале 60-х представитель Русской церкви на Втором Ватиканском соборе, много лет служивший в Елоховском соборе как настоятель и духовный отец, наставник очень многих сегодняшних активных православных проповедников. Он дожил почти до ста лет, но настроен был в последние годы жизни, как вы отметили, довольно пессимистично. Но его пессимизм, как вы его процитировали, что мы – навоз, это ведь довольно оптимистический пессимизм. Почему вы даете только 10 лет? Церковь существует веками, и мы не знаем, когда Господь придет и поставит всех на свои места. Что должно так радикально ухудшиться, чтобы потерять надежду? – Это очень просто – изменится демографическая ситуация в стране, я это имею в виду, только это, не апокалипсис. Изменится ситуация с миграцией пресловутой. Я понимаю, что это проблема и западных обществ, но и для России. – Сегодня в новостях сообщали, что в Италии в двухстах, кажется, муниципалитетах за год не появилось ни одного новорожденного. В России, наверное, ситуация получше, но ненамного. Но во Христе нет ни иудея, ни эллина, и мы живем в мире, где перемешиваются этнические, национальные составляющие. Вы совсем пессимистически смотрите на возможность того, что мигранты, приезжие станут православными? Почему? – По закону больших чисел, кто-то из них станет. В более или менее открытом, мультикультурном обществе постоянно происходят переходы, и какой-нибудь русский, петербуржец становится буддистом, скажем, есть какие-то замечательные случаи, когда чуть ли не целое русское село принимает иудаизм или молоканами становятся и прочее, но есть и обратное, когда вдруг китаец или кореец принимает православие. Но это все разовые решения, это не есть что-то серьезное. А всерьез если говорить, то церковь достаточно старый организм, и боюсь, что она уже не очень в состоянии переваривать. В конце концов, если церковь не смогла меня переварить, как она переварит миллион китайцев? – Вас как раз в этой ситуации, так и хочется сказать, переварили и извергли, трагическая ситуация. – Я имею в виду то, что называется – воцерковление, я бы сказал, необратимо воцерковить – вот этого не удалось. Приватизировать мышление, эмоции, язык. – Вы начинали, во всяком случае активно, уже после учебы как референт патриарха Алексия II (Ридигера). На ваш взгляд, это сопоставимые фигуры? Или понтификат патриарха Кирилла значительно хуже в каких-то параметрах, чем предыдущий? – Нет, в смысле административном он, конечно, гораздо лучше. Патриарх Алексий, если честно, так и не понял, зачем он стал патриархом. То есть для себя он не понял, у него не было какой-то стратегической цели. Это Леонид Ильич Брежнев, который и сам живет, и другим не мешает. Как у Брежнева не было серьезной программы модернизации страны, ведения ее, как завелось, так и будет, вот и у Алексия было нечто подобное. Отсюда, кстати говоря, и множество его поездок в епархии, которым все радовались. Но просто я видел и понимал, что для патриарха Алексия эти поездки – это бегство от документов московских, от необходимости ежедневно принимать множество решений. Его в этом смысле тяготила власть, он пребывал в состоянии, я бы сказал, хорошей растерянности в те годы, когда я с ним работал, и поэтому он был открыт к выслушиванию разных точек зрения и так далее. И по-человечески было, конечно, гораздо более приятно и интересно с ним работать. Кирилл всю свою жизнь готовился стать патриархом, пусть если даже не лично, но готовился стать "кардиналом" при патриархе по имени Никодим (Ротов), а потом уже и сам лично. Поэтому у него, конечно, какая-то программа была, и по-человечески за него обидно, что он спустил ее в унитаз, став патриархом. Потому что я не сомневаюсь, что и у митрополита Никодима, и у Кирилла в юности была программа каких-то реформ не административного характера, а более серьезного, но политическая ситуация в стране и в той церкви, какой она стала во время понтификата Кирилла, показала, что никаких серьезных перемен быть не может. СМОТРИ ТАКЖЕ Патриарх Кирилл призвал не покупать "левые" свечи – Упомянутый митрополит Никодим вызывал большую неприязнь среди православного духовенства за симпатии к католичеству. Но один из православных публицистов заметил, что это были симпатии не к католичеству как догматике и истории, а к католичеству как жесткой вертикали власти. И в этом смысле можно предположить, что, если бы он не умер преждевременно – на приеме у папы римского от инфаркта, то он бы строил вертикаль власти наподобие той, которую строят в современной России. На ваш взгляд, это неизбежно для Русской православной церкви – формировать вертикаль власти? Или в церкви, в принципе, возможно то, что в Украине называют "народоправство", более демократичная модель, как в Американской православной церкви, например? – О Никодиме несколько слов. Да, есть некие дурные черты его наследия. Первое – то, что вы отметили, упоение властью, влюбленность во власть, зависть к Ватикану, именно, ему казалось, что это вертикаль власти, и поэтому Никодим был в него влюблен. Это понятно, униженной тогда церкви в России видеть издалека площадь Святого Петра, наполненную народом, понятно, какое впечатление это производит. А вторая вещь – это то, что он своим ученикам всегда завещал: надо исполнять все капризы и пожелания светских властей, и мы переиграем. То есть такой сервилизм предельный. Но была у Никодима еще черта, которой, я бы сказал, нет у его ученика. Никодим вошел в церковную жизнь, когда еще доживало свой век поколение архиереев царских времен, людей с более или менее добротным академическим образованием. У Никодима этого не было, он уже советский крестьянский парень, поэтому у архиереев поколения Никодима, я это видел, было уважительное, благоговейное отношение к интеллигенции, к образованным людям. Если это были миряне, они им тайно помогали, бывало, тот же митрополит Питирим, скажем. И Никодим тоже это делал. Если это были какие-то священники, то старались их тоже как-то защитить, приблизить и прочее. А Кирилл сам себя считает с усам. У него этой никодимовской черты – благоговения к книжникам – нет, он ее не наследовал. Он самодостаточным себя считает, и это не никодимовская черта. – Тем не менее, сегодня Общецерковная аспирантура – это сотни людей, защищающих диссертации, пишущих книги, у которых огромные тиражи. То есть количество православной, самой разнообразной, академической и популярной литературы сегодня сопоставимо с количеством марксистско-ленинской литературы при Брежневе, которого вы упомянули. Так, может быть, тут не вопрос личных взглядов одного патриарха, а все-таки создается церковная среда, которая бурлит, кипит и интеллектуально мыслит? – То, что среда такая создается, это несомненно. Но это нечто, что не зависит от патриархов, их личностей, их политики. Кстати, вчера же произошло еще одно такое печальное событие – Андрей Шишков, преподаватель как раз упомянутой вами Общецерковной аспирантуры, был уведомлен о том, что в его услугах больше не нуждаются. Это либеральный богослов, и сначала его из Академии выгнали, а теперь еще из аспирантуры. По всем направлениям идет стандартизация системы церковного образования. Тем не менее, независимо от этого объективно, конечно же, растет круг людей, которым интересно думать и рефлексировать над своей верой, и это само по себе будет менять атмосферу церковной жизни. Но вместо того чтобы учесть этот фактор и его по-доброму использовать, патриархия решила с ним конфликтовать. Это может дать временный эффект, но обернется пустыми семинариями, кризисом призвания, обернется тем, что та самая церковная интеллигенция будет расцерковляться, и уж точно она не будет ощущать своим долгом апологию церковной системы. И вот это уже чувствуется. – За последний год как минимум двое ярких священников ярко ушли – петербургский священник Анциферов и московский Федор Людоговский, который одновременно работал в Институте славяноведения. Отец Федор уехал за рубеж. Оба при этом не объявили, что снимают сан, но сказали, что прекращают как бы служить церкви. И оба, что любопытно, подались, и сами об этом сказали, на ниву психотерапии. У вас таких перспектив нет? Многие расцерковляются и говорят: "Я не хочу, чтобы ко мне относились с почтением, потому что я священник, я хочу, чтобы меня любили и ценили такого, каков я есть, без моего сана". У вас есть такое стремление? – Нет, нету. Я же довольно сознательно отказался и от священства, такая возможность была, и патриархом Пименом еще были подписаны документы о том, что я в священники рукополагаюсь, а я решил застрять в дьяконах. И одна из причин – это то, что я боюсь вторгаться в жизни других людей. Я не чувствую в себе сил и полномочий копаться в их душе и что-то там исправлять. И поскольку я не был священником, соответственно, у меня нет и пасторского опыта. – Но, тем не менее, у вас есть огромный опыт писательский, и это работа не на микроуровне, не на уровне психологии одного человека, но это работа пастырская и даже архипастырская, на уровне сотен тысяч людей, которые вас читают, слушают и смотрят, их огромное количество. В этом смысле вы намерены что-то изменить? Больше выступать с лекциями, меньше, уйти в затвор? – Мои тексты – это нечто, скажем так, дистанционное по отношению к человеку, что оставляет за ним право выбора своей собственной реакции на этот текст. Это не отношения врача и пациента, то есть они не предполагают такого рода жесткую иерархию. Лекции – это не от меня зависит. Я бы с радостью какие-то лекции читал, даже не в порядке просветительского энтузиазма, этого уже нет, а просто для интеллектуальной гигиены. Человеку нужны, конечно, живые глаза, уши, живая реакция людей, не только в интернете, но и в прямом общении. Поэтому я не отказываюсь, если будет возможность прочитать лекцию, понятно, что уже, наверное, не на церковной площадке. Что касается написания, не блогерства, а книг, да, такие планы есть. Буквально на прошлой неделе я сдал в издательство книжечку, она не совсем новая, но отработанная, на классическую для меня тему – миссиологии. И в этом направлении я надеюсь продолжать работать. 2001 год. Владимир Путин и два патриарха: тогдашний, Алексий II (справа), и будущий, Кирилл, в тот момент – митрополит Смоленский и Калининградский (слева) – А вы будете представляться как дьякон, протодьякон? Или будете как бы… исполнять решение суда? – Не знаю. С одной стороны, конечно, дьякон Андрей Кураев… протодьяконом я никогда не представлялся, но дьякон Андрей Кураев – называется "торговая марка". И я, опять же, еще сана не лишен, эта минута еще не настала. Я думаю, что если идет речь о переиздании книг, там, конечно, я думаю, это останется. Тексты писались мною в дьяконском состоянии, и, я думаю, так же и будут подписываться. – Вы упомянули о необходимости живого общения, живых глаз, человеческого тепла. Сейчас, во время карантина, все это звучит особенно болезненно, потому что удовлетворить эту потребность есть мало возможностей. Вы будете скучать по богослужению, в котором вы были действующее лицо? Потому что те люди, которые сейчас расцерковляются за последние годы, которых я упомянул, в той или иной степени говорят… вот совсем свежая запись Ильи Забежинского, был такой известный православный предприниматель на севере России, бизнес, к сожалению, не пошел, и сейчас он с некоторым отчаянием пишет, что ковид показал, что можно не ходить в церковь, не причащаться, достаточно по Зуму послушать, по телефону исповедаться, и все. Вы бы согласились с тем, что церковь, в принципе, должна отмереть и занять место где-то рядом с онлайн-прессой? – Поскольку я уже 8 месяцев лишен возможности участвовать в богослужениях из-за запрета, конечно, это есть. И я думаю, что это ощущение, скорее всего, даже будет нарастать. Что касается перемен, которые в церковное сознание внес карантин, это серьезно, и это, конечно, заставляет многих людей задуматься о том, что такое богослужение в моей жизни, мои личные потребности в нем, зачем я хожу в храм. Но я думаю, что для многих, скорее, это будет в пользу их воцерковления. Если появился дефицит общения, люди поняли, что хождение в храм – это не некая обязательная и всегда доступная опция, то многие станут этой возможностью дорожить. – Вы упомянули в начале нашей беседы идеалы московской, я бы сказал, российской, русской интеллигенции 1970–80-х годов, но она ведь была разная. Неслучайно Сергей Аверинцев любил цитировать слова отца Николая Голубцова, известного тем, что он крестил дочь Сталина, и за это КГБ довело его до преждевременной смерти от разрыва сердца, о том, что интеллигенция – это сословие, с которым священнику нужно мучиться, критичное, недоверчивое, мало дисциплинированное, потому что быть интеллигентом означает прежде всего комплекс Гамлета: во всем сомневаться. Была интеллигенция, которая ориентировалась на Запад, была интеллигенция, которая любила евразийцев, интеллигенция проправительственная и интеллигенция скорее демократичная. Как вы ориентированы на этом пространстве? Вы интеллигент, но у вас дрейф был, вы меняли какие-то свои концепции, свои позиции? Вы на сегодняшний день где? – Ну, интеллигенция, конечно, никогда не будет единомысленной. Но все-таки для церкви очень важно, чтобы хотя бы какая-то часть, какая-то группа интеллигенции считала бы своим именно человеческим долгом объяснять мир, самих себя с позиций христианства. Ну вот, грубо говоря, славянофилы в XIX веке – это не жандармы, не профессора на государственном или церковном содержании, это волонтеры, которые не получают денег в церковной кассе и при этом рассказывают о том, как они понимают православие, вызывая усмешки и косые взгляды со стороны иерархии. Такая группа для самой церкви и для интеллигенции страны нужна. Люди типа Честертона в Англии, Льюиса, Толкиена, Мунье, Марселя, вот такие вот. Это "пиджачники", которые составили славу христианства и европейской культуры ХХ века. Вот это нужно. Что касается моих экспериментов, изменений, я полагаю, что в главном перемен не произошло, а так… Я скажу так, я терпеть не могу слушать лекции дьякона Андрея Кураева и читать его тексты 90-х годов. – Это знакомое чувство: всегда кажется, что надо было бы лучше. Но можно тогда чуть переформулировать, такой микротест. Вот свобода совести, был закон 1991 года, потом были поправки и закон 1997-го, и наконец, три года назад так называемый пакет Яровой, который обернулся массовой посадкой Свидетелей Иеговы. И вы много писали о Свидетелях Иеговы как миссионер, критикуя их, анализируя их. Сейчас каково ваше отношение к тому, что с ними делают? И предложили бы вы изменить законодательство? Насколько вы сейчас видите пределы свободы совести? – Знаете, моя позиция в этом вопросе как раз не изменилась. Я и в 90-е годы говорил, что мое любимое блюдо – это мелко шинкованные сектанты, я никогда не откажу себе в удовольствии поругаться с сектантом, но при одном условии: если государство не будет подслушивать нашу дискуссию и не будет принимать никаких административных, полицейских мер по ее итогам. То есть я разрешаю себе критиковать чужую веру только при условии, что у моего оппонента есть аналогичное право в мой адрес, в адрес моей веры, если его уста не затыкаются полицейским кляпом. Когда-то Владимир Соловьев говорил, что самое бесправное сословие в Российской империи – это православное духовенство. Потому что у него государственно-полицейский статус, и поэтому оно лишено права на свободную полемику, никто не решается с ним открыто спорить, а значит, и они лишены права всерьез объяснить свою веру. Вот мне бы не хотелось повторения такой ситуации. Поэтому, как только начались аресты Свидетелей Иеговы, тут же я начал публично выступать в их защиту. Я не могу нигде добиться: покажите мне, на основании каких именно текстов, цитат, выражений Свидетели Иеговы объявлены экстремистами, угрожающими обществу? Нет нигде этих цитат. Точно так же и в суде со мной – ни одной моей цитаты не было приведено, чем я хулил церковь, как я оказался "турецким шпионом". Дьякон Андрей Кураев на пресс-конференции в Москве, 2014 год – Ну, вы в хорошей компании, потому что преподобный Максим Грек был посажен на 25 лет, кажется, именно как агент турецкого султана. Возвращаясь к тому, что вы говорили чуть раньше. Впереди Рождество, которое сейчас празднует уже, наверное, все-таки уже меньшинство, и не очень значительное. Маленький младенец на охапке сена. Вы боитесь, что культура, демографические взрывы, подвижки, что они этого маленького младенца задавят? Или вы все-таки думаете, что он сильнее? В общем, это риторический вопрос, и наверное, вы думаете, что Господь сильнее, а на чем ваша вера основывается? – Нет, вы знаете, здесь ровно та же ситуация, что с вопросом о том, можно ли заразиться в храме или во время путешествия. Христос не обещал выступать в качестве санитайзера. Да, он может творить чудо и защитить от угрозы, от ядовитой змеи может, конечно, но вот гарантии, что всегда христиане могут залезать на любой телеграфный столб, хвататься за любые провода и с ними ничего не произойдет – такой гарантии нет. То же самое, если говорить и о встречах с другими культурами – может быть чудо, и другая культура может быть воцерковлена. Но есть одно важное ограничение. За исключением греко-римской культуры, пожалуй, ни одна другая культура народов мира не была христианизирована, если она к моменту встречи с миссионерами имела свою письменность. Исключением можно считать население Египта, но египтяне сами к тому времени уже не могли читать свои иероглифы, они были эллинизированы. Есть некоторые сведения о том, что, кажется, у армян была своя письменность до христианизации, и всё. А дальше или миссионеры несли, создавали азбуку для язычников, как миссия Кирилла и Мефодия, или же… Вот, например, еврейский народ: у еврейского народа была своя письменность, своя культура, историческая память, и еврейский народ так и сохранился. Часть его, конечно, христианизировалась, но сохранился и собственный иудейский мейнстрим. Ну, и печальный совсем пример – это индейцы Центральной и Южной Америки, у которых письменность была, но в итоге судьба их была печальна, там был просто геноцид. – Геноцид и пандемия. Тем не менее, я так понимаю, что в Египте копты есть. – Они уже ко времени христианизации утратили свою письменность. Есть очень интересный рассказ Филосторгия, историка конца IV века, он рассказывает, как именно египтяне приняли христианство. А Египет удивительно принял христианство, без протестов, он стал родиной монашества, это удивляло даже современников. И появился такой апокриф, конечно, это сказка, но очень интересная, почему они приняли христианство так быстро. Потому что было землетрясение небольшое, и посыпалась посуда в домах, полки на пол, как всегда, а египтяне в это время использовали фаллический символ, но похожий на крест, очень любимый современными туристами петлеобразный крест, они его понимали тогда как некий оберег и вешали над дверной притолокой и над кроватками младенцев. И во время этого землетрясения, говорит Филосторгий, все другие амулеты упали, и только этот остался невредим. И это восприняли даже жрецы как знак того, что это есть знак истинной мощи и победы, а значит, знак креста, и поэтому жрецы сказали: идем и принимаем христианство. Это исторический миф, но тем не менее. – Но звучит очаровательно. С наступающим Рождеством Христовым! И дай Бог, чтобы ваше потрясение вы пережили, как египтяне, став ближе ко Христу. https://www.svoboda.org/a/31027194.html
  11. – Интервью с Вильямом Шмидтом, Март 16, 2018 Какие перспективы открываются перед теологией, которая, как научная дисциплина, совсем недавно включена в перечень Высшей аттестационной комиссии России (ВАК); о сложностях и задачах, которые стоят перед теологией как новой для нашего Отечества предметной областью – новой научной специальностью, мы поговорили с российским религиоведом, издателем эпистолярного наследия Патриарха Никона, Вильямом Владимировичем Шмидтом. Он выступил научным руководителем Международной научно-практической конференции «Государство, общество и Церковь: укрепление межнационального и межрелигиозного согласия, развитие и совершенствование механизмов взаимодействия», прошедшей в городе Новосибирске с 11 по 13 мая 2016 г. - Вильям Владимирович, на конференции Вы выступали как преподаватель Российской академии народного хозяйства и государственной службы Новосибирска или Москвы? В.Ш.: Хорошо известно, что Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации – одна из самых крупных образовательных организаций Европы, она имеет большую филиальную сеть – её филиалы есть почти во всех регионах России. В свое время, в период реорганизации системы, была утверждена программа развития Академии, в которой вкралась фраза: «Оптимизировать территорию Российской Федерации под потребности академии» (в этой шутке есть и доля правды). Академия – это крупнейшее образовательное учреждение, которое отвечает за подготовку кадров в сфере управления – государственного, муниципального, а также и в отраслях народного хозяйства. Хотя в гражданско-политической, политэкономической жизни страны многое изменилось, но принципы универсализации, стандартизации никто не отменял, так что сфера управления и подготовка кадров – стратегические задачи воспроизводства общества. Занятым в этой сфере важно знакомиться с достижениями коллег и теми новациями, которые нарабатываются на региональном уровне – вот мы и взаимодействуем в том числе и на подобных площадках, а семинары, симпозиумы, конференции – лишь некоторые из форм и инструментов обмена опытом и взглядами. – Вильям, если позволите: меня интересует вопрос, касающийся образовательного стандарта по Теологии. В.Ш.: Да, конечно – утвержден не только образовательный стандарт по Теологии, но также утвержден и паспорт научной специальности. Так что мы можем поговорить об этом подробнее. – Если он будет реализовываться, то будут необходимы и преподавательский состав, и сопутствующая научно-методическая база… Вы, как человек имеющий непосредственное отношение к специальности «Религиоведение», принимали участие в разработке этого стандарта? В.Ш.: Нет, я принимал активное участие лишь в конституировании Религиоведения как отрасли, имею небольшой опыт развития религиозного образования, включая элементы его системы, – это было в 90-е годы; становление же Теологии и системы теологического образования – это удел все же религиозных организаций, и ведущую роль здесь играла и играет команда Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Наша Академия и ее базовая кафедра – кафедра государственно-конфессиональных отношений – мы последовательно выступали за введение Теологии в перечень научных специальностей, конституирование этой отрасли. Посудите сами: Религиоведение есть, а Теологии нет, и это при том, что религиоведение изучает те представление о Боге (богах), отношениях (диалоге) человека и Бога, которые формируются в рамках религиозных традиций и культур. Очевидно же, что если нет теологии – уникального научного объекта, то и религиоведение, и философия науки, и многие иные разделы отраслевой науки, изучающие религиозные феномены, вряд ли могут быть и состояться как научное знание. Так что Теологии, как науке, непременно быть, если мы признаем, что есть такой феномен бытия человека, как его религиозная жизнь, религиозная сфера. В последние годы я не перестаю обращать внимание коллег на уже ставший непреложным факт: в России религиозная сфера закончила свое формирование – мы более не видим в ней особой динамики – количественные показатели давно стабилизировались; сейчас мы в основном фиксируем качественные изменения – расширение и совершенствование форм работы с населением и гражданско-государственными институтами, наращивание культурно-идеологического и социально-политического потенциала и т.п. Да, все это закономерно и эти изменения качественно-количественных показателей в аспекте воспроизводства системы, а это ничто иное, как характеристики профессиональной среды – ее научный потенциал, повышение квалификации кадров и т.п., требуют не только осмысления – в этой реальности мы живем и ее развиваем. – Если позволите уточнение – Вы имеете в виду динамику религиозной жизни и сферы в пост-советский период? В.Ш.: Да, конечно, я говорю именно о динамике восстановления религиозной системы после смены государственно-политического строя, общественно-политической формации в целом. С точки зрения основных параметров системы, религиозная система в России восстановлена – общество определилось в своих религиозно-мировоззренческих предпочтениях – появилось даже близкое к нормативному понятие «традиционные религии», маркирующее православие (христианство), ислам, буддизм, иудаизм, но главное – каждая из бытующих в России религиозных традиций восстановлены: институционализированы и довольно устойчивы их структуры, а многие, как, например, Русская Православная Церковь и иные христианские конфессии, имеют высокого порядка централизацию. Поскольку система есть, а структурные элементы ее довольно устойчивы, то самое время обеспокоиться ее совершенствованием – повышением качества, эффективности функционирования и воспроизводства. А для воспроизводства, естественно, нужны инструменты. Как бы долго и много мы не рассуждали о разном и важном, никто не будет оспаривать, что традиция и наука – два крыла, которые определяют место и обеспечивают роль в будущем. Так и с религиозной сферой – без теологии она обречена оставаться суеверием, как без философии и научного знания любое мировоззрение – эклектичное мракобесие, никак не способствующее примитивно организованному сообществу достичь уровня цивилизации. Также никто не будет оспаривать, что опыт повседневности и его закономерности нужно осмыслять, нужно уметь эффективно управлять процессами, а также и реагировать на вызовы времени и прогнозировать будущее. И как все это делать, если для этого нет специального ресурса – научно удостоверенного знания, инструментов? Очевидно, что Теология – один из таких инструментов – специализированное знание с соответствующим методологическим аппаратом, который должен быть детально разработан, если общество желает иметь высокий уровень безопасности. Рассуждая о безопасности, мы четко понимаем, что всякое качество обусловлено уровнем стандартов и требований к их обеспечению. Когда многое в нашей жизни формализовано и стандартизировано, возможно ли это распространить и на такую деликатную сферу как религиозная? – Вполне, если мы согласились считать ее стратегической и базовой (фундаментальной). Но при этом нужно быть предельно аккуратными и осмотрительными именно из-за специфики природы этой сферы – ее аксеолого-аксиоматических (ценностных) начал, от стабильности которых зависит устойчивость человека и общества в целом. Кроме того, данная сфера все еще остается предельно политизированной – не только не удается преодолеть ее идеологизацию, а в последнее время наметилась и крайне опасная тенденция – криминализация за счет борьбы с экстремизмом, нетрадиционностью и инакомыслием. Как видим, сложнейший комплекс проблем приходится на период институционализации Теологии при невнятности подходов к конституированию ее как отрасли знания и определения задач на среднесрочную перспективу. – В связи с этим вопрос: насколько этот стандарт укоренен в традицию нашего богословия? В.Ш.: Думаю, никак. – Но ведь стандарты и модели существуют не только у нас, но и в мире. Вне зависимости от времени признания Теологии наукой есть же традиции? В.Ш.: Все науки родом из философии – с этим мало кто будет спорить, но при этом кто-то считает Философию царицей наук, кто-то – Теологию, а я, например, Религиоведение, поскольку именно оно способно учитывать инварианты видов систем, оказываясь при этом вне пределов этих систем. Мы можем углубляться в историю науки и специфику способов познания: многие как в прошлом, так и теперь правильно полагают, что в мире все давно известно, а мы лишь заново перетасовываем известные факты с учетом новой конфигурации пазлов – смыслов. Мы должны понимать, что реальность по большей части зависит от того, что мы хотим в ней увидеть – каким образом замечаем противоречия и формируем «природу», универсалии – как будем учитывать не только наши желания, но и условия их возникновения; важно еще и то, как мы будем совмещать нашу реальность с действительностью, частью которой мы являемся. Фантазировать о замках, создавать замки и эксплуатировать их – все это не однопорядковые явления, хотя все они в нашей власти – элементы нашей жизни: у кого-то они уже есть, кто-то о них лишь грезит, а кто-то давно разрушил их за ненадобностью. Россия – та из стран, народ которой скор на самые отважные эксперименты, он долго терпит, но быстро запрягает, неприхотлив к условиям, но если уж вошел во вкус, так до предела – чтобы больше ничего и никак не хотелось, и не напоминало… Так и с религией – сейчас это наше ВСЁ, а еще вчера – если ты с серьезным лицом сказал о своих религиозных чувствах, твое место, в лучшем случае – психиатрическая лечебница, а так – тюремная камера. Сегодня нам очень нужна Теология, которой в нашей отечественной традиции почти никогда не было. При этом у нас есть довольно неплохо разработанное Религиоведение, но оно нам почему-то оказывается «не надо», поскольку у него якобы дурное прошлое – оно атеистическое. Что такое атеистическое религиоведение понять невозможно (как атеистическое?), поскольку наука в отличие от мировоззренческих установок не может быть теистической или атеистической – она рационалистична, критична, фальсифицируема и т.д. Но если так – если даже допустить такие вульгаризмы, – то зачем вам нужна теология как наука, если критерии научности вы при этом отвергаете? А можно и еще категоричнее поставить вопрос: может ли быть теология атеистической, если она — наука? Это лишь небольшой срез тех «треволнительных» проблем, которые реально дискутируются – не дают покоя широкой научной общественности и, безусловно, тем, кто пытается формировать политику в этой сфере и участвовать в политиках более высокого уровня. Если по сути, то у Религиоведения и Теологии довольно серьезное, если не сказать категорическое, расхождение в объектах исследования, хотя отдельные элементы совпадают – например, институциональные формы религиозности и роль религии, религиозного фактора в социальности, а вот предметные области оказываются сближены настолько, что многие не видят особого в них различия как это бывает у неспециалистов, не способных отличить философию культуры от культурологии, или политологию от социальной философии. В этой связи возникает несколько крупных блоков проблем – проблемы классификации знания и структуры отрасли. Да, очевидно, что продукты научного производства должны быть определенным образом классифицированы – можно это делать по объекту или предмету исследования; в любом случае такая классификация окажется довольно сложной — разветвленной и многоуровневой системой. Нужно решить, что будет удобнее при использовании нарабатываемого знания – его идеологическая функция или академическая эффективность. Если идеологизация, – тогда в основу внутриотраслевой классификации будет положен религиозный/конфессиональный принцип – мы получим в структуре этой новой отрасли, с учетом отсутствия четких родо-видовых признаков и принципов типологии и классификации, немыслимое количество подлежащих учету религий, а внутри их – множество научных специальностей, соответствующих видам богословия конкретной религиозной традиции – так называемые теологии «родительного падежа», которые в итоге неизбежно будут сближаться с отраслевым знанием на уровне междисциплинарных связей и приведут к академической диффузии предметных областей, к хаосу. Если же в основу классификации будут положены установки на эффективность, качественные показатели, тогда в основу отраслевой классификации будет положен принцип предметности, который в логике «общее — частное» предпишет аккумулировать весь спектр религиозных явлений в объеме видового (религиозного) разнообразия — всей палитры религиозных традиций мира, никак не ранжируя эти традиции по степени важность/ ценность. В этом случае мы можем получить довольно стройную систему отраслевой науки, «архитектура» которой изначально опирается на межпредметные связи, а всё многообразие религиозных феноменов конкретных религиозных традиций образуют единый класс предметов, как полученных в рамках конкретно-научного подхода соответствующим методологическим аппаратом. Вторая проблема — отраслевая демаркация, которая в научном знании проходит исключительно по предметной области. В отечественной традиции Религиоведение как наука о религии(ях), сфере религиозного (религиозных явлениях) и роли религии в социуме (социальных функциях религии) сформировалась как междисциплинарная отрасль — исторически входит в отрасль философских наук, которые исследуют наиболее общие закономерности, фундаментальные вопросы бытия — вопросы о мире и человеке, включая и его место в нем. Да, можно рассуждать о Религиоведении как некой метанауке, но вместе с тем она не может существовать без или вне конкретно-научного знания — исторических, социологических, психологических, этнографических, литературоведческих, политологических, канонико-правовых основ знания, описывающих конкретную религиозную традицию. Безусловна, на этом фоне есть и известные претензии постмодернистского интеллектуализма, выдвигаемые к любому обществоведческому концептуализирующему знанию — знанию о наиболее общих закономерностях развития человека/общества, в особенности к философии, низводя ее до мировоззрения или модернизированных мифологем. Но вместе с тем, всякая Теология как теоретическое знание, формируемое в рамках конкретной религиозной традиции, при последовательной разработке методологического аппарата и межотраслевом взаимодействии, придет к обобщениям философско-методологического порядка, формируя свою собственную философию теологии или философскую теологию… Таким образом, Россия в своем опыте строительства Теологии как отрасли знания (науки) с очевидной неизбежностью должна будет генерализовать/систематизировать накапливаемое в отраслях, изучающих религиозные явления/феномены, знание о религии — сохранять его распыленным по отраслям, генерализируя в философской подотрасли — религиоведении, или же создать самостоятельную отрасль — Религиоведение / науку(и) о религии (Religionswissenschaf, la science de religion, science of religion, Religious Studies), в которой центральное место закономерно будет занимать Теология со всем ее сложно структурированным родо-видовым знанием — богословием различных религиозных традиций, а также и сопутствующие подотраслевые разделы — истории, географии, социологии, политологии, культурологии, антропологии, психологии религии и т.п. Сказанного вполне достаточно, чтобы понять уровень неопределенности, с которым столкнулось академическое сообщество после принятия решения о признании Теологии в качестве научной специальности и введя ее в систему профессиональной подготовки. С каждым годом уровни рисков будут все более ощущаться, поскольку структура воспроизводства профессиональных кадров, их аттестация, производство продуктов интеллектуального творчества будет требовать логически выверенного, четкого учета и контроля. На данном, начальном, этапе институциализации отрасли это не так ощутимо, поскольку в рамках содержания образования (перечень компетенций, наполнение учебных планов по направлению подготовки различного вида учебными дисциплинами) — все эти проблемы можно компенсировать за счет междисциплинарных связей, но вопросы обеспечения профильных, специальных учебных дисциплин детально разработанными учебниками и учебными пособиями — это серьезная проблема, во многом связанная с тем, как структурировано отраслевое знание. Эта проблема проявила себя во всем масштабе даже на уровне создания Паспорта научной специальности «Теология», который во многом дублирует Паспорт специальности «Религиоведение». Насколько критична ситуация — дело вкуса в оценке. На наш взгляд, это естественный и закономерный процесс на этапе перехода от институционализации к конституированию отрасли, на котором, по мере нарабатывания опыта отраслевого производства, происходит не только уточнение конфигурации самой отрасли под нужды практики и особенности производства, но и совершенствуется понятийно-категориальный аппарат, взрослеют акторы и развивается их корпоративная культура — расширяются ее горизонты, а она сама, отрасль, перестает быть узкопартикулярной и агрессивной. Здесь нет ничего нового — так проходило становление каждой новой научной отрасли – и психологии, и социологии, и политологии, например, выделявшихся из философии… Да, богословская традиция на Руси куда более древняя, нежели традиции академической учености, но так уж сложилось, что в России именно Теология стала самой молодой и в академическом смысле наиболее слабой и уязвимой. Этому есть множество причин, среди которых, в том числе: отсутствие практики вырастания университетов из монастырей; сугубое внимание в Духовных школах к формированию опыта послушания, а не академической учености; практики пастырского богословия и катехизации, а не научных изысканий и мировоззренческих диспутов. Даже те высокие достижения академического богословия, что сформировались к концу XIX — началу ХХ в., на корню были уничтожены в период революционного лихолетья и последовавшей за ним эпохой безбожного социализма; да и собственно факт, что Россия до сих пор не имеет на национальном языке полного свода патристических текстов, говорит о себе ярче всех иных фактов вместе взятых… Как видим, сегодня мы оказались в условиях, когда нужно сразу решить весь комплекс сложнейших проблем, усугубленных еще и тем, что Россия — мультрелигиозная и полиэтничная страна, укладные особенности которой довольно сильно разнятся при движении с севера на юг и с запада на восток. Развивалось ли богословие? – Да, развивалось на уровне мысли. Но оно не было таким, как в европейской традиции – оно не перешло на уровень высокой академической традиции, когда богословие и теология обслуживают само научное знание о системе. — Почему так произошло? – На наш взгляд, по той простой причине, что в русской религиозной традиции богословские школы были отделены от университетов: да. со временем были созданы Московская Духовная школа, Петербургская, Киевская, Казанская… но, по факту, семинарии оказались несвязанными с университетами, академическим знанием… — Вы упомянули о специфике условий, в которых развивались богословские традиции на Руси — Вы имеете в виду влияние реформ Петра Великого? В.Ш.: Нет, это куда более сложные проблемы, уходящие в глубь веков. Да, мы могли бы иметь коренную, автохтонную богословскую академическую традицию, чем-то напоминающую европейскую, если бы в стенах наших монастырей выросли университеты, а не только ремесленные школы. Но такие попытки предпринимались, например, в эпоху Патриарха Никона, правда, очень скоро, с окончанием его эпохи, случились необратимые для всей русской цивилизации перемены — мы не успели пройти свое «высокое» Средневековье, не успели доформировать свой национальный тезаурус культуры, сделали инокультурные и инославные прививки со всеми вытекающими из этого факта известными следствиями. О богословии можно сказать лишь одно — в массе своей оно ориентировалось на обслуживание хозяйственных укладов. — Я бы сказал, что не только хозяйственная, но и аскетическая школа существовала. Традиционно это связанно с Афоном. В.Ш.: Да, безусловно, но все это — практическое богословие, притом богословие весьма далекое от артикуляции и развития понятийно-категориального аппарата, на котором говорит ученость, не менее эффективно погружаясь в умное делание и «снимая» его ради пользы и возвышения многих иных, далече от старца-подвижника сущих. Сегодня, глядя на опыт строительства наших монастырей — богословие в камне, опыт нашего, русского, иконописания — богословие в красках, опыт нашего пустынножительства и исповедания веры на северах — евангелизации, а в современных условиях — и реевангелизации, мы пытаемся не только его понять, но и приобщить себя к этой истории и традиции. Нам вновь открывается не только опыт благовестия, но и богословствования, не так ли? — Без сомнения. — Богословие многогранно — есть и практическое, и мистическое, то есть чувственно-интуитивное, есть и формализованное в иконе или тексте. Его нужно уметь создавать, уметь постигать, уметь транслировать — нужно иметь этот мир и уметь его передать тем, кто идет вслед уходящим в вечность — передавать новому миру, новым поколениям, которые входят в жизнь, в Церковь и воцерковляются. На мой взгляд, задача современного этапа, — опираясь на многообразие накопленного опыта, четко формализовать запрос времени с учетом вызов. (Безусловно, есть проблема и в том — чтó мы понимаем под вызовами и каким мы пытаемся увидеть будущее.) На конференции в Новосибирске упоминалась идея «Третьего Рима». В целом, вообще, ее часто вспоминают в последнее время. Эта религиозно-политическая идея, возникшая в церковной среде — высказанная монахом Филофеем в первой трети XVI в., имела большое значение для внутригосударственных целей. Но в XVII в. Патриарх Никон говорит ей «нет», поскольку жизнь должна устраиваться сообразно законам духа, а потому Московия — это не столько Рим, сколько Иерусалим — Новый Израиль. И мы видим, как согласно этой установке начинает трансформироваться реальность — даже внешняя политика все более и более приобретает экклесиоцентричный характер. Мир завтрашнего дня формируется сегодня — нашими представлениями и чаяниями. И государство, и Церковь хотя и являются институтами высокого порядка, хотя и категорически различны в силу своей природы, но неизбежно соединяются в человеке — его существе, его бытийности — без человека, вне человека реализованы быть не могут. Задачи этих двух великих институтов в истории мира, их роль хорошо известны, как и их мощь, перед лицом которой человек — ничто. Но ведь и без человека они – ничто. Страшнее другое — от уровня духовно-интеллектуального развития человека во многом зависит социально-политический образ и характер этих институций — стиль эпох, уровни возвышенности и низменности. Великие трагедии ХХ века — плоды не только рук и воли, но и духа человека, раскрывающие мощь бытия — его диалектику. Сегодняшний день — та зыбкая грань, тот рубикон, за которым будущий образ нашего мира — мир с узкими границами, ориентированного внутрь себя, где вокруг сплошь враги, а может, и наоборот — мир экклесиоцентричный — мир широких границ, дружественных начал и партнерства. «Политика» (умонастроение) в отношении к Теологии — вот тот радикальный вызов-реакция, от ответа на который зависит формат нашей жизни на много поколений вперед. Вся суть, сущность богословия третьего тысячелетия — выбор умонастроения-«политики» — выбор принципа организации Теологии: оно может быть как робким, страха, вражды — богословием войны, так и порыва, творчества, торжества — богословием мира. Сделанный выбор откроет дверь в иную реальность — к следующему выбору такого же порядка, правда, уже в организации содержания. Одним словом, какие потенции актуализирует человек дня сего, таким получит свой лик во дне завтрашнем — этим ликом будущее будет смотреть ему в глаза, будет ковыряться в его душе, уме, в его повседневности. Так что на вопрос «каким будет русское богословие в XXI веке?» ответ простой — я не знаю, хотя «пророчество» просто — Христо-/антропо-центрично. А вот какими будут его аспекты — краски/камня/молитвы, мира/войны/пацифизма, логоса/начетничества/идеологемы — возможно всякое; главное — оно уже пришло в движение, а разовьется ли, зачахнет, в каких формах проявится — эти прогнозы/оценки оставим суду истории и Творца миров… https://igsu.ranepa.ru/news/p70337/ Источник — Живоносный Источник. 2017. №1 (12)
  12. РЕЛИГИЯ И ОБЩЕСТВО НА ВОСТОКЕ: – Роман Николаевич, Вам, очевидно, хорошо знакома проблематика такого явления в религиозной жизни, как эскапизм, бегство в некую воображаемую реальность в ответ на вызовы религиозной группе со стороны государства. Но можно ли говорить, напротив, об угрозе со стороны таких "изолятов", пусть и фундаменталистского толка, светскому устройству общества? Р. Н. ЛУНКИН: – Воображаемую реальность в современном мире создают разного рода корпорации в рамках бизнес экосистем, а также в немалой степени социальные сети, не говоря уже о компьютерных играх. А в религиозной среде бегство от мира никогда не было в полной мере конструированием воображаемого мира. Хотя со стороны так может показаться - и светскому человеку, далекому от религии, и представителю конкурирующей религии или конфессии. Поведение христиан в Римской империи трактовалось как асоциальное, когда они отказывались воздавать почести императорам. Монашество в разных его проявлениях, безусловно, является эскапизмом. Но конечной целью такого рода поведения было стремление переделать мир вокруг и спасти людей в нем, а не покинуть этот мир вовсе. Верующие, которые сейчас противопоставляют себя окружающим, часто ищут свой путь спасения на основании предлагаемых обстоятельств. Когда им сложно вписаться в правила светского общества, они создают свои замкнутые общины и напряженно ждут конца света, как многие православные старцы и общины вокруг них. Бывает, что властям сложно понять то или иное новое религиозное мировоззрение и его интересы. В этом случае государство предпочитает превентивно ликвидировать такое движение или начать приучать его к своим правилам, к примеру, навязывать хартию светскости как во Франции. Является ли это образцом светского государства сказать сложно. Конечно, гонимым логично провозглашать преследуемых мучениками и говорить о будущей жизни и конце света. Опять же сложно назвать это эскапизмом, хотя любой неверующий или верующий иной веры может покрутить пальцем у виска. Почему же исламский фундаментализм да и протестантский и православный часто считают экскапизмом, иногда называя его постмодернистским? Я бы ответил так: светское, а именно - секулярное в публичном пространстве - общество не хочет видеть свое отражение в религиозном фундаментализме, который ярче всего отображает окружающие проблемы и большего всего предъявляет к нему претензий. Ведь религия никогда не сбегает от мира совсем, давая шанс ему спастись, потому что это мир опрометчиво бежит от нее. https://www.facebook.com/groups/790162064361943/permalink/3761872333857553
  13. Дмитрий Узланер: «Новые атеисты — это фундаменталисты» Главный редактор журнала «Государство, религия, церковь», доцент РАНХиГС Дмитрий Узланер рассказал «Метрополю» о деле «Тангейзера», православном поисковике, новых атеистах и Боге после ГУЛАГа. Дмитрий, давайте начнем с основ: как сегодня надо говорить о религии? И заслуживает ли она, чтобы о ней говорили серьезно? Когда имеешь дело с религией, надо учиться называть вещи своими именами. Как бы приземленно, цинично и, может быть, даже оскорбительно это ни звучало. Был такой Эдвард Саид (профессор Колумбийского университета, культуролог и активист палестинского движения. — Ред.), он написал критическую работу, посвященную феномену «ориентализма», то есть тенденции мистифицировать Восток, представлять его как загадочного, волшебного, иррационального Другого. Эта мистификация затем используется для всевозможных политических манипуляций как со стороны западных держав, так и со стороны местных элит. Ошибка ориентализма в том, что люди везде одинаковы — с теми же проблемами, с теми же чаяниями, с тем же нехитрым набором кнопок для их управления. Точно такой же ориентализм существует и в отношении религии, то есть происходит ее мистификация и формируется представление о ней как о чем-то потустороннем, запредельном, иррациональном, а потому и говорить о религии в этой логике нужно с придыханием и закатыванием глаз. Очень выгодная позиция: светские рациональные люди могут не принимать ее всерьез («это всего лишь религия!»), политики — использовать как инструмент сакрализации собственной власти, а религиозные предприниматели — обделывать любые дела, пребывая в тумане потусторонности. В ответ на этот религиозный ориентализм надо однозначно заявить: глупость, сказанная верующим, будь то священник или мирянин, — это именно глупость, а не особый вид религиозной «гибридной» мудрости. То же самое с лицемерием. То же самое с невежеством. То же самое с подлостью. Без сюсюканья, подмигиваний и снисходительных реверансов. Верующие — это совершеннолетние, разумные люди, и вести с ними диалог нужно исходя из этого. Никакая критика не способна поколебать убеждений человека, если эти убеждения чего-то стоят. Не так давно Юрий Грымов запустил первый в России поисковик для православных пользователей интернета. Это как сеть TOR — интернет в интернете. Что вы об этом думаете? Есть такой жанр в кинематографе — эксплуатационное кино. Это когда фильм пытаются пропихнуть за счет «эксплуатирования» того или иного культурного тренда, единственного стопроцентно работающего приемчика (например, много «крови и мяса») или же за счет ориентации на конкретное достаточно многочисленное сообщество. Такая же эксплуатация успешно применяется и в иных сферах. Например, есть православная литература. Там много ангелов, чудес и прочего субкультурного сленга, но мало собственно литературы — иначе приставка «православная» не требовалась бы. Есть пресловутый христианский рок, про который была снята одна из серий «Южного парка». Записываются альбомы, некоторые из них становятся «золотыми», «вдохновенными» и даже «снизошедшими». Но по большому счету это вторичная музыка. Православный поисковик — что-то из этого же ряда. А что вы думаете о недавнем инциденте, связанном с постановкой «Тангейзера»(имеется в виду дело в отношении режиссера постановки оперы Рихарда Вагнера «Тангейзер» и директора Новосибирского театра оперы и балета, которое было открыто по жалобе митрополита Новосибирского и Бердского Тихона, посчитавшего, что спектакль оскорбляет чувства верующих. — Ред.) и прямом вмешательстве Церкви в искусство? Это интересный кейс, который выводит нас на более фундаментальную проблему. Одним из следствий секуляризации Нового времени стало общество с достаточно жестким отграничением религии от нерелигиозных сфер: политики, экономики, культуры, искусства и т. д. В постсекулярном постсовременном (и особенно постсоветском) обществе эти границы начинают размываться — возникают так называемые постсекулярные гибриды, то есть всевозможные причудливые переплетения ранее отграниченных друг от друга сфер. Соответственно, борьба идет за то, какие именно очертания примут эти постсекулярные гибриды, где и как будет пересечена граница, например, между религией и искусством или религией и политикой. Ключевой вопрос: кто имеет право определять формат подобной гибридизации? Возьмем кейс панк-молебна Pussy Riot: политика и современное искусство вторглись в религиозную сферу, покусились на сакральное пространство. Это вторжение было объявлено церковными и светскими властями нелегитимным, кощунственным нарушением границ: на чистый пол, грязными ногами… Но мы знаем многочисленные примеры, когда гибридизация политики и религии, религии и искусства не просто не осуждается этими же властями, но, наоборот, всячески поддерживается. Я думаю, примеры тут каждый приведет самостоятельно. То есть дело не в пересечении границ, но в борьбе за то, какая именно гибридизация будет принята обществом как безальтернативная. «Тангейзер», равно как и целый ряд аналогичных кейсов, — это попытка со стороны ряда акторов — возможно, вполне искренняя (та самая «святая простота») — навязать определенный формат гибридизации религии и искусства. Естественно, другие акторы пытаются этой гибридизации сопротивляться. Что такое теология и зачем она нужна? Самое важное в теологии — это рефлексия над тем, что значит твоя вера в условиях вызовов сегодняшнего дня. Где, например, место христианства в мире новых технологий, современного искусства и войны на Донбассе? Я даже сказал бы, что это все в большей степени прикладная наука: к примеру, от теологического ответа, который последует в качестве реакции на «оскорбленные религиозные чувства», зависит количество и динамика дел, подобных уже упомянутому «Тангейзеру». Например, полуофициальная государственная теология сегодня выглядит примерно следующим образом: религия, если это, конечно, не какие-то сектанты, представляет собой набор сакральных, неприкасаемых, дорогих сердцу каждого россиянина символов и артефактов. Одна религия отличается от другой внешними формами символов (крест, полумесяц и т. д.) и ритуальными действиями, которые необходимо с ними совершать. Эти символы, если они намолены, могут исцелять и вообще обладают магическим потенциалом. Значат все они примерно одно и то же: патриотизм, нравственность, традиционные семейные ценности, ну и, может быть, что-то еще в зависимости от региональной и конфессиональной специфики. Если проводить параллель с компьютерными технологиями, то такая теология в истории богословской рефлексии примерно соответствует ручным счетам. Чтобы, условно говоря, проделать путь от ручных счетов до последних моделей макбуков, нужно пройти достаточно долгую интеллектуальную и духовную эволюцию. Не кажется ли вам, что верующие в последнее время невероятно активизировались на почве защиты традиционных ценностей и борьбы с геями, а могли бы заниматься спасением собственной души? Боюсь, это нервическое. Кипучая активность призвана скрыть одно обстоятельство: христианская традиция скукожилась на крохотном пятачке семейно-интимной сферы. То есть мы так заняты разными спектаклями, концертами и парадами, что нам просто некогда обращать внимание на по-настоящему важные вещи. Нужно очень стараться, чтобы не замечать тот ядовитый антихристианский бульон из лжи и ненависти, приправленный самым настоящим культом личности, который уже давно разлит по всем сосудам общества. Социальная этика — это слепое пятно русского православия. Естественно, оно вполне себе рукотворное. А как обстоят дела с плеядой «новых атеистов», вроде того же Ричарда Докинза? Есть ли от их сотрясания воздуха хоть какая-то ощутимая польза? Новые атеисты — это структурный аналог религиозных фундаменталистов. Это антирелигиозные фундаменталисты. Вообще, фундаментализм можно понимать и вне религиозного контекста. Он возникает как ответная реакция со стороны сообщества, чье спокойное, комфортное, размеренное существование было поколеблено радикальными социальными трансформациями. В основе фундаментализма стремление вернуть утраченную стабильность, восстановить поехавшую систему координат, с этим связана бескомпромиссность, любовь к простым решениям, поиск твердых, непоколебимых оснований и т. д. Но сегодня сама современность трансформируется таким образом, что внезапно религии и представляющие их сообщества выходят на первый план (по целому ряду причин). В этой связи говорят о постсекулярной современности. Неверующие чувствуют, как почва уходит у них из-под ног. Отсюда радикальность новых атеистов, безапелляционность их позиции, сочетающаяся с невежеством и удивительной глухотой по отношению ко всему, что связано со сферой «культуры». Одна «теория мемов» Ричарда Докинза чего стоит! Согласно этой теории, христианство — это просто полумеханическое нагромождение разрозненных бессмысленных идей, своеобразная колония мемов, паразитирующая на сознании ее носителя. Если незамутненными глазами прочитать книги того же Докинза, Кристофера Хитченса, Сэма Харриса, если послушать выступления Александра Невзорова, то нельзя не обратить внимания на крайнюю поверхностность аргументов, когда речь заходит о чуть более фундаментальных вещах, чем очередной церковный скандал. Обилие штампов и стереотипов, связанных с религиозными войнами, Средневековьем, охотой на ведьм. Представление о религии как об ущербном способе познания мира, как о некоей недонауке (характерное высказывание Невзорова: «Человек или знает теорию эволюции, или является верующим») — все это несерьезно даже по меркам научных представлений о религии начала XX века. Работы Докинза о религии — это аналог «новой хронологии» Фоменко и Носовского: видный представитель естественных наук пробует себя в гуманитарном пространстве, при этом высокомерно игнорируя уже имеющиеся в этом пространстве наработки. Надо сказать, что с медийной точки зрения оба проекта чрезвычайно успешны. Кстати, посмотрите ради интереса фильм «Неверующие» про Докинза и его коллегу Лоуренса Краусса — это же история странствующих проповедников, обращающих заблудшие души в свою веру! Впрочем, антирелигиозный фундаментализм полезен хотя бы тем, что он схлестывается с религиозным фундаментализмом, уменьшая тем самым вред, который наносится последним. У послевоенных философов существует пресловутая этическая проблема «нацизма Хайдеггера», которую пытался решить ряд авторитетных персонажей от Лиотара до Бодрийя­ра, и она до сих пор, что называется, «горяча». Существует ли в такой академической среде, как религиоведение, подобная проблема? Конечно. Самый известный религиовед XX века — румын Мирча Элиаде. Лет десять назад вышла книга о нем с характерным названием «Забытый фашизм». Но есть более серьезная проблема, масштабы которой философии и не снились, — нацизм Бога или Бог после нацизма. Ведь Бог был в Освенциме, он все видел — так почему же Он не вмешался? И как можно после этого верить в благого всемогущего Бога? Эти простые вопросы трансформировали теологию второй половины XX века. Много авторитетных людей сломали себе голову, размышляя над этим. Из таких размышлений возник, в частности, образ совсем другого Бога — слабого, обессиленного, опустошившего себя в мир и отныне присутствующего в нем в роли бессильного сострадающего свидетеля. После фактически ГУЛАГа, устроенного коммунистами на территории древней святыни? Монахов расстреливали прямо в монастырских стенах. Зная это, очень странно смотреть на огромную каменную плиту, установленную в соловецком лесу веке эдак в XIX. На этом камне высечен трогательно-поучительный рассказ о том, как на святой остров проникли рыбаки со своими женщинами. Они смеялись и предавались разврату. Тогда по молитве монахов явился ангел и прогнал рыбаков. На этом лубочная история заканчивается, но мы-то знаем продолжение: потом на остров высадились большевики, монахов убили, а монастырь превратили в концлагерь. И где, интересно, был ангел в тот момент? Чем он был занят? Вероятно, прогонял женщин с Афона. Как вы считаете, Церковь уже ассимилировалась в современной интернет-культуре? Нет. И для общественного спокойствия это благо. Представляете, какое количество сайтов оскорбляет религиозные чувства? А сколько людей в интернете сильно неправы? Интернет как революционное средство коммуникации оказывается чрезвычайно опасен. Это как машина времени, которая сводит воедино людей из разных культур, разных эпох, буквально с разных этажей эволюционного развития. Не готовы еще условные хипстеры и условные бородачи к соприкосновению друг с другом. Вот здесь не соглашусь: такие персоналии, как Дмитрий Смирнов или Андрей Кураев, давно стали культовыми мем-иконами среди условных хипстеров (можно уже стильные футболки с ними выпускать по 20 долларов и прочий православный мерч), а меж тем ни один тролльнутый утырок не вспомнит хотя бы одного религиоведа или социолога. Почему так? Элементы православия заметно украсили постмодернистский пейзаж. Маршалл Маклюэн отчеканил замечательный тезис: medium is the message, то есть средство передачи сообщения и есть само сообщение. Интернет подчиняет любое попавшее в него содержание своей логике. И Кураев, и Димитрий Смирнов, попав в мировую паутину, превращаются в виртуальных персонажей, а их слова и жесты — в мемы и демотиваторы. Интернет перемалывает любые интеллектуальные или образовательные иерархии, перестраивая их под свои приоритеты: мемы ранжируются по степени ржачности, а персонажи — по степени эпичности. В логике интернет-культуры это две равнозначные и одинаково «доставляющие» мем-иконы, изображения которых можно хоть помещать на футболки, хоть вытатуировать на ягодицах. Религиоведы и социологи не хотят быть вытатуированными на чьей-то заднице, поэтому и не светятся. Хотел бы затронуть немного заезженную, но важную тему: педофилия американских католиков — это проблема чисто христианско-рефлексивная? Снимите розовые очки-велосипед и прочитайте священные тексты мировых религий, изу­чите историю великих пророков и святых. Вы найдете там массу интересного — от полигамии до того, для чего я даже слова подобрать не могу. Сколько лет было Айше, когда она обрела мужа? По некоторым источникам — девять. А дальше невежественный человек рассуждает так: если великие отмеченные Богом люди делали так, то почему нам нельзя? Многие сомнительные ближневосточные традиции, регламентирующие взаимоотношения полов, сохранились до наших дней и по этой причине тоже. Был такой Дэвид Кореш из Америки, лидер злополучной «Ветви Давидовой», трагически уничтоженной в 1993 году. Он открыто заявлял, что берет пример с библейских царей (само его имя Дэвид — от царя Давида, а Кореш — от персидского царя Кира, или Куруша) и по этой причине имел много жен, в том числе и самого юного возраста. Тексты, написанные много сотен и даже тысяч лет назад, — не самые лучшие пособия по нравственному воспитанию. Особенно если их понимать буквально, не включая голову. Недавно Стивен Фрай выдал неполиткорректную проповедь о злобном маньяке и кровожадном отморозке Боге, наблюдающем за страдающими африканскими детишками. Помогите необразованным религиозным фундаменталистам, которые тоже имеются среди читателей «Метрополя», рационально ответить на столь суровые обвинения. Не переживайте за религиозных фундаменталистов: они найдут что ответить. Не сказал ли апостол Павел в Послании к Римлянам: «А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: „зачем ты меня так сделал?“ Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим. 9: 20–21). Просто африканские дети в этой логике — это горшки для низкого употребления. Вообще, Бог фундаменталистов величествен и солиден. Он ездит на небесном лимузине, подставляет под поцелуи свои толстые пальцы, украшенные драгоценными камнями, и не забывает периодически насылать на людей всевозможные кары. И плевал он на нас с нашими неполиткорректными проповедями. В беседе с Иовом, пытавшимся призвать Его к ответу, Бог метко заметил: «Такая ли у тебя мышца, как у Бога?» (Иов 40: 4). За такого Бога не жалко и голову отрезать. И почему вообще Бог должен вам нравиться? Кто кого будет судить, в конце концов? Сделали из Бога что-то типа Деда Мороза, а потом удивляетесь: а чего это он подарки не приносит? Скажите спасибо, что еще ножичком не полоснул.
  14. 01.09.2020 16:12:00 Школьники готовятся ко второй волне изучения религиозных культур Новые пособия не делят детей по происхождению и защищают от навязывания мировоззрения Андрей Мельников Заместитель главного редактора "Независимой газеты", ответственный редактор приложения "НГ-Религии" Тэги: религиозные культуры, орксэ, школа, педагогика, религия, культура Фото Александры Мудрац/ТАСС Учащимся 7-х и 8-х классов общеобразовательных школ предстоит познакомиться с религиозными культурами народов России. Издательство «Просвещение» выпустило в свет пособия, подготовленные сотрудниками кафедры государственно-конфессиональных отношений ИГСУ РАНХиГС. Среди авторов – эксперт Центра религиоведческих и этнокультурных исследований и экспертизы, доктор философских наук Екатерина ЭЛБАКЯН, часто комментирующая на страницах «НГР» актуальные вопросы духовного и религиоведческого образования. Вот и в этот раз ответственный редактор «НГР» Андрей МЕЛЬНИКОВ обратился к Екатерине Элбакян с просьбой рассказать о том, с чем познакомятся школьники в наступающем учебном году. – Екатерина Сергеевна, учебное пособие предназначено для 7-х и 8-х классов. На какую учебную программу оно рассчитано? – Эти учебные пособия, которые в дальнейшем могут приобрести статус учебников, будут использоваться в основной школе. Согласно Федеральному государственному общеобразовательному стандарту (ФГОС), обязательной для освоения в основной школе является предметная область «Основы духовно-нравственной культуры народов России» (ОДНКНР). Это логическое продолжение предметной области «Основы религиозных культур и светской этики» (ОРКСЭ) начальной школы. Содержание предметной области ОДНКНР в ФГОС не раскрыто, составляющие ее учебные предметы не названы. Эта предметная область может реализовываться двумя разными способами: в виде учебного предмета или курса, который образовательная организация определяет самостоятельно, и при изучении учебных предметов других предметных областей, содержащих вопросы духовно-нравственного воспитания (например, истории, литературы). Практика показывает, что для образовательной организации более предпочтителен первый вариант. Это освобождает школу от хлопот, связанных с обоснованием включения учебных модулей, содержащих вопросы духовно-нравственного воспитания, в учебные предметы других предметных областей. Предлагаемый нами учебный курс и методическое обеспечение к нему позволяют организовать целенаправленное системное изучение религиозных культур народов России. С помощью наших пособий учащиеся смогут расширить знания в области пройденного материала и найти для себя ответы на вопросы: что представляет собой религиозная культура и какова ее специфика? Какие религиозные верования и религии существуют сегодня в России, какое культурное наследие они в себе несут? – В создании пособия не принимали участия представители религиозных организаций, как это было в процессе подготовки учебников для ОРКСЭ. Что это означает? – Это означает лишь то, что был использован академический подход, когда его составляют специалисты в сфере религиозной культуры, а не сами представители этой культуры. Это совершенно не значит, что две данные сферы не могут совпадать. Могут, конечно, и я знаю, как таким людям порой трудно быть полностью объективными и какие усилия они к тому прилагают. Усилия, заслуживающие уважения… Не хочу проводить никаких аналогий, тем более для кого-то обидных, но готова задать риторический вопрос: а кто должен быть автором учебника по зоологии, например? То есть объект изучения и изучающий субъект совершенно не обязаны совпадать. Более того, непременно должны присутствовать беспристрастность (или по крайней мере стремление к ней), объективность, спокойное изложение материала без оценочных суждений, похвалы или осуждения. То есть не критического, но и не апологетического отношения к объекту изучения и описания. Собственно, с научной точки зрения религия только так и может изучаться. Что касается сравнения с ОРКСЭ по формальным отличиям, то этот курс преподается в начальной школе на познавательном уровне, соответствующем психике и интеллекту учеников 4-го класса. Относительно «религиозных культур» могу сказать, что они преподаются в основной школе на ином познавательном уровне, соответствующем восприятию учащимися 7–8-х классов. То, что курс предлагается учащимся именно 7–8-х классов, имеет рациональное объяснение. На этом этапе обучения можно уже опереться на солидную базу, полученную ребятами при изучении истории Отечества и всеобщей истории, обществознания, географии, литературы и т.д. Что касается содержательных отличий, то курс ОРКСЭ, разделенный на модули, во-первых, менее цельный, во-вторых, написан представителями религиозных организаций, и поэтому, безусловно, менее академичный. То есть это взгляд изнутри, как правило, сопряженный с внушением неких религиозных представлений. Курс по религиозным культурам включает в себя рассмотрение основных исторических религий, функционирующих на территории РФ, их культурных традиций и т.д. максимально объективно и внеоценочно, с выделением специфических особенностей того или иного религиозного направления. Это взгляд извне, внеконфессиональный, учитывающий все многообразие религий, включая и древние автохтонные верования. Другое дело, что объем материала по каждой традиции в пособиях, безусловно, коррелирует со степенью массовости, длительности существования, инкорпорированности в российский социокультурный контекст той или иной религии. Но это я считаю вполне справедливым. – Удалось ли уже пособия апробировать на практике? – Полагаю, что их широкое внедрение начнется в наступающем учебном году. Однако в прошлом учебном году они уже могли привлекаться в качестве дополнительного пособия, как книги для чтения при изучении предметов гуманитарного цикла и во внеурочной деятельности. Более того, пособие уже после выхода в свет было отдано на экспертизу для включения в Федеральный перечень учебников. – Можно ли считать эти учебники неким ответом на попытки РПЦ распространить преподавание на весь курс средней школы? – Я бы так не формулировала по той простой причине, что ОРКСЭ присутствует в Федеральном государственном общеобразовательном стандарте начального общего образования. Все перечисленные там предметы требуют обязательной реализации в рамках школьной программы. Что касается «религиозных культур», то, как я уже говорила, это вариативный курс, в первую очередь нацеленный на познавательную деятельность за рамками школьного класса, на понимание особенностей различных религиозных культур, не ограниченных лишь «собственной» религией. – Можно ли считать ваш сравнительно-культурологический подход альтернативой концепции разделения на модули по отдельным религиям, как в ОРКСЭ? – Я бы, пожалуй, сказала, что это некое дополнение. Альтернативное? Возможно… Тут все зависит не столько от точки, сколько от угла зрения. У каждого он свой. Поэтому кто и как это воспринимает, мне сказать сложно. Когда мы работали над подготовкой учебных пособий, мы никоим образом не отталкивались от ОРКСЭ – ни в плане критики, ни в плане развития заложенных в них принципов подачи материала и его содержания. Мы шли своим, сугубо академическим путем, конечно, адаптированным к восприятию школьниками соответствующего возраста. – Почему из вашей концепции исключена светская этика? – Скорее я бы сказала, не исключена, а не включена, поскольку речь идет только о религиозной культуре. Описание светской культуры, ее вольное или невольное сравнение с религиозной в задачи курса и соответственно учебных пособий не входило. https://www.ng.ru/ng_religii/2020-09-01/9_493_education.html?fbclid=IwAR03qFELsEhjx202PG-LDSDjFMo_gE91MHMKmZ0VSr6cDkUc5JOXKPAvJTQ
  15. Что же будет с долларом и с нами: Вся подноготная кризиса от академика Сергея Глазьева Фото: Jesus Merida/Keystone Press Agency/Globallookpress В эфире телеканала "Царьград" Юрий Пронько вместе с академиком Российской академии наук Сергеем Глазьевым анализировали ключевые темы и события последних дней. Безусловно, практически все они так или иначе связаны с пандемией SARS-CoV-2. А также с социально-экономическими и финансовыми последствиями, которыми грозит эта пандемия, как для российской, так и для глобальной экономики. Экономику заливают деньгами – Сергей Юрьевич, я хотел бы начать с мер, которые сейчас предпринимаются в глобальной экономике. Фактически запускаются очередные или внеочередные программы количественного смягчения. Уже речь идёт о триллионах. Но ведь бабахнет, и я имею в виду, бабахнет не в том виде, как сейчас это происходит, а в дальнейшем. Огромный денежный навес уже сложился в мировой экономике. Насколько это опасно? – Если говорить о классических представлениях, то очень опасно. Потому что инфляция, которая гигантскими масштабами набирала обороты на финансовом рынке, вполне может перекочевать и на рынок потребительский. Более того, те меры, которые предпринимаются, скажем, американской администрацией – закачка денег через бюджетные программы прямо на поддержку населения, –означают трансформацию денежной эмиссии сразу в платёжеспособный спрос. То есть это печатание денег ради потребления без всякого производства. То есть, с точки зрения классических представлений, это прямо путь к гиперинфляции. И наверное, она будет происходить. Я думаю, с одной стороны, что Америку очень скоро накроет инфляционная волна. С другой стороны, очень много людей потеряли свои сбережения в этих финансовых пузырях, которые лопнули. Для американской администрации сегодня характерна ориентация на краткосрочные цели. То есть им нужно сейчас показать населению, что типа о нём заботятся, а дальше как пойдёт. То есть налицо, мне кажется, полное расстройство всей американской системы управления воспроизводством экономики. Она реагирует так же, как реагировала в 2008-2009 годах на кризис, а именно так называемым количественным смягчением, то есть заливанием экономики деньгами. Это самое простое, что вы можете сделать, если у вас в руках мировой печатный станок. Деньги были розданы банкам. Банки их употребили на взаимозачёты между собой. И в управляемом режиме сдули финансовые пузыри. Затем точно так же их накачали снова. В эти финансовые пузыри опять втянулось большое количество сбережений людей, обычных граждан, пенсионных фондов. Сейчас потери составляют 15 триллионов - объём обесценения. Пострадали, скорее всего, опять миноритарии. Потому что технология денежной накачки представляет собой довольно-таки тонко настраиваемый механизм. Федеральная резервная система США деньги даёт не всем. А тем, кто к ней приближен, и правительству. Два триллиона – правительству, два триллиона – для себя. Вот для себя – это те самые крупнейшие финансовые монополистические кланы, которые господствуют в американской финансовой системе и контролирует ФРС. В прошлом акте мы их видели. Это 16, ну, может быть, чуть больше 16 триллионов долларов сэмитировано для поддержания примерно 20 банков. Они получили напрямую гигантскую денежную эмиссию для своих целей. Китай ждёт рост, Америку – хаос – Там ведь суммы астрономические... – В 2008-2009 годах обошлось. Тогда финансово-экономическая система, казалось бы, устояла. Но миллионы людей потеряли свои сбережения, потеряли жильё. Многие пенсионные фонды лопнули. И надо сказать, что 10 лет после этого финансового кризиса западный экономический мир топтался на месте. А Китай рос на 6-8% в год, продолжал наращивать производство. Поэтому в мире происходит очень быстрое дальнейшее смещение центра экономической активности – с Запада на Восток. Финансово-экономическая система Китая, в общем-то, вообще не подверглась сколько-нибудь серьёзным разрушительным последствиям этого рукотворного, с моей точки зрения, экономического кризиса, который списан на страх перед пандемией. Хотя китайцы первыми испытали на себе эту биологическую, скажем так, дестабилизацию и предприняли самые мощные меры по изолированию людей от инфекции. Но там не было такого обрушения финансового рынка. И в общем-то, сейчас они вышли на работу. – Но произошло замедление экономики. – Разумеется. Но я к тому, что у них никаких потрясений не произошло. Ну, кроме как того, что на месяц всё заморозилось. А сейчас они всё разморозили и дальше пошли вперёд. И снова идёт наращивание инвестиций, наращивание объёмов производства, восстанавливаются доходы населения. Я уверен, что к концу года китайская экономика раскрутится на полную мощность. А в Америке идёт нарастание хаоса. И разбрасывание денег с вертолёта – любимая, так сказать, аллегория монетаристов – в ситуации, когда нужно поддержать спрос, без роста производства, действительно, приведёт только к дальнейшей экономической дестабилизации. – На ваш взгляд, те меры, которые предпринимаются по поддержке обычных людей, домохозяйств, насколько они могут быть эффективны? То есть постоянно речь идёт о суммах, допустим, в 1000, 1250 долларов, 500 долларов на детей – это применительно к США. В Европе свои программы разрабатываются. Кстати, кризис показал, что фактически никакого европейского единства не существует, каждая из стран решает свои проблемы самостоятельно. Насколько эти механизмы эффективны? Или эта помощь сильно не повлияет ни на рост благосостояния, ни на стабилизацию? – Денежная помощь может быть эффективна только в случае, если деньги трансформируются в рост производства. Значит, если люди, получив деньги, потратили их на приобретение отечественных товаров, то тогда получается обратная связь, которая эти деньги нейтрализует наращиванием производства. Если же просто дают деньги, а производство их не получает, они не доходят до производственных цепочек – значит, они вливаются в инфляционное раздувание ограниченного количества товаров, которые находятся на рынке. Либо растут цены на товары, которые по производству не увеличиваются. Если производство не работает, значит, у вас рынок ограничен. Либо они уходят на внешний рынок, на импорт. Если они уходят на импорт – это давит на ваш валютный рынок и, соответственно, со временем неизбежно вызывает девальвацию национальной валюты. Поэтому самый главный вопрос – куда люди потратят эти деньги? Если удастся американцам замкнуть денежную помощь населению напрямую с ростом спроса на производство собственных товаров – тогда инфляционных последствий не будет. Фото: Michael Nagle/Xinhua/Globallookpress Наиболее эффективный вид помощи – это связанная помощь. Например, потребительские наборы. В Америке, кстати, это довольно-таки развитая форма. Она и до кризиса была. Там миллионы людей имели право получать потребительские наборы. То есть, если удастся американцам замкнуть денежную помощь населению напрямую с ростом спроса на производство собственных товаров – тогда инфляционных последствий не будет. Если же производство не будет работать, то тогда у населения, для того чтобы покупать товары, вариант либо столкнуться с повышением цен на товары внутреннего производства, которых будет не хватать, либо переключаться на импорт. А с импортом, в силу торговой войны с Китаем, проблемы возникли ещё до этого кризиса. Трамп своими санкциями против Китая сделал китайские товары в полтора раза дороже, уже подтолкнул инфляцию на импорт. И последние его заявления, что, мол, Китай мы ещё накажем за то, что оттуда пошла эпидемия, с угрозами на триллионы, так сказать, претензий, не очень-то стимулируют Китай, как главного поставщика потребительских товаров на американский рынок, дальше на него ориентироваться. Финансовые пузыри вместо производства – Возможно, это предвыборная риторика? Впереди же выборы. – Нет, я думаю, что всё гораздо глубже. Если есть 4 триллиона долларов, которые выплескиваются на необходимость заливания антикризисных проблем за счет наращивания дефицита бюджета, это неизбежно приведёт к росту государственного долга. Это один и тот же механизм. Увеличиваются бюджетные расходы, увеличивается дефицит, в два раза возрастает, достигает уже каких-то астрономических сумм, там более 5 триллионов долларов. Всё это закрывается печатным станком Федеральной резервной системы. И дальше встаёт вопрос: как обслуживать этот нарастающий долг? Ведь каждый американский президент практически начинал свою работу с того, что обещал прекратить рост государственного долга. А ничего не получается. Потому что американская экономика работает во многом вхолостую. Деньги вливаются больше в финансовые пузыри, чем в реальный сектор. Куда делась та гигантская денежная эмиссия количественного смягчения за последние 10 лет? Объём долларов вырос почти в пять раз с 2009 года. Куда эти деньги пошли? Ведь экономика таким образом не выросла. Они ушли в финансовые пузыри, которые сейчас схлопнулись. И на 15 триллионов эти деньги, которые раньше были закачаны, стерилизовались. Читайте также: Теневому правительству России дали под дых: Кто на самом деле контролирует властьПрезидент Путин выступил с третьим, пожалуй, самым сильным обращением к народу - ко всему народу, ко всем... Общество15:33 - 09 Апреля То есть вся эта система финансирования расходов государства через нарастающую денежную эмиссию в Америке работает во многом вхолостую. В Китае она работает очень мощно через рост производства. Поэтому в Китае монетизация экономики всё время растёт, и наращивание денежной эмиссии проходит через рост производства и инвестиций, связывают эти деньги нарастающим объёмом товарно-материальных ценностей. Поэтому нет инфляции и нет необеспеченных долгов. Любая эмиссия денег – это автоматически рост чьих-то долгов. Потому что деньги кто-то занимает у эмитента, берёт на себя обязательства. Но в Китае эти долги постоянно покрываются через расширение производства, и обязательства, таким образом, возвращаются теми, кто взял деньги. А в Америке они всасываются финансовыми пузырями. Поэтому и нет экономического эффекта с точки зрения роста производства, роста благосостояния. И в итоге эта система подпитывается за счёт дефицита платёжного баланса. То есть страны в Америку экспортируют свои товары, включая Китай, в обмен на доллары, которые означают не что иное, как обязательства США продать что-либо за доллары. Но поскольку роста производства нет, то нарастающий объём долларов уже не позволяет, даже в теории, надеяться на то, что на них можно будет купить эквивалентный объём материальных ценностей в США. Доллары девать некуда 0+Бесплатное обучение по COMSOLВебинары и мини-курсы ПО COMSOL Multiphysics! Регистрируйся прямо сейчас!ПОДРОБНЕЕCOMSOL.RU₽ – В этой связи сразу возникает вопрос по российской ситуации. Много шума произвёл ваш доклад. Где, конечно, коллеги-журналисты фрагментарно, скажем так, выделили основные моменты, и акцент был сделан на валютное регулирование: Глазьев вновь предлагает чуть ли не запретить доллар, Глазьев вновь предлагает обложить валютные операции дополнительными комиссиями, процентами и так далее. Сергей Юрьевич, вы уж простите, что с глобального на российскую тематику так перелетел, но всё взаимосвязано. На самом деле, что вы имеете в виду? – Чтобы завершить предыдущий сюжет, напомню слова Трампа о том, что надо выставить Китаю некий счёт за пандемию. Чем эти заявления в долгосрочном плане могут обернуться? Как я уже сказал, наращивание ваших долларовых резервов, в Китае их там 3 триллиона – это некие обязательства США оплатить эти деньги когда-нибудь, если вы что-то в Америке захотите купить. Но поскольку эти деньги не используются для импорта из Америки, то, соответственно, их объём нарастает без каких-либо последствий для США, но это не может бесконечно продолжаться. Я уже сказал: за последние 10 лет объём американских долларов вырос в пять раз. Практически больше половины этих денег сегодня за рубежом, у тех, кто держит доллары в качестве своих резервов. Если они Америке предъявят эти деньги с целью там что-либо купить – Америка не сможет расплатиться. Поэтому возникает следующая, я так понимаю, задумка. Предъявить Китаю счёт, скажем, на десяток триллионов. Ну, заведомо больше, чем у них есть валютных резервов. Ведь эти валютные резервы Китай держит в американских облигациях, по которым Америка обязана платить. Если вдруг окажется, что это не Америка должна Китаю, а наоборот, Китай должен Америке некие репарации за пандемию, которую, возможно, американцы сами там и запустили через сеть своих биолабораторий, то тогда баланс уже совсем по-другому выглядит. Но это уже другой мир. Где люди наконец начнут понимать, что американский доллар – это бумага, которая даёт вам право требовать от США поставить вам что-то за этот доллар материально. Но это ваше право может быть обнулено любым американским судом, который скажет, что вы нанесли Америке ущерб, вот в программе Царьграда что-то плохое сказали про американских олигархов. Вот и всё, плакал ваш доллар. – И вы предлагаете обложить валютные операции. – В чём причина чудовищной нестабильности российского валютно-финансового рынка? Ведь именно она порождает инфляционные волны. Любая девальвация рубля – это всегда инфляционная волна. Это видно, как дважды два четыре. Вот, скажем, в 2014 году, когда Центральный банк попустительствовал спекулянтам, которые обрушили рубль практически в два раза, это вызвало гигантскую инфляционную волну. И видно по цифрам, что три четверти роста цен в 2015 году были вызваны девальвацией рубля. Коль скоро у нас экономика открытая, мы половину потребительских товаров получаем по импорту – ясно, что любая торговля импортными товарами ориентируется на курс. Если у вас курс рубля падает – значит, торговая сеть сразу поднимает цены, пропорционально падению курса национальной валюты. Но дело в том, что торговля всегда заинтересована в максимизации краткосрочной прибыли. И торгаши не очень-то думают, хватит у людей денег что-то купить через две-три недели или через два года или не хватит. У них есть момент. Идёт удорожание всех импортных товаров. И вслед за этим начинают дорожать и отечественные товары. – Которые не связаны с валютным курсом. – Это ажиотаж. С той же гречкой, которая у нас символ, так сказать, паники. Панику можно измерять по очередям за гречкой. – Вы, как экономист, находите объяснение этому феномену, почему именно гречка? – Потому что гречка – особо ценный продукт питания. И он, на самом деле, достаточно ограничен. Мы его не можем, кстати, по импорту купить – это только наш, отечественный продукт. И то, что именно на отечественный продукт растут цены, больше, чем даже на импортные, говорит о том, что на курс рубля сегодня ориентируется вся торговля. Не только импортными товарами, но и всеми остальными. Поэтому, если Центральный банк допускает обрушение рубля больше чем на 2-3%, значит, ждите инфляционную волну. А когда это 10-20% – это инфляционный шок для экономики. А дальше начинается инфляционная волна, которая дестабилизирует все производственные процессы. А денежные власти вместо того, чтобы стимулировать расширение производства, создавая условия для получения кредитов на инвестиционные цели, наоборот, удорожают деньги и борются со спросом, исходя из того, что если спрос сократится, то и цены упадут. Но оборотной стороной – а мы об этом много раз говорили – такой политики становится падение инвестиций и уровня жизни населения. Защититься от спекулянтов – Но глава ЦБ буквально на днях заявила о том, что на апрельском заседании она не исключает снижения ключевой ставки. – Наконец-то, торжествует не столько, правда, здравый смысл, сколько экономическая ситуация. Никто в мире не повышает процентных ставок. Потому что лишь бы продержаться. Продержаться, а потом уже как-то будем разбираться. Это краткосрочное движение в правильном направлении должно быть усилено смыслом, пониманием того, для чего мы это хотим сделать. Но первое, отвечая на ваш вопрос – отгородиться. Да. Мы получаем шоки, которые вызывают турбулентность на нашем рынке, валютные, финансовые точки из-за того, что спекулянты манипулируют нашей валютой, нашим курсом рубля. Три четверти этих спекулянтов – это американские хедж-фонды. Соответственно, зачем мы отдаём свой валютно-финансовый рынок на откуп американским спекулянтам, которые раскачивают курс рубля, получают гигантские прибыли на этих "качелях", с этими прибылями уходят за рубеж, нас оставляют с обесценившимися активами и упавшей покупательной способностью и доходов, и сбережений? Если курс рубля падает – значит, торговая сеть сразу поднимает цены, пропорционально падению курса национальной валюты. Фото: Андрей Никеричев/АГН "Москва" Поэтому совершенно очевидно: и опыт Китая, и Индии, и всех стран, которых ни кризис 2008 года не коснулся особо, ни нынешние катастрофические события не сбили с их магистрального роста – у них всех налажено валютное регулирование и контроль. Их валютно-финансовая система работает по принципу ниппеля. Они пускают всех иностранных инвесторов, но выпускают всех по разрешению. Если ты деньги заработал честно, это твоя прибыль – ты можешь репатриировать прибыль за рубеж. Если тебе нужно купить импорт для поддержания производства или торговли – значит, покупай импорт. Здесь нет никаких ограничений. А если ты деньги просто так хочешь вывести из страны, обменять рубли на валюту, значит, возникает вопрос: а что хорошего в этом для нашего развития? Это путь к усилению зависимости и к снижению нашей устойчивости. Поэтому все успешно растущие страны сегодня для того, чтобы гарантировать себе стабильные условия роста, имеют валютное регулирование по счёту капитальных операций. Ну нельзя вывозить капитал как хочешь, куда хочешь, без всякого на то, так сказать, смысла для отечественной экономики. Поэтому введение ограничений против спекулятивных атак, против спекулятивных операций по вывозу капитала – это совершенно нормальная, разумная мера, которая гарантирует нам стабильность курса и сохранит наши валютные резервы от разорения атаками со стороны спекулянтов. В чём хранить деньги – А нужны ли такие резервы, в таких объёмах, которые мы сейчас имеем в России? Вы привели пример Соединённых Штатов и их внутренних проблем, которые они явно будут решать за счёт всего остального мира. Те же взаимоотношения с Китаем: мы предъявим вам на 10 триллионов претензии, обнулим те резервы, которые у вас есть, и вы ещё будете нам должны. У меня возникает тогда закономерный вопрос: а насколько эти все активы, конкретно американский доллар, действительно являются хеджем? То есть он действительно позволяет уверенно смотреть в завтрашний день? Или это такая общепринятая практика – когда всем плохо, все бегут в US Treasuries, в американский доллар, и ничего иного, в силу скудоумия, человечество не придумало. Или это не так? – Мы уже живём в условиях американских санкций пять лет. И я удивляюсь наивным нашим бизнесменам, которые по-прежнему хранят деньги в долларах и в долларах работают. Мы видели много примеров, когда операции в долларах блокировались американскими банками, когда эти сбережения арестовывались. Когда возникают требования: докажите законность происхождения денег и так далее. То есть вы можете там хеджироваться до тех пор, пока вам там разрешают. И не спрашивают… – Пока не задали вопрос... – А дальше вы должны понимать, что вы целиком у них в кармане, в ловушке, вы от них зависите. И в любой момент они могут эти деньги отобрать. Поэтому давным-давно уже нужно было отказаться вообще от использования доллара в качестве инструмента валютных резервов. Потому что рискованность хранения резервов в долларах очень высока: они могут быть заморожены в любой момент. Соседний Иран, например, уже проходил через эти вещи много раз. И многие наши компании находятся под ударами санкций. Все их счета в долларах арестовываются. Американцы за ними охотятся. Так что совершенно очевидно, что доллар не является сегодня надёжной валютой. Во всяком случае, для российских субъектов и для российского государства в особенности. Я удивляюсь, почему Центральный банк прекратил покупку золота. Они вышли на рубеж 20% валютных резервов. Хотя в других странах – 50%. В условиях такой турбулентности, как мы сегодня имеем, доля золота должна быть не менее 50% валютных резервов. – Но они остановили закупки. – Да, они остановили закупки и потеряли деньги. Потому что золото-то сейчас дорожает, делает это достаточно быстро. Тоже очевидно, что золото будет дорожать. Потому что каждый раз, когда расстраивается международная валютно-финансовая система, выстреливает золото. Поэтому в данной ситуации то, что Центральный Банк прекратил покупку российского же золота, вызывает просто недоумение. Наоборот, нужно наращивать долю золота в валютных резервах. Сколько нужно валютных резервов? Резервы нужны для того, чтобы обеспечивать стабильность национальной валюты, стабильность курса рубля. Если Центральный банк сбрасывает с себя ответственность за стабильность курса рубля, то ему, в сущности, резервы не нужны. Но на самом деле нам нужен стабильный курс. Сегодня объём резервов такой, что позволяет держать курс рубля на любом разумном уровне сколь угодно долго. Предположим, мы вышли на 75, а этот уровень был пробит еще в 2014 году. Вот если бы зафиксировали на 75, и жили бы мы пять лет при стабильном курсе. Что очень хорошо для инвесторов, для торговли, для кооперации производства. Но нет, нужно было устроить болтанку курса… – Потому что это деньги, они на этом зарабатывают. – На этом зарабатывают, опять же, спекулянты. А все остальные теряют. Невозможно планировать какие-либо инвестиции в открытой экономике с пляшущим курсом. Курс должен быть стабильным. Поэтому первое, что необходимо сделать – стабилизировать курс валюты. Для этого нужно отгородиться от валютных шоков, которые мы наблюдаем со стороны прежде всего американского финансового рынка. И надо ввести валютное регулирование и ограничения на вывоз капитала за рубеж. Одновременно необходимо добиться решения задачи, которую президент поставил уже довольно давно – о деофшоризации российской экономики. Наконец он принял политическое решение ввести дополнительные налоги на деньги, которые уходят в офшоры. Не мы первые, кстати сказать. Американцы ввели 30%-ный налог уже давно. И то, что мы всё пытаемся уговаривать бизнес вернуть деньги из офшоров, я думаю, эта тактика себя исчерпала. Уже нужно принимать конкретные меры стимулирования и понимать, что вывод денег в офшоры – это большое зло, которое делает нашу экономику крайне зависимой и уязвимой от любых агрессивных действий из-за рубежа. Если Центральный банк не предпринимает мер по защите нашего валютного рынка от спекулятивного давления, то так и происходит: курс рубля валится вслед за долларом. Фото: Aleksey Ivanov/ TV Zvezda/Globallookpress Сегодня в офшорах находится порядка триллиона долларов. Это огромная сумма, которая участвует частично в воспроизводстве нашей экономики. Потому что очень многие компании там зарегистрированы. В ситуации нарастающего хаоса в мире, конечно, необходимо вернуть деньги, как говорится, на базу. И те сферы, которые нам не нужны для воспроизводства экономики, нужно деофшоризировать. Следующий момент, от которого мы очень сильно зависим, – цены на нефть. И надо сказать, что нестабильность валютного курса и нестабильность нефтяных цен друг с другом взаимосвязаны. Поскольку финансовые алгоритмы, которые используют роботы, определяющие 99,9% операций на валютно-финансовом рынке, совершаются роботами. Именно алгоритмы роботов определяют поведение спекулянтов. Они легко просчитываются. И когда Центральный банк говорит, что мы добились того, что отвязали курс от доллара – помните, это было буквально год назад, они об этом сказали, – и вот опять, как говорил Черномырдин. ЦБ не понимает, что делать – Почему это происходит? Надо понимать, как устроен алгоритм работы спекулянтов. Он очень примитивный. Они привязываются к ценам на нефть. Цены на нефть падают. Они исходят из того, что видят роботы, в них закладываются ожидания того, что упадет курс рубля. Соответственно, они начинают работать на сбрасывание рублей и покупку валюты. Вот и вся история. Если Центральный банк не предпринимает мер по защите нашего валютного рынка от этого спекулятивного давления, то так и происходит: курс рубля валится вслед за долларом. Ну введите вы хотя бы недельное ограничение! Если есть заявка на покупку валюты – удовлетворите её через неделю, поставьте лаг – неделя. И роботы уже не смогут работать. Тогда принимать решения придётся уже людям. И вся эта алгоритмизированная машина по раскачке российского рынка остановится. Но люди в Центральном банке не понимают элементарных принципов того, как устроен рынок. Или не хотят понимать. Или не хотят видеть, как это работает. Они говорят о том, что не надо политизировать. Потому что останемся ни с чем. Но те меры, о которых я говорю, не требуют никаких резервов. Геращенко использовал простую меру – зафиксировал валютную позицию коммерческих банков. Потому что главными источниками домашних спекуляций всё-таки являются банки и связанные с ними финансовые компании. Значит, фиксируя валютную позицию коммерческого банка, вы не даёте банкам наращивать валюту. Это первый шаг. Второй шаг – временнЫе лаги между заявкой и поставкой валюты. Третий шаг – резервирование. На месяц можно резервировать деньги, если, допустим, хочешь купить валюту непонятно для чего. Зарезервировать такую же сумму – месяц будут проверять источник происхождения средств. И только наряду с этими мерами включается интервенция. Причём интервенции должны иметь цель. Если Центральный банк говорит о том, что цель у меня по курсу – 75 рублей за доллар или 70 и я буду этот курс держать. Ни один спекулянт не пойдёт против Центрального банка. К тому же с таким количеством резервов, как у нас. – Значит, они заинтересованы в другом... – Да, либо участвуют вместе со спекулянтами в раскачке рынка. Большие валютные резервы дают возможность проведения гибкой денежной политики. Если у вас правильно устроено валютное регулирование и не спекулянты определяют спрос на валюту, а импортёры, как и должно быть, тогда валютные резервы вам позволяют выдержать достаточно большие программы модернизации и развития экономики, связанные с иностранным оборудованием и технологиями. Вы вливаете в экономику целевые кредиты на финансирование инвестиций. Если у нас есть свои машины и оборудование – эти деньги идут в раскручивание своего машиностроения. Но если, предположим, у нас их нет, то придётся закупать машины и оборудование. Вот, советская индустриализация легла тяжёлым бременем на сельское хозяйство, на население тогда, когда англичане ввели эмбарго и разрешали нам получать валюту только за счёт экспорта зерна. Отсюда возник голодомор и так далее. Вот для того, чтобы не оказаться в такой зависимости от наших внешних "партнёров", валютные резервы помогают обеспечить устойчивость. Они дают возможность существенного увеличения кредитной поддержки экономики. До тех пор пока у вас есть достаточно валютных резервов, вы можете наращивать внутренний кредит, понимая, что часть этих денег уйдёт на покупку иностранного оборудования. Вот для этого нужны резервы – чтобы гарантировать стабильность курса валюты, ситуация роста спроса на валюту со стороны импортёров, которые занимаются развитием собственного производства. – Либо импортозамещением. Конечно, это более сложная задача. – Импортозамещением готовой продукции. Да, это очень важно, чтобы торговля работала на внутреннее производство, а не на импорт. Иными словами, для стратегии долгосрочного развития, которая основывается на долгосрочных инвестициях и на частно-государственном партнёрстве, где бизнес берёт на себя обязательства наращивать инвестиции в производство, а государство гарантирует стабильные условия функционирования и доступ к кредиту, нам наши валютные резервы позволяют сегодня, я думаю, увеличить объём инвестиций минимум в полтора, а может быть и в два раза. У нас огромные резервы для роста. Частично эти резервы, конечно, связаны с политикой высушивания российской экономики последних 10 лет. Центральный банк изъял из экономики порядка 13 триллионов рублей. Их сегодня нужно вернуть. И это не будет раздуванием денежной массы. Это просто возвращение тех денег, которые изъяты у предприятий, сегодня находящихся без оборотных средств. 40%-ная незагрузка мощностей в промышленности. Если мы свяжем кредитные потоки с конкретными заёмщиками, ориентированными на рост производства, а не на спекуляцию, тогда мы выйдем на устойчивое экономическое развитие с темпом не менее 10% в год. Это нам позволяют наши валютные ресурсы. Тяжёлая жизнь банкиров – То есть вы убеждены в том, что это абсолютно достижимый результат? – Да. – Потому что на фоне того, какие цифры мы с вами имеем по предыдущим годам, это достаточно серьёзные позиции... – Это достижимо. Опыт Примакова и Геращенко показывает, что это реально. Они в ситуации, ещё худшей, чем сейчас, добились роста промышленного производства на 20% в год. Мы же говорим о 10%... – Хотя бы. – Да. – Сергей Юрьевич, банкиры уже начали выть. Свои потенциальные потери они уже оценивают в 2,5 триллиона рублей. По всей видимости, в нужные кабинеты начинают выстраиваться очереди этих сирых и убогих. Кстати, такая интересная закономерность. Люди, которые ещё вчера говорили: государство – вон из экономики, сейчас поменяли своё мнение на диаметрально противоположное, они говорят: где государство, где помощь государства, где триллионы? Ну это так, лирика. А фактически я хочу с вами разобрать именно возможность помощи, поддержки банков и этих заявлений о том, что, если вы нас не спасёте, мы вам грохнем сейчас. Мы вам грохнем экономику, мы вам грохнем стабильность, мы вам грохнем ваш рубль. Хотя его грохают с завидной периодичностью, к сожалению. На ваш взгляд, кто действительно должен быть первым в очереди за поддержкой и помощью, а где те, кто больше на этом пытается заработать? Это же тоже нормальное явление. – Банковская система в классическом виде – это посредник. Она занимается перераспределением денег с тех мест, где их много, в те места, где их не хватает. Это трансмиссионный механизм в банковской системе, описанный в любом учебнике. Давать деньги банковской системе просто так, без обязательств, что деньги будут доведены до реального сектора – это раздувать финансовые пузыри, спекуляции и вывоз капитала. Мы это проходили. И в 2008-2009 году, когда было дано 2 триллиона рублей в банковскую систему – почти все они оказались на валютном рынке. И в 2015 году, когда банки получили дополнительное рефинансирование. И точно так же, параллельно финансовой поддержке коммерческих банков, шёл рост их валютных активов. То есть если банки не ограничить в использовании денег, то, скорее всего, они начнут играть против рубля: участвовать в этом спекулятивном безумии по раскачке курса валюты, стараясь получить краткосрочные прибыли, и на этом наживаться. – Этим они и занимаются. – Поэтому, если деньги впрыскивать в экономику сейчас через банковскую систему – нужно точно понимать, куда они пойдут. Вот, скажем, как работает Федеральная резервная система США. Они дают деньги через коммерческие банки. Которые доводят эти деньги до предприятий-заёмщиков. Но сначала есть заёмщик, который приходит в коммерческий банк и просит дать кредит. Допустим, по антикризисной программе. Только после того, как заёмщик взял на себя обязательства и коммерческий банк ему фактически выдал деньги, он приходит в Центральный банк и говорит: вот, я выдал деньги под антикризисные цели по специальной кредитной линии. Пожалуйста, меня прорефинансируйте. Дайте мне дополнительно деньги в покрытие того, что я выдал конечному заёмщику. Последние заявления Трампа, что, мол, Китай мы ещё накажем за то, что оттуда пошла эпидемия, с угрозами на триллионы претензий, не очень-то стимулируют Китай, как главного поставщика потребительских товаров на американский рынок, дальше на него ориентироваться. Фото: U.S. National Guard/Globallookpress Вообще, так работала вся банковская система Европы после войны. Центральные банки европейских стран вливали деньги в экономику под залог векселей производственных предприятий. Сначала коммерческий банк даёт, допустим, компании "Мерседес-Бенц" кредит, та даёт вексель в залог. Всё строится на доверии. Значит, коммерческий банк идёт в Центральный банк и перезакладывает вексель, получает кредит от Центрального банка в том же объёме. То есть система работает от спроса на кредит со стороны реального сектора. Есть, в принципе, отработанный опыт специального инструмента рефинансирования поддержки малого и среднего бизнеса, который предполагает, что Центральный банк создаёт кредитный ресурс, в наших условиях сейчас, предположим, под 0% годовых. Даёт коммерческим банкам. – Это фантастика, но предположим. – И ставит границу, что коммерческий банк, предоставляя кредит конечному заёмщику, не может накрутить больше 1%. Потому что риски нужно оценить, взять на себя частично эти риски. И тогда конечный заёмщик, получая деньги от коммерческого банка под 1%, выдаёт ему обязательство, под которое Центральный банк рефинансирует этот коммерческий банк. Система у нас отлажена, кстати. Есть корпорация поддержки малого бизнеса, есть отслеживание этих денег. То есть можно такую систему запускать достаточно широко даже на существующих технологиях. Читайте также: Смерть - это естественно: Силуанов продолжает дело Гайдара по зачистке нас с вами15 апреля 2020 года случилось… скажем так, неожиданное. На совещании с членами правительства Владимир Путин... Экономика09:08 - 17 Апреля А если мы перейдём к оцифровке денег и выпустим цифровой рубль – китайцы сейчас, кстати, начали эксперимент по цифровому юаню в нескольких провинциях, – тогда мы уйдём от субъективного фактора, вся система будет работать автоматически. Деньги, которые предназначены для малого бизнеса, получают соответствующий индекс. Они проходят по той цепочке, о которой я сказал. Но конечный заёмщик не может их потратить куда хочет. Он не может пойти на валютный рынок, купить валюту за эти деньги. Биржа их просто автоматически не примет, сделка не будет зарегистрирована. Он не может пойти купить абы что. Он может купить то, что ему нужно. Допустим, если это сельское хозяйство, то можно купить солярку, минеральные удобрения. Какую-то часть придётся потратить на зарплаты, там уже деньги выйдут из этого контура. Но в принципе, современные цифровые технологии позволяют такие механизмы крупномасштабного дешёвого кредитования конечных заёмщиков в реальном секторе экономики наращивать сколь угодно. Но именно Центральный банк сегодня тормозит у нас использование этих цифровых технологий. – Неожиданно. – Понимаете, наши банки коммерческие, хоть они и государственные на 80%... – Это ещё наша одна особенность. – Они почему-то себя ведут, как частные. Как будто они не подчиняются ни государству, ни правительству. Им президент говорит: доведите деньги до реального сектора – они кивают и вбрасывают на валютный рынок. То есть они превратились в таких самопровозглашённых царей в экономике. Хочу – дам кредит, хочу – не дам. И каждый кризис у нас оборачивается ещё более драматическими последствиями, чем на Диком Западе, где во время кризиса происходит перераспределение активов в пользу финансового олигархата. Когда одним дают кредиты на спасение, а другим не дают. Вот, допустим, ФРС в 2009 году выдала 16 триллионов долларов, но не всем, а только близким себе самим, по сути дела. А те, кто не получил финансовую подпитку – они столкнулись с банкротствами. Их активы были перераспределены. Банковское рейдерство – Можно провести аналогию с российской реальностью. – У нас в 2008 году, когда начался первый шок мирового финансового кризиса, банки, получив 2 триллиона денег, не довели их до реального сектора. Реальный сектор вынужден был деньги возвращать банкам, потому что пошли так называемые маржин-коллы. – Заложенные бумаги под выданные кредиты? – Переоценка бумаг. Значит, произошла девальвация, падение цен на финансовом рынке. То, что у вас в залоге, обесценилось. Вам банк говорит: иди сюда, дай-ка мне ещё денег, добавь залогового имущества или возвращай кредит. И многие предприятия не смогли ни увеличить залог, ни вернуть кредит и стали жертвой залогового рейдерства. То есть на фоне турбулентности, связанной с бесконечной переоценкой залогов, с переоценкой возможности рефинансирования кредитов, для недобросовестных людей в банковской системе наступают просто райские дни. Они произвольно манипулируют условиями выдачи кредитов, требуют от предприятий того, чего они не могут выполнить, и просто отбирают имущество. – Нынешняя ситуация с COVID-19 может спровоцировать очередной виток кризиса? – Я знаю уже сотни примеров, когда добросовестные заёмщики стали жертвами банковского рейдерства. Когда именно по вине банков они обанкротились. Те, кто пытались возражать, были осуждены и отправились в места не столь отдалённые за невозврат денег, за обман банков. А предприятия, которые были у них отобраны, просто ушли на свалку. Я не знаю ни одного случая, чтобы банковские рейдеры, отобрав предприятие через залоги, смогли бы им эффективно управлять. Как минимум в два, в три раза идёт падение эффективности. Вот, мы с вами разбирали "Стальинвест". Он стал жертвой. Один государственный банк прекратил его финансирование. Другой позвал: иди сюда, я тебе помогу. Пообещал 6 миллиардов, дал 4. Искусственно загнал предприятие в банкротство. Отобрал активы, перепродал третьему государственному банку. Сейчас банковские ставленники управляют этим предприятием, его эффективность упала в пять раз. Это было лучшее предприятие в Европе. А сегодня – так себе. Масштаб такого рода махинаций по перераспределению собственности в пользу банкиров – замечу, государственных банкиров – потрясает воображение. Это уже сотни или даже тысячи предприятий. Объём имущества, который сегодня находится в обороте этого криминального банкротства, составляет примерно 5-6 триллионов рублей. Это уже предприятия, которые стали жертвой рейдеров. А проблемных активов, которые могут потенциально стать жертвами рейдерских атак, порядка 50 триллионов рублей. То есть у нас больше половины экономики сегодня находится в зависимости от государственных банкиров. – Которые себя государственными не считают. – Которые ведут себя как хотят. Вместо того, чтобы помогать заёмщикам, как это положено. Если банк хочет, чтобы его бизнес развивался, должны быть заёмщики. Если он заёмщиков "убивает", то кто потом будет брать кредиты? Поэтому нормальный банк должен заёмщику помогать выходить из трудного положения. Проводить реструктуризацию долга при необходимости, если объективные условия ухудшились. Предпринимать действия, снижающие кредитное бремя. Идти на льготное кредитование. То, что сейчас от банкиров просят. И просит правительство. Немножко дайте вздохнуть заёмщикам, которые, по вине форс-мажорных обстоятельств, не могут дальше продолжать нормальное производство. Закрыто множество предприятий, точек общепита, ресторанов – практически вся сфера обслуживания сегодня, так сказать, находится в параличе. – Людей увольняют, они теряют доходы. – Это происходит не по вине руководителей и собственников этих предприятий. Так распорядилось правительство. И правительство говорит банкам: дайте людям возможность протянуть хотя бы до завершения этой пандемии, и затем они начнут дальше работать и будут обслуживать эти кредиты. А что банкиры говорят? Они говорят: ну, ладно, мы подождём два-три месяца, пусть они не платят. Но потом ты мне заплатишь. Ты начнешь работать – и потом заплатишь мне всё, что ты мне не платил эти два-три месяца. Ну что это такое? – Это наглость и цинизм. Они понимают, что рубят сук, на котором сами же и сидят? – Это вопрос… – Или они решили себя пупами земли объявить? – Они делают то, что им позволяет денежная власть. Если денежный регулятор принимает решение, что мы даём кредитные каникулы и предприятия могут не платить проценты, тогда денежные власти должны на себя взять обязанность организовать рефинансирование этих коммерческих банков в том объёме, который им нужен, для того чтобы самим не столкнуться с финансовым коллапсом. Потому что банк имеет и обязательства. Он платит по процентам вкладчикам. Поэтому если не будут платить заёмщики, значит, он не сможет платить вкладчикам. И он лопнет. Такое тоже может произойти. Поэтому система государственного регулирования сегодня проходит очень серьёзное испытание на необходимость кардинальной перестройки. Потому что если государство начинает глубоко вникать в экономические процессы и принимает решения, которые нарушают механизмы воспроизводства экономики, значит, оно должно компенсировать своё вмешательство соответствующими инструментами регулирования. Если банкам дана команда дать кредитные каникулы и поддержать малый и средний бизнес беззалоговыми кредитами, как это можно сделать, например, в Америке – там можно взять кредит без залога, просто под обязательства. Читайте также: Глазьев: Сегодня в руках госбанков в три раза больше денег, чем у государстваАкадемик Сергей Глазьев в эксклюзивном интервью Царьграду подвёл итоги уходящего года. Одним из них стало то,... Экономика09:40 - 19 Декабря Потому что, в принципе, все заёмщики потенциально известны, у них есть кредитная история. И что у него сегодня залог обесценился – это не его вина. У него всё, что в залоге, потеряло ценность, он не может взять кредит. Поэтому ФРС даёт кредитную линию на беззалоговое кредитование под 0,5% годовых. Коммерческий банк обязан провести эти деньги до конечных заёмщиков. Но он же эти деньги не сам создаёт, он их получает от Центрального банка. Он их всего лишь проводит. Поэтому, если государство влезает в эти вопросы, оно должно работать как кредитор последней инстанции. Мне кажется, что сегодня наше государство проходит экстренный, что ли, процесс обучения, как регулировать рыночную экономику. Чем мы особо не занимались и бросили на самотёк. Даже государственные банки вольготно себя чувствуют, не занимаясь кредитованием инвестиций, никого это не волновало. У государственных банков доля инвестиционных кредитов в портфеле – всего 5%, они не занимаются кредитованием экономики – считалось, что это их собственное дело. Это не так. Президент спрашивает, почему не растут инвестиции, и требует от властей создания условий для роста инвестиций. Но инвестиций без денег не бывает. Поэтому, если мы ставим перед страной задачу совершения экономического рывка, а мы говорили, что возможность для темпов роста не менее 10% в год у нас есть, нам необходимо организовать соответствующие денежные кредитные потоки. И коммерческие банки должны отчитываться не объёмом прибыли. Потому что прибыль у коммерческого банка, государственного – это лишь результат того, что он отобрал оборотные средства у предприятия, которому заломил сверхвысокий процент. Задача банков, как посредников, особенно государственных, заключается в том, чтобы доводить кредитные ресурсы до реального сектора экономики и финансировать инвестиционные проекты. Сверхзадача банковской системы – кредитование инвестиций. Это длинные деньги. Это деньги, которые не в полной мере могут быть обеспечены стабильными залоговыми требованиями. И этот механизм взаимоотношений государства, бизнеса и банковской системы должен работать как машина. Нам нужна сеть индикативного планирования, которая свяжет бизнес, государство и банки взаимными государственными обязательствами по росту производства, освоению новых технологий, созданию рабочих мест и так далее. В принципе, всё это предусмотрено. И теорией, и законодательством о стратегическом планировании, о промышленной политике. Но это нужно связать в систему. Медицинские маски как образец беспомощности – Вы думаете, что нынешний урок пойдёт впрок? – Я думаю, что инструменты, которые заставляют сегодня государство работать системно, для решения даже таких простых вопросов, как организация производства масок, средств защиты, дезинфицирующих веществ и так далее… Даже на этих маленьких примерах хорошо видно, что если вы не связали воедино производство, источник кредита, сбыт этого дела, контроль за ценообразованием, то у вас ничего не получается. Даже такую простую задачу вы не можете решить. На этих примерах, что называется, учатся. Просто нужно, чтобы процесс обучения имел долгосрочную перспективу. Чтобы мы понимали, что мы занимаемся освоением современных инструментов управления развитием рыночной экономики, которые блестяще работают в Китае, Индии и даже в соседней Европе, в принципе, неплохо работают, когда центральные банки напрямую кредитуют крупные корпорации, фактически принимая в залог всего лишь их обязательства. Если мы не научимся это делать, то мы и дальше будем, в общем-то, не субъектом экономического развития, а объектом конкуренции между разными силами, которые умеют это делать. – Последний вопрос. Он, может быть, будет неожиданным. Мы с вами встречаемся на Светлой седмице. Светлое Христово Воскресение в этом году праздновали в особых, скажем так, условиях. Давно хотел вам задать вопрос: православие, христианство, оно совместимо с рынком, с рыночной экономикой, с ростовщичеством? Либо это антагонизмы? Знаете, есть даже теория среди некоторых ваших коллег, что протестанты – они успешны, их экономики успешны, потому что они протестанты. Потом идут католики и, собственно, замыкают эту "тройку" православные христиане. Я очень часто слышу такую реплику: XXI век, ну, о чём вы, Юрий. Хочу вам переадресовать этот вопрос. – Замечу, что это расхожее мнение о связи протестантской этики с капитализмом уже давно не работает, потому что протестантской этики уже нет. Посмотришь на этих американских спекулянтов с "золотыми парашютами"… Есть хороший фильм "Инсайдеры", где конгресс пытается разобраться, кто же виноват в кризисе 2008 года. Они допрашивают воротил финансового рынка и банкиров, которые допустили крах. У тех прекрасно всё устроено – их банки разорились, люди потеряли все свои сбережения. Они благополучно "приземлились" на "золотых парашютах", получили бонусы. Банк лопается, а менеджер получает бонусы. Ну, какая тут вообще может быть этика? Протестантская или какая другая – неважно. Это этика рвачества, хамства, наглости и вседозволенности. Вот такая этика сегодня царит на финансовом рынке. – Причём, встречаясь друг с другом, они это обсуждают и прекрасно понимают. И простите, не парятся. Ну, и что, потеряли. Что, первый кризис, что ли? Я тоже смотрел этот фильм. И был потрясён. Но это же, действительно, правда. – Поэтому я бы сказал так: любая этика очень важна для экономики. Если у вас нет морального кодекса для работы в качестве руководителя каким-либо предприятием, корпорацией, то вряд ли стоит от такой корпорации ожидать долгосрочного успеха. Сегодняшняя экономика настолько высокоорганизованная, что если в каком-то звене происходит нарушение этических принципов и теряется доверие, которое тоже строится на этике, – мы предполагаем, что наш контрагент соблюдает элементарные моральные принципы… А если он вор, то ваши деньги, скорее всего, пропадут, вас обманут, и никакая кооперация с такого рода субъектами невозможна. Читайте также: Глазьев прав! За 25 лет олигархи вывели из России более триллиона долларов Пронько. Экономика18:00 - 14 Марта Поэтому люди, которые работают в производственной сфере, как правило, исповедуют свой этический кодекс, и это известно. У нас даже есть модельный кодекс корпоративного поведения. И на Западе это очень популярная тема. Каждая корпорация имеет свой моральный кодекс. Считается, что ли, неприличным не иметь своего кодекса поведения и его нарушать. Была известная история с французским менеджером японской автомобильной корпорации, который из Японии вынужден был бежать с позором. Японцы в такой ситуации делают себе харакири. Например, кризис 2008 года сопровождался серией самоубийств среди топ-менеджеров в финансовом секторе Японии, которые себе сделали харакири в соответствии с самурайской этикой. То есть не может быть эффективной экономической системы без этики, без жёсткого морального кодекса, который самодисциплинирует людей и позволяет друг другу доверять. Поэтому я бы сказал, отвечая на ваш вопрос, так. Во-первых, хороша любая религиозная этическая система. Это лучше, чем если её нет вообще. Чем отличалась православная этика от протестантской? Колоссальной благотворительностью наших купцов и промышленников. Есть хороший фильм по поводу эпидемии холеры в Москве. За счёт чего государство мобилизовало средства на борьбу с холерой в столице? Больше половины денег – это не государственный бюджет. Это пожертвования. Весь крупный бизнес – это середина XIX века – вложил гигантские деньги. До сих пор эти больницы стоят. Больницы, построенные на деньги частных благотворителей в период холеры. То есть, в отличие от протестантской этики, наши купцы, исповедовавшие православное мировоззрение, взяли на себя бремя ответственности по решению государственных задач спасения населения от холеры. Это только один из эпизодов. Посмотрите на памятники православного предпринимательства. Это не только крупные заводы и фабрики. Это и больницы, это и картинные галереи. Это жилые дома. Это, в общем-то, хорошие архитектурные памятники, даже исторические. То есть всё строилось добротно. И православные бизнесмены старались, чтобы рабочий люд жил прилично. В отличие от, допустим, протестантской этики, которая предписывала вешать бродяг в Европе. Англия особенно славилась социальным геноцидом против всех малоимущих, которые были неприкаянны, не пристроены к какому-нибудь капиталистическому заводу. – Которые не вписались в рынок? – Собственно говоря, ужасы первоначального накопления капитала, которые Маркс описывает – можно поднять эти драматические страницы "Капитала", – это Западная Европа тех времён. Протестантизм в действии. Он, конечно, позволил им сколотить большие состояния. Но на чудовищной классовой эксплуатации. Наёмных работников за людей не считали. Что уж говорить про колонии, про индусов, африканцев – для них это был расходный материал. Из которого выжимали всё, что можно. И торговали просто в физическом смысле. Конечно, в XXI век с этой людоедской этикой идти нельзя. Мы видим сегодня признаки этой людоедской этики. Вот американские олигархи, которые сегодня разглагольствуют на тему, что нужно сделать тотальную вакцинацию населения. Значит, всем привить вакцину. Каждому чип повесить. Тех, кто не привит, значит, не пускать ни в самолёты, ни в поезда, пусть сидят дома, и на работу их не принимать. Значит, исповедниками этой линии по превращению всей массы людей в такое человеческое манипулируемое стадо являются как раз представители этой протестантской этики, считающие себя богоизбранными, а остальных – просто толпой, которой нужно манипулировать и которых слишком много тут размножилось, и неплохо было бы запустить пару вирусов, которые, так сказать, сократят население. Они этим и занимаются сегодня. Вот это протестантская этика в действии. Она человеконенавистническая. А православная этика – нам ещё нужно, конечно, поучиться. Но в той части нашего делового сообщества, где православная этика восстанавливается, мы видим те же самые позитивные проявления. И ту же благотворительность, и то же человеческое отношение к людям, стремление людей поднять до своего уровня, обучить их, дать им возможность самореализоваться. А не пытаться из каждого высасывать прибавочную стоимость. https://tsargrad.tv/articles/chto-zhe-budet-s-dollarom-i-s-nami-vsja-podnogotnaja-krizisa-ot-akademika-sergeja-glazeva_249235
  16. Джульетто Кьеза: «Этим миром правят 9 человек» Интервью российскому журналисту 2011 года «ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНИХ ТРЁХ ВЕКОВ ПОДХОДИТ К КОНЦУ, ЦИВИЛИЗАЦИЯ ДЕНЕГ УЙДЕТ» — Мы находимся в начале переходного периода, который не имеет прецедентов в истории. Он мог наступить ещё десять лет назад, но США в 2001 году событиями 11-го сентября отложили кризис на 7 лет. Отложили – но не отменили. И в 2008 году он вернулся. Кому эта эпоха будет выгодна – сказать сложно, но уже ясно, что история последних трех веков подходит к концу. Сегодня ясно, что невозможно развитие внутри замкнутой системы ресурсов – мир достиг пределов развития. Все, кто говорят, что прежняя система сохранится — врут. Уголь, нефть, даже уран – все ресурсы планеты почти исчерпаны, и лишь вопрос времени, когда они окончательно закончатся. Все наши реалии, всё, к чему мы привыкли – будет меняться. Цивилизация денег уйдет. — Не рано ли вы ее хороните, г-н Кьеза? Критики современного общества несколько преувеличивают масштабы кризиса, вам не кажется? — Нет, это действительно глобальный кризис. В том числе, кризис энергетический. Даже воды мы сегодня используем больше, чем природа способна нам дать. И что будет, когда 300 миллионов человек в течение следующих десяти лет будут испытывать нехватку этого ресурса? Мы производим отходы с такой внутренней структурой, которые не могут быть переработаны в принципе. Мы изменили курс самой природы. — Об экологии говорят многие. Правительства тратят на нее огромные суммы, население голосует за экологические программы тех или иных партий… — Нужно понять, что прежняя демократия уже умирает. В Европе половина населения не ходит на выборы – и вовсе не из-за своей аполитичности. Огромному числу людей не хватает представительства их интересов во власти. Я вовсе не против парламентов, местных советов и т.д. Просто нужно создавать новую систему представительства, новые партии и движения. И это движение должно идти снизу. — Под каким флагом? — Под флагом самоограничения. Сегодня нужно начинать себя ограничивать, менять себя и свой образ жизни. Нужна культурная, организационная, политическая революция, нужно уменьшать затраты энергии. «МЫ ЖИВЁМ ДЛЯ РЫНКА» — Вы полагаете, в мире наберется достаточно людей, которые по доброй воле готовы себя ограничивать? В мире, большая часть которого элементарно недоедает? — Речь не о голодающих. Но даже те, кто мог бы себя ограничить, не начинают об этом думать. Потому что нами манипулируют, нас оболванивают! Людей превратили в инструменты покупки. Мозги абсолютного большинства контролируются. Мы живем для рынка, когда работаем и когда отдыхаем. Именно он диктует нам наши действия. Мы не свободные люди. Журналисты должны информировать об этом людей. Но СМИ об этом молчат. Телевидение 24 часа говорит нам, что надо покупать вещи, что наша шкала ценностей – это покупательная способность. Реально в современном телевидении непосредственно информации не более 8%. Все остальное реклама и развлечение. И формируют человека в итоге эти самые 92%. — Ну, это естественно, ведь телевидение существует за счет рекламы. Кто будет содержать ТВ, если оно перестанет продавать? Что вы предлагаете? — Для начала я национализировал бы СМИ. 50 лет назад личность человека формировалась в семье, школе, иногда – в церкви. Сегодня на 90% мышление молодых людей формируется телевидением. ТВ стало самой важной культурной структурой по всему миру, от США до Индии и Китая. Система СМИ – это фундаментальные права людей, и они не могут быть приватизированы. Их надо возвращать государству и народу. Рассказать о ситуации на планете людям без участия телеканалов невозможно. А вместо этого телевизор уговаривает нас купить ещё одну машину. Точно так же я уверен, что надо национализировать все банки, выпускающие деньги. Мы теряем контроль над деньгами. — «Мы» — это кто? — Государства, граждане государств. В середине декабря «Нью-Йорк Таймс» опубликовала на первой полосе статью – о том, что каждый месяц в каком-нибудь ресторане на Уолл-Стрит собираются руководители 9 мировых банков: «Голдман Сакс», UBS, «Бэнк оф Америка», «Дойче банк» и тому подобных. Каждый месяц эти девять человек принимают решения, касающиеся шести миллиардов человек: каким будет процент безработицы в мире, сколько людей умрут от голода, сколько правительств будет свергнуто, сколько министров будет куплено и так далее. Это респектабельные преступники, но они влиятельнее любого мирового политического лидера. У них реальная власть – власть денег. «США — ЭТО ХОРОШО ВООРУЖЕННЫЕ БАНКРОТЫ» - И все же сегодня нет оснований думать, что рост производства и потребления в обозримом будущем прекратится… — Конечно. Мало того, если миллиард китайцев начнут есть мясо и пить молоко так, как это делаем мы – через десять лет нам всем не останется места на этой планете. А когда не будет места – что это будет означать? Ещё в 1998 году в США был опубликован документ – «Project for the new American century». В этом документе пророчески написали, что в 2017 году Китай станет самой большой опасностью для безопасности США. Все сбывается. Мы живем в 2011 году – ещё осталось 6 лет. — Вы согласны с тезисом, что основная угроза планете исходит от Китая? — Нет, самый большой источник опасности сегодня – это Нью-Йорк, Уолл-стрит и США. Доллар сегодня уже умер, США – банкроты. Но при этом они — хорошо вооруженные банкроты. Кстати, экономические атаки против Греции и Ирландии спровоцированы лишь для того, чтобы уменьшить суверенитет европейской валюты и Европы в целом. Ведь реально сегодня евро сильнее, чем доллар – хотя бы потому, что долг ЕС ниже, чем у США. Поэтому, кстати, я и не думаю, что евро исчезнет. «ЕВРОПА КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН БУДЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ И ДАЛЬШЕ» — Но у Европы тоже много слабых мест. Население стареет, власти вынуждены завозить мигрантов, а те – особенно мусульмане — не хотят ассимилироваться, напряжение растет… Меркель и Саркози уже признали, что политика мультикультурализма провалилась. — Я не верю в провал мультикультурализма. «Опасность исламского фундаментализма» – это изобретение США, старт которому был дан 11 сентября 2001 года. Мы сами создали эту идею об экспорте демократии. Ирак и Афганистан доказали нежизнеспособность этой схемы. Равно как и ошибочность мнения Запада, что все народы и страны должны проходить тот же самый путь, что и они. — Исламский мир живет в одном веке. Мы – в другом. Это их вина? Нет, просто чувство времени и ситуации совершенно иные. При этом именно мы создали глобализацию, мы захватили их ресурсы. — Сегодня очевидно, что Европе объективно нужны 20 миллионов мигрантов, а мы не в состоянии их воспринимать. В итоге они приходят без всякой возможности жить нормально. Поймите, глобализация – это движение людей, а, значит, и культур. — Вы не разделяете опасений, что Европа растворится в потоке мигрантов? — Я считаю, что Европа как политический и культурный феномен будет существовать и дальше. Конечно, процессы, происходящие на континенте, очень сложны. Ведь до сих пор в мире не было прецедентов, чтобы 27 стран объединялись мирным путем. При этом одна сегодня половина ЕС – «европейская», а вторая половина – «американская» (речь идет о Западной и Восточной Европе – прим. ред.). Нынешний кризис региона – это самый сложный момент его истории. Кстати, я думаю, что Россия могла бы играть большую роль в Европе. Более того, необходимо объединение усилий этих двух сил, интеграция интересов. Европа сегодня никому не угрожает. Россия также не станет никому угрожать, когда наступит дефицит ресурсов – хотя бы потому, что она имеет все эти ресурсы внутри страны. И вместе Европа и Россия могли бы играть огромную успокоительную роль для ситуации во всем мире. Пока же всех «успокаивают» США. «БЕССМЫСЛЕННО ПОКУПАТЬ БИЛЕТЫ НА ТОНУЩИЙ КОРАБЛЬ» — Вы около 20 лет проработали в Москве репортером газет l’Unita и La Stampa. Россия сегодня переживает не самые простые времена в своей истории. Куда, по-вашему, она дрейфует? — Трудно сказать. Я сам не достаточно понимаю, что происходит. Я с одной стороны вижу, что у России есть огромные возможности влиять на международную жизнь. С другой стороны, я, к сожалению, наблюдаю, что Россия пока продолжает действовать по-старому – защищая только себя. Как, кстати, она и воспринимается до сих пор в общественном мнении на Западе. Никогда за последние годы я не слышал масштабных идей от России об устройстве мира. Я приведу пример – американская империя была создана потому, что американцы смогли послать миру месседж: всё, что в их интересах – отвечает интересам всего мира. Они очень хорошо работали над идеей страны, которая говорит за всех. Так что если Россия продолжит давать сигналы о своей силе, при этом ведя речь о защите только себя самой – это мало кому будет интересно. Это не будет интересно той же Европе и в этом же – самый слабый момент политики вашей страны. Хотите претендовать на мировое господство в хорошем смысле слова, хотите иметь влияние в той переходной ситуации, в которой весь мир оказался сегодня – меняйтесь. Нужно выходить с месседжами об объединении, об ограничении потребления ресурсов – чтобы их хватало всем. На этом можно строить большую мировую политику. — Как может проповедовать самоограничение Россия, чей правящий класс демонстрирует миру самое разнузданное потребительство? Разве вы не видите, что этой страной руководят ревностные адепты мироустройства, с которым вы призываете покончить? — Мне кажется, что ваши руководители эту новую ситуацию ещё не осознали. Российское руководство сегодня много времени уделяет Америке и мало – тому же Китаю. Но 21-й век не будет веком Америки. И бессмысленно для России сегодня покупать билеты на тонущий корабль. Играть нужно по разным направлениям. «ЕВРОПЕ НУЖНА РОССИЯ» — Что, на ваш взгляд, ждет в ближайшем будущем российско-украинские отношения? — Они нормализуются. Был период Виктора Ющенко, когда было сильным влияние США и стремление включить страну в свою орбиту. Роковые ошибки. Сейчас, когда страница «оранжевой революции» перевернута, нужно создать нормальные отношения между суверенной, независимой, нейтральной Украиной, Россией и Европой. Но нужно, чтобы политические элиты Украины знали, что они не подчинены никому. — Похоже, они это начинают осознавать. Но это не отменяет желания украинских элит интегрироваться в Европу – хотя бы персонально. А Европе Украина нужна? — Если честно, то Европе больше нужна Россия. Европа на словах и, быть может, даже финансово будет поддерживать Украину, но она сегодня не сможет просто «переварить» эту страну. Европа должна сегодня думать о себе, и было бы ошибкой со стороны Украины ждать многого от ЕС. Если бы я был руководителем Украины – я бы создавал свое сильное государство. Кстати, я голосовал против включения Турции в ЕС – я знал, что Турция слишком велика для нас. Но политику добрососедства с этой страной мы развивать сможем. Как и с Украиной. Вообще — Европа, Россия и Украина могли бы играть большую общую игру. — Глобальный кризис только начался. Какими из него выйдут Украина и Россия? — Россия находится в относительно благополучном положении, потому что у этой страны есть все необходимые ресурсы. У того же Китая их нет. Европа тоже не имеет достаточных ресурсов. И в этом трудном и деликатном переходном периоде, который наступает из-за глобального кризиса, Россия будет находиться в очень хороших условиях. Поэтому она должна использовать эту ситуацию. Украина не имеет таких ресурсов. Но она, например, может играть большую роль в создании системы европейской безопасности. Не надо ждать предложений ни от России, ни от Европы. На месте украинского президента я бы создал центр, который бы занимался этим направлением. Здесь можно создать международный центр изучения безопасности нового мира. Нужно производить идеи. Завтра вещи будут стоить много, но идеи будут ещё дороже. ист. https://cont.ws/@cherchill/70848
  17. АКАДЕМИК РАН А.Г. ЧУЧАЛИН: «ЧУВСТВО, ЧТО ПОСЛЕ ПАСХИ У НАС ПАНДЕМИЯ ПОЙДЕТ НА УБЫЛЬ» Ольга Орлова Делать прогнозы – дело неблагодарное, но Богу возможно и невозможное человекам (Мф. 19, 26). Если мы верим Господу и не искушаем Его. И делаем всё для нас возможное. Об этом – с передовой борьбы с коронавирусом – один из ведущих экспертов мира по заболеваниям легких, президент Российского респираторного общества, завкафедрой госпитальной терапии Российского национального исследовательского медуниверситета им. Н.И. Пирогова, академик РАН Александр Григорьевич Чучалин. Президент Российского респираторного общества, завкафедрой госпитальной терапии Российского национального исследовательского медуниверситета им. Н.И. Пирогова, академик РАН Александр Григорьевич Чучалин Мы сейчас на самом острие – Александр Григорьевич, на данный момент что известно о распространении короновируса в России? Как специалисты оценивают ситуацию? – Весь мир сейчас охвачен пандемией. Само использование этого слова свидетельствует о широком распространении коронавируса. В мире более 180 стран уже являются очагами заражения. У каждой страны – своя история. Китай, как вы знаете, уже вышел или выходит из пандемии. В США она еще только набирает обороты. Серьезнейшие проблемы в Италии. Что касается нашей страны, если посмотреть на происходящее сквозь призму того, что творится в других странах, то уровень заболеваемости в России гораздо ниже. Точно так же, как и уровень смертности по сравнению с показателями по миру. Но тем не менее для нас на сегодняшний день коронавирус – предельно актуальная проблема. Почему? Потому что мы находимся на пике, и то, на какой уровень распространенности заболевания выйдем далее, еще непонятно. Есть, конечно, математические модели, которые просчитывают возможные варианты, но это всё пока предположения. Мы сейчас на самом острие. Люди погибают… В основном те, у кого есть сопутствующие тяжелые недуги – такие, как ишемическая болезнь сердца, артериальная гипертония, сахарный диабет и хронические легочные заболевания. Болезнь касается преимущественно старшего поколения. Хотя в некоторых случаях поражает и молодых. Особенно тех наших молодых граждан, которые, во-первых, поздно обращаются за врачебной помощью, а во-вторых, имеют такие опасные для течения этого заболевания пристрастия, как табакокурение или курение т.н. «вейпов» (электронных сигарет – Ред.), – у них риск того, что болезнь будет протекать тяжело, высок. Итак, для России характерно то, что она – одна из последних стран, вошедших в эту пандемию. Это раз. Пока уровень заболевания не так критичен, как в других странах. Это два. На сегодняшний день нет и такой высокой смертности, как, скажем, в Италии, в Соединенных Штатах Америки. Это три. – А какой возможен все-таки прогноз? – Я уже сказал, что мы на пике, а выйдем ли мы на плато или пойдем вниз, – это как раз предстоящие Великая седмица и после – Светлая седмица за Пасхой прояснят. У меня есть такое чувство, что после Пасхи у нас пандемия пойдет на убыль. Нулевой пациент – Могли бы вы привести какие-то примеры из своей практики общения с заразившимися коронавирусом, лечения их? Что-то в назидание другим? – В истории с коронавирусом, которую мы с вами рассматриваем, всегда есть вопрос т.н. «нулевого пациента». Что такое нулевой пациент? В Китае, например, доктор Ли Вэньлян первым выявил послуживший причиной всей этой вспышки вирус и забил тревогу. К сожалению, сам доктор Ли заразился и умер. У нас в России таким нулевым пациентом явился молодой мужчина 40 с лишним лет. Прилетел он из Милана. Сейчас уже можно назвать его фамилию – Субботин. Диагностировали у него коронавирус очень быстро. Мы с главврачом специализированной больницы в Коммунарке Денисом Николаевичем Проценко и ставили ему этот диагноз, мы же назначили лечение. Очень рано увидели те осложнения, которые появлялись. Он первый, кто выздоровел от коронавируса в России. К сожалению, заболели его отец, мама – члены его семьи, с кем он контактировал. На примере этого первого пациента, чье заражение было выявлено 27 февраля, я хотел бы показать, насколько важны своевременная диагностика и лечение, чтобы болезнь не приобрела фатального характера и не стала причиной смерти человека. – А его родители как себя чувствуют? – Отец находился на искусственной вентиляции легких, мама нет. Это пожилые люди. Конечно, болезнь у них протекает тяжелее. Когда надо непременно обращаться к врачам? – Объясните, пожалуйста, как не упустить момент, когда надо обращаться к врачам? – Эта болезнь имеет четыре этапа своего развития. Первый этап, когда человек инфицируется, – он об этом не знает. У него нет никаких биологических механизмов, которые бы сигнализировали: заражен. Этому есть объяснение. Сами вирусные частицы очень мелкие по размеру – менее 5 микрон, – и когда они проникают в организм, человек еще не кашляет, у него нет вообще никаких признаков инфицирования. Этот инкубационный период длится где-то 5–7 дней. Через неделю начинается следующий этап. Человек может и не заболеть, и всё у него пройдет бессимптомно. Но если болезнь начнет прогрессировать, то налицо уже будут признаки простудного заболевания: из местных – это насморк и заложенность носа, а также умеренная боль в горле (как при ангине). То есть прежде всего дают знать о неблагополучии слизистые носа и глотки. Плюс, появляется несколько общих симптомов: температура, недомогание, боль в мышцах – то, что мы обычно испытываем при заболевании гриппом, – это т.н. гриппоподобные симптомы. Этот второй этап длится тоже неделю. То есть первый этап – стертая неделя инкубационного периода, вторая неделя – это уже проявление признаков простудного заболевания. А дальше опять развилка: два сценария. Человек и на этом втором этапе может выздороветь, то есть признаки простудного заболевания пройдут, и всё. Но есть категория лиц, у которых развивается фаза, которую мы, медики, называем вирусно-бактериальной пневмонией. Это уже третий этап. Признаками вирусно-бактериальной пневмонии является сухой кашель, назойливый, который нарушает сон, – человек никак не может уснуть, он кашляет, ворочается, не может снять этот нудный кашель-кашель-кашель… Но самое опасное, когда к этому кашлю присоединяется ощущение нехватки воздуха, – дыхательный дискомфорт. Тогда заболевший начинает испытывать, что ему не хватает воздуха, не может надышаться. Это два признака, на которые надо уже экстренно реагировать! Дальше никаким самолечением заниматься нельзя. Обязательно нужно обращаться за врачебной квалифицированной помощью. От врачей здесь очень многое зависит – вся дальнейшая судьба таких больных. – То есть если ты еще не обратился к этому моменту к врачам, то звонить уже надо срочно? – Да. Если все заражения взять за 100%, то в 90% случаев болезнь обрывается на второй фазе. А в 10% случаях переходит в вирусно-бактериальную пневмонию. Следующий, четвертый этап – это уже осложнение от вирусно-бактериальной пневмонии: развивается т.н. «шоковое легкое», – когда легкое теряет способность обеспечивать газообменную функцию, то есть транспортировку кислорода в кровь. Это очень серьезное поражение. Здесь уже не вирус играет главную роль, не бактерия, а те изменения, которые происходят на молекулярном уровне – в клеточном взаимодействии. Разрушается легочная структура, и человек не может ни вдохнуть, ни продохнуть, как говорится. Это очень серьезное состояние, требующее реанимационных мер – искусственной вентиляции легких и целого ряда других приемов легочной и сердечной реанимации. – Еще раз, чтобы людям было понятно, – когда надо обращаться к врачам? – Человек должен отреагировать уже на симптомы простудного заболевания. Потому что в дальнейшем это всё может стать серьезной проблемой. Но тем более – если у него появился сухой кашель и чувство нехватки воздуха, – срочно звонить. Особенно это всё касается тех, кто путешествовал или контактировал с вернувшимися из-за рубежа – Италии, Великобритании, Соединенных Штатов Америки. Коронавирус у нас называется «болезнью путешественников». Также под подозрением те, у чьих близких и знакомых, с кем вы непосредственно недавно общались, диагностирован коронавирус. Это очень заразная инфекция. Все должны быть начеку. И сразу же – обращаться за врачебной помощью. Особенно большие риски у тех, кто страдает – повторимся – артериальной гипертонией, ишемической болезнью сердца, сахарным диабетом, легочными болезнями, то есть имеет т.н. фон сопутствующих заболеваний. У них коронавирус будет протекать, это уже известно, тяжело. Надо особенно беречься. – Чтобы вы посоветовали тем, кто связался с врачами, но его оставляют на лечении дома? – Если у человека появляется такой грозный признак, как нехватка воздуха, одышка, никакого домашнего лечения быть не может. Нужна госпитализация. У нас в Москве выделены специальные больницы, такие как Коммунарка, институт Н.В. Склифосовского, 15-я больница. Но главное: понимать – если есть дыхательный дискомфорт, ни в коем случае нельзя тянуть, чем быстрее, тем лучше – в больницу. – Фиксируются ли какие-то осложнения у тех, кто переболел коронавирусом? – Надо наблюдать тех, кто переболел. Сегодня о каких-то данных говорить сложно. К этому вопросу надо вернуться через год. Годичное наблюдение переболевших поможет воссоздать реальную картину того, что происходит. Есть предположение, что будут нарастать легочные фиброзы, но это пока гипотезы – научной базы для таких выводов еще нет. На линии фронта – Что-то новое за время борьбы с коронавирусом уже в России в его лечении появилось? – Идей очень много. Каждый день знаменуется какими-то новыми открытиями. Предлагается много препаратов, решений. Но если ситуацию оценивать трезво, то на сегодня лекарство, которое лечило бы на всех этих четырех стадиях заболевания, отсутствует. Панацеи нет. Поэтому каждый этап требует своего лечения. Первые два этапа – это антивирусная терапия. Вирусно-бактериальная пневмония требует, наряду с антивирусной, еще и антибактериальной терапии. Четвертый этап – это уже реанимационные мероприятия в условиях реанимационных отделений. Это целая стратегия лечения. Поэтому сама система здравоохранения должна быть сейчас скоординирована так, чтобы оказывать помощь больным на всех этих этапах. Китайцы хорошо отметили, что это – в кавычках, конечно – «биологическая война». И на этой линии фронта солдатами являются врач и медицинская сестра. И они выиграют эту войну в том случае, когда им созданы соответствующие условия. – В своем интервью 2017 года вы говорили про свою отрасль: «Врачи ушли из специальности: на нашу большую страну сегодня только 2 тысячи пульмонологов! А в Италии или Испании, где население вдвое меньше, пульмонологов свыше 20–30 тысяч»... Как это бывает в нашей стране, армия, к сожалению, перед войной оказалась ослаблена? – Тут уж, извините, как говорится: жареный петух клюнул! Конечно, мы делали всё возможное. Создали целую систему, от Владивостока до Калининграда, – везде есть отделения пульмонологов. Я действительно предвидел и понимал, что стране потребуется гораздо больше врачей-пульмонологов… Но по разным причинам, которые сейчас не хотелось бы обсуждать, в стране разрушалась не только пульмонология, но и ревматология, а сейчас очень много стало ревматических болезней; разрушалась гастроэнтерология, а сколько больных гастроэнтерологического профиля; разрушалась гематологическая служба, а сколько тех, у кого заболевания крови… и т.д. и т.д. Поэтому, если говорить в целом, мы сегодня понимаем, насколько были неправильны меры по организации здравоохранения в последние годы: потеря научных школ, развал университетов, резко ослабло преподавание… Сейчас, когда уже идет пандемия, приходит осознание, как важно вкладывать в науку и непрерывно заниматься образованием медиков. Сейчас каждую неделю – новая информация. Надо ее донести до врачей – и так, чтобы они не просто ее услышали, но всё рациональное взяли на вооружение и далее лечили уже, исходя из того знания, которое есть на данный момент. Это целая система: если у нее нет подвижности, динамичности, мы можем оказаться неудачливы в оказании помощи больным. Но, слава Богу, Россия пока не находится в той черте, в которой оказались такие страны, как Китай, Италия, Соединенные Штаты Америки. Бог, говорят, Россию бережет. – Говорят, у нас сейчас в перечне Академии наук нет эпидемиологии? – Да, это так. Но эпидемиология – это очень сложная наука. И в мире эпидемиологов немного – тех, кто определяет стратегию развития здравоохранения, общества в кризисные моменты. Таких специалистов острейшая нехватка. Они всегда рождаются на стыке наук: медицины, математики, социологии, биологии, паразитологии и т.д. Вспышки заболеваний возникают от контакта человека с окружающей средой, с животным миром. Эпидемиолог – это всегда уникальнейшее явление. Это как математик И.М. Виноградов – такого уровня мышления и обобщения должен быть человек. К сожалению, в России к настоящему моменту таких выпестовано не оказалось. Принципиапльно новое решение в борьбе с коронавирусом – Расскажите, пожалуйста, о вашей разработке «термогелиокса». Она применяется при лечении коронавируса? – Да, мы применяем гелий при лечении тяжелых больных, у кого возникают осложнения течения коронавирусной инфекции. Это уже на стадии вирусно-бактериальной пневмонии, которая, в свою очередь, приобретает черты т.н. «шокового легкого», когда легкое теряет свою главную функцию – газообмена. Тогда в кровь уже не поступает кислород, из крови не выделяется углекислота и далее ни элиминируется. Для того, чтобы выровнять транспорт кислорода в организме человека и помочь элиминировать углекислоту, мы и применяем термический, то есть нагретый гелий. Он позволяет расправить легкие (обычно человек использует для дыхания всего 15–20% объема легких, а вдыхание этой субстанции позволяет включить весь их объем – Ред.). Гелий вообще-то относится к хладагентам. Его применяют в холодильниках, охлаждают им компьютерные томографы. В военных целях на различных установках тоже добиваются с его помощью охлаждения. А у нас стояла другая задача. Исследователи из Сингапура, Гонконга – хороших научных центров – отметили, что коронавирус при повышенной температуре, в 50–60 градусов, погибает. – А почему вы придумали нагревать именно гелий? – Он имеет относительно низкую теплоёмкость и позволяет при достижении высоких температур, вплоть до 70 градусов, дышать им и не обжигать при этом легкие. Мы сейчас применяем метод термогелиокса для лечения некоторых наших больных в институте Н.В. Склифосовского. Так что сейчас мы набираемся опыта, проводим оценку эффективности лечения термогелием больных с «шоковым легким». – Эту разработку уже называют принципиально новым решением, которое человечеству надо взять на вооружение в борьбе с коронавирусом. Насколько широко этот метод применяется? – На данный момент он применяется только в России. В других странах – нет. Но у них нет и технологии получения термического гелия. Это заслуга наших физиков и инженеров, которые смогли создать такую установку, чтобы можно было проводить ингаляции нагретым до нужных температур гелием. Это большое достижение наших инженеров. Побеждает тот, кто делает ставку на науку – В этом году мы отмечаем не только 75-летие Победы в Великой Отечественной войне, но и 40-летие избавления человечества от оспы. И тогда именно наши врачи предложили пути избавления мира от этой заразы. Какие сейчас, при коронавирусной пандемии, ведутся разработки нашими специалистами? – Хороший вопрос. 75 лет назад закончилась война, и мы до сих пор с гордостью и высоким чувством патриотизма говорим о том, какой огромный вклад в Победу над фашизмом внесли Россия и весь бывший Советский Союз. Это серьезное свершение в истории цивилизации. Но его не было бы без подвига врачей. Сама Победа в значительной степени обеспечена их неустанными трудами в госпиталях переднего фронта, эвакогоспиталях и в целой системе, которая была тогда отмобилизована и развернута. Хотя техническая оснащенность больниц была тогда, по сравнению с нынешними условиями, никудышной. Не было даже антибиотиков, никаких ИВЛ, гемодиализа и т.д. Но врачи, исходя из тех условий, в которых они находились, сделали все, что могли. И Победа была одержана. Даже один человек может сделать для приближения Победы колоссально много. У нас есть пример святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Он написал замечательную книгу «Очерки гнойной хирургии». Ранения на фронте часто осложнялись гнойными процессами. А святитель, даже находясь в ссылке в Красноярском крае в поселке Большая Мурта, не прекращал своих научных исследований, закончил там этот труд. Он был опубликован. Его врачебное и научное подвижничество – это уникальнейший опыт для всех нас. Я читаю лекции о нем, показываю студентам, что им было сделано, рассказываю молодым врачам о том, в каких условиях он работал, и я горжусь, что в нашей истории есть такая страница, которая вписана в нее святителем-профессором Лукой (Войно-Ясенецким), несмотря на все чинимые ему препоны. На сегодняшний день мы все, конечно, тоже много работаем. Есть очень интересные мысли наших ученых. Но передовой фронт научных исследований сегодня не в России. Сейчас он находится в Китайской народной республике. Эта пандемия показала, насколько важна современная наука. Сколь значимы роль университетов и непосредственный контакт университетских профессоров со студентами, молодыми врачами, постдипломниками. Китай продемонстрировал всему миру, на каких он высоких стоит во всех этих отношениях позициях, – даже если сопоставлять то, что нам открылось, с тем, что было уже известно относительно университетов США, Великобритании, Германии. Сегодня исследования китайских ученых печатаются прямо сходу. Все престижные медицинские научные журналы просто гоняются за наработками китайских врачей. Они действительно показали миру те решения, о которых мы до этого и не знали. А то, что касается наших ученых, то, безусловно, разработки в разных направлениях ведутся. Это и оригинальные ноу-хау с термогелием, о которых мы уже говорили. Новаторские решения предлагаются и нашими ядерными физиками. С директором Российского федерального ядерного центра академиком Виктором Дмитриевичем Селемиром мы разработали установку «Электрохимический генератор оксида азота». В основе этого изобретения – теория взрыва. Множество наших химиков работает над новыми поколениями лекарственных препаратов. В институте имени И.И. Мечникова создана вакцина, которая действует на врожденный иммунитет, и это изобретение и сегодня уже поможет, а в будущем будет действовать на предупреждение вирусных атак. Российским ученым есть что сказать миру. И мир благодарен нам за наши научные труды. – Только избежать бы извечного: «Нет пророка в своем Отечестве» (Мф. 13, 57)… – Да, в той же Италии почему-то сразу не ввели карантин. Хотя некогда ценой своей жизни итальянец Карло Урбани (1956–2003), с которым мы были знакомы, способствовал локализации в начале 2000-х годов атипичной пневмонии SARS, именно добившись карантинных мер. Сейчас наши вирусологи работают в Италии. Развернули там госпиталь. Помогают критически больным. Посылаем мы медицинскую помощь и в Соединенные Штаты Америки. Это свидетельствует о том, что мы все-таки из себя что-то профессионально представляем – у нас есть то, чего в других странах пока нет. Как себя защитить? – Что сейчас требуется, чтобы выиграть в этой войне, в самой нашей стране, от каждого из нас? – Каждый очень многое может сделать. В первую очередь речь идет о личной гигиене. От того, как каждый сегодня будет за собой следить, зависит дальнейшее развитие событий. Об этом широко вещается. Есть основные пять правил: самоизолироваться, избегать непосредственных контактов; если надо выйти, выдерживать как минимум метр дистанцию друг от друга, а также носить маску, при кашле закрывать лицо, следить за гигиеной полости носа и горла. На последнем остановлюсь отдельно, так как «входными воротами» коронавируса является именно слизистая носа и глотки. Я настойчиво советую: каждый день – особенно если вам приходится выходить из дома – вернувшись, промойте нос, глубоко прополоскайте горло, – удалите слизь, которая там скопилась, с тем чтобы вместе с этой слизью удалить в том числе и вирусные частицы, пропускаемые нами через свои дыхательные пути. – Просто водой промывать, или какой-то раствор нужен? – Нет, не надо никаких солевых растворов, просто водой. Только проследите, чтобы она не была ни холодной, ни горячей. Добавлять в воду тоже ничего не нужно. Это элементарное механическое удаление скопившейся слизи. Точно так же, как мы моем руки, надо приучить себя ухаживать за своим носиком и за своей глоткой. Еще советую профилактически принимать витамин А, который способствует хорошей регенерации эпителиальных клеток, и витамин Е – это антиоксидант. Не помешают и витамины С и D. Нужны также некоторые солевые растворы, которые помогают управлять окислительным процессом в организме. К таким солям относятся цинкосодержащие, железосодержащие минералы. Это то, что помогает человеку усилить механизмы защиты слизистых от возможного проникновения вируса. – А из иммунных препаратов? – Те, что способны поднять мукозальный иммунитет (иммунитет слизистой носа, горла, трахеи и крупных бронхов. – Ред.). Названия называть не буду… – Так это же известный, разработанный вами «Ингавирин»! А в рационе на что обратить внимание? – Побольше ешьте фруктов, овощей. Как раз сейчас еще время поста. Морковь очень полезна при укреплении иммунитета слизистых. Лично я очень люблю мед, и всем особенно сейчас рекомендую его, потому что он позволяет хорошо очистить слизистые. «Не искушай Господа Твоего» (Мф. 4, 7) – Какие этические вызовы возникают при этой пандемии для пациентов, граждан, врачей, властей? – ЮНЕСКО подготовило специальный этический документ по поводу пандемии. Там напоминается, что этика – это наука о человеке. Из этого и надо исходить. Все те действия, которые предпринимаются на уровне всего общества, это всё – ради человека. Но в то же время в этом документе подчеркивается и то, что в нашей стране люди почему-то как-то плохо усваивают: общество-то гарантирует гражданам помощь, – как я уже говорил, выделены и оснащены специальные больницы, – но и от самого человека многое зависит. У нас привыкли относиться к больнице как к храму – здесь мне, если что, помогут. Но требовать чуда – при том, что ты сам не считался ни с кем и ни с чем – по крайней мере неэтично. У каждого из нас есть права, но есть и обязанности: соблюдать карантинный режим, заботиться о гигиене, если прописали определенные препараты, то принимать их и т.д. Нужен всегда баланс между требованиями или даже упованиями – и ответственностью. К вопросам этики относится и анализ на государственном уровне того, что произошло, а также выводы на перспективу: как надо организовать нашу систему здравоохранения, поддержать науку и медицину, позаботиться о кадрах, чтобы быть готовыми к таким испытаниям. То, что сейчас нас настигло, мы обязательно преодолеем. Но мы должны думать о будущем. В 2002-м году уже же была подобная проблема c атипичной пневмонией SARS. Так же, как и в 2012-м – с ближневосточным респираторным синдромом MERS. Это же всё вполне предсказуемая периодичность: 7–10 лет. Хватит испытывать общество… – И искушать Бога. – Да! – Что бы вы пожелали всем в нашей стране? Все-таки народ сплотился в беде. – Мы с вами входим в Великие дни, предшествующие Празднику праздников – Пасхе. Светлое Христово Воскресение, которое всем нам предстоит вот-вот пережить, выведет нас, уверен, из этих печальных событий (Пасха в переводе с древнееврейского и означает «переход» – Ред.). И мы, надеюсь, с этой Пасхой очень многое изменим в нашем обществе, выйдем окрепшими, светлыми и сделаем все, чтобы никогда больше подобные явления для нас угроз не представляли. – Спаси, Господи! Испрашиваем у наших читателей молитв за Александра Григорьевича и всех наших врачей на передовой. Тем более за заболевших – за главврача больницы в Коммунарке Дениса Николаевича. С Александром Григорьевичем Чучалиным беседовала Ольга Орлова 14 апреля 2020 г. https://pravoslavie.ru/130229.html?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com
  18. 293 Экономист М.Хазин о том, что приватизационные элиты 90-х годов инициировали в нашей стране "попытку сноса действующей власти" Известный макроэкономист и аналитик Михаил Хазин убежден, что сегодня в нашей стране осуществляется попытка государственного переворота. Ситуация, на его взгляд, во многом напоминает 1993 год. Об этом он рассказал в интервью журналисту и телеведущему Андрею Караулову. Кто же спровоцировал этот госпереворот? И кто является его главной действующей силой? Спровоцировал его, с точки зрения аналитика, не абы кто, а лично Владимир Путин, объявивший не так давно о своем отказе от либерального консенсуса. Владимир Путин, президент РФ. Иллюстрация с ресурса Яндекс.Картинки Данный отказ, как утверждает Михаил Хазин, это приговор большей части приватизационных элит 90-х годов: он лишает их источников существования. В ответ на столь неслыханную дерзость «прихватизаторы», по мысли аналитика, и инициировали «попытку сноса действующей власти» в России. В подтверждение своих слов он сказал буквально следующее: «Я смотрю, например, за тем, как несколько месяцев [в нашей стране] очень активно развивалась тема транзита [власти]». Однако когда осуществляется переформатирование мировой системы, то ни о каком транзите и речи быть не может. Михаил Хазин, макроэкономист, аналитик. Иллюстрация с ресурса Яндекс.Картинки «Потому что передача власти, - объяснил Хазин, - возможна только под новый порядок ее легитимизации. - Если [такого] порядка нет, то чтобы ты не передал, это будет ненадежно». «Поэтому я понимаю, - сделал вывод макроэкономист, - что тема транзита была [запущена] с одной единственной целью: Что интересно: Ухудшение санитарно-эпидемиологической обстановки в стране и в мире, как считает макроэкономист, сыграло на руку приватизационным элитам: они воспользовались им как поводом, чтобы ускорить процесс сноса более не отвечающей их интересам власти. «Логика была такая, - пояснил аналитик, - сейчас мы за счет [этой ситуации] создадим людям невыносимые условия, они выйдут на улицы, мы снесем действующую власть и предложим [вместо нее] себя. - Путин же им [на это] ответил: «Ребята, спокойно! Все расходятся на каникулы. Никто на улицы не выходит. Все закончится хорошо». «По этой причине, - заключил Михаил Хазин, - я склонен считать, что те, кто эту напряженность, [обусловленную сложившейся ситуацией], наращивают, - это противники Путина». Кто конкретно? ФИО в студию! Увы, но имен и фамилий сих славных деятелей макроэкономист так и не назвал. Сослался на недостаток информации. Вот такая пища для размышлений. В основу данной статьи положены материалы видео, представленного ниже: https://zen.yandex.ru/media/human_resources_inform/ekonomist-mhazin-o-tom-chto-privatizacionnye-elity-90h-godov-iniciirovali-v-nashei-strane-popytku-snosa-deistvuiuscei-vlasti-5e8f4806239c344cd9ec294f
  19. Российский Университет Дружбы Народов Кафедра сравнительной политологии» ФНИСЦ РАН Центр «Религия в современном обществе» Интервью о взаимоотношениях религии и общества в России на современном этапе, о проблемах социальной и ценностной консолидации. 1.Как Вы думаете, почему любое событие, даже в самой небольшой степени связанное с религиозной проблематикой, вызывает такой пристальный интерес? Во-первых, потому, что религия в своей сущности связана с предельным и запредельным измерениями жизни, Тайной и мистикой, которые носят универсальный характер и потенциально касаются любого человека. Во-вторых, и это уже специфика современности (общества и культуры Modernity), потому что в наше время люди, воспитанные и сформировавшиеся в контекстах светской культуры и секулярных отношений, открывают для себя религию заново. Здесь срабатывает «механизм» культурной адаптации: перекодировки религиозных смыслов и символов в такие, которые близки и понятны светскому представлению. В этой связи религия воспринимается и позиционируется нами полярным, парадоксальным образом: либо редуцируясь к секулярным предметам и явлениям, либо, напротив, выносясь за скобки всего знакомого и привычного, как нечто радикально «иное». В тех случаях, когда происходит редукция, мы этого чаще всего не замечаем. Но во многих случаях светская культура, стоящая за нашим восприятием и мышлением, проявляет повышенную чувствительность к «маркерам» религии, что выражается в не всегда объяснимом явными причинами повышенном интересе общественности к тому, что ассоциируется с «религией». ________________________________________________________ 2. Сегодня религиозные лидеры все чаще высказывают свою позицию по различным проблемам. Как Вы считаете, должны ли религиозные лидеры высказывать своё мнение по социальным и политическим проблемам, или ограничиваться внутрирелигиозными проблемами? Религиозные лидеры не столько «должны», сколько имеют право и основания для подобных высказываний. Любое религиозное объединение объективно включено в систему (пост-)секулярных отношений «большого общества», а значит, что его касаются все основные проблемы этого общества – не только специфические вопросы общественно- и государственно-конфессиональных отношений. Они же с необходимостью в большей или меньшей степени включены и в культурно-смысловое пространство светского мейнстрима, не будучи замкнуты в своём специфическом дискурсе. Поэтому, как общественный, гражданский субъект они могут высказывать и отстаивать публично свои позиции, если им есть что сказать. _________________________________________________________________ 3. Социально-экономическая ситуация в России сегодня достаточно сложная. Растет бедность, увеличивается социальное неравенство. Что могли бы в данной ситуации сделать религиозные организации для облегчения ситуации? По большому счёту, они могли бы предложить социуму собственные культурные «know-how»: способы, подходы и «рецепты» преодоления или хотя бы смягчения неравенства и его последствий. Например, в «культурных запасниках» (термин В.Ф. Чесноковой) русского православия есть наследие нестяжателей – св. Нила Сорского и его школы, которое, будучи «активировано» сегодня, могло бы существенно помочь в решении проблем как самой православной церкви, так и всего общества в отношении экономического неравенства, причём на всех уровнях – от принципиально-концептуального до практико-прикладного. На концептуальном уровне подобные идеи развивал, в частности, знаменитый отечественный политолог А.С. Панарин. Как минимум – религиозные организации могут активно выступать против наиболее тяжёлых форм и проявлений социального неравенства с их осуждением с религиозно-нравственной точки зрения. _________________________________________________________________ 4. Одним из оснований политического единства является единство ценностное. С Вашей точки зрения, в чем состоит роль религиозных организаций? Должны ли религиозные организации ставить своей целью гражданственность и ценностное единство общества? Безусловно, религии призваны его поддерживать, легитимируя в обществе такое единство всеми доступными им средствами и, напротив, осуждая разобщённость и вражду. Они же призваны подавать общественности примеры конструктивной гражданской активности. _____________________________________________________________ 5. В российском обществе созрел запрос на перемены. Возникают стихийные протесты. Могут ли религиозные организации стать драйверами перемен? Должны ли религиозные организации и лидеры высказывать позицию по происходящим событиям? Теоретически религиозные организации стать «драйверами перемен» могут, но, во-первых, в конкретной религиозной ситуации они могут быть к этому не готовы, и не всегда они обязаны ставить себе такую задачу. Во-вторых, традиционные религиозные объединения – как правило, консервативные социальные «агенты». Если они ориентированы на перемены, то это перемены не радикального, а медленно-эволюционного характера. Но вот помочь обществу осознать происходящее и сформулировать его оценку они должны, так же как должны предлагать конструктивные сценарии решения общезначимых проблем. Данная работа была многообещающе начата около 20 лет назад «Социальными концепциями» РПЦ и других традиционных российских религий. В этой связи они призваны вырабатывать и высказывать свои позиции по текущим, в т.ч. политическим, событиям и процессам. _________________________________________________________ 6. Как Вы думаете, можно ли связать политическое развитие с повышением присутствия религии в жизни общества? Если да, то в каких формах? Если развитие понимать как прогресс, т.е. увеличение разнообразия и свободы, то роль религиозных объединений в политическом развитии общества мне видится не в качестве носителей непосредственной «жёсткой» власти, а как особого типа субъектов гражданского общества, имеющих в нём большой моральный авторитет и связанное с ним влияние по принципу «мягкой силы» (М.М. Мчедлова). Если развитие понимать как изменение вообще, то здесь возможны и регрессивные метаморфозы власти (Э. Тоффлер) – по типу клерикализма, теократии и т.п., связанные с возвращением отдельным религиозным объединениям функций прямого административно-политического управления в масштабах «большого общества». _______________________________________________________________ 7. Сегодня складывается ситуация, когда мораль и нравственность становится сферой деятельности только религиозных организаций. С Вашей точки зрения каковы могут быть следствия этой ситуации? Я не согласен с утверждением, что «только религиозных…». Светскую мораль и нравственность никто не отменял, и в повседневности подавляющего большинства современных людей именно они реально определяют их оценки, выбор и поведение. Хотя, надо признать, что это происходит в значительной мере по инерции: сверхценности, скрепляющие светскую мораль и светскую нравственность, сегодня размыты на концептуальном уровне, они деконструируются. И в этом отношении приоритет перехватывают религии. Следствия этой ситуации, на мой взгляд, зависят от успешности диалога религиозных и светских субъектов на поле морали и нравственности, от меры достигнутой ими в этом диалоге взаимопонимания и взаимного обогащения. Узурпация вопросов морали только религией чревата рисками «конфессиональной «приватизации» морали, которая в обществе секулярного мейнстрима лишь усилит процессы энтропии, «размывания» и «выветривания» нравственного сознания. Недостаточное участие религии в легитимации нравственных ценностей будет вести, с большой вероятностью, к тем же последствиям – светская культура, предоставленная самой себе в фазе «перестойной чувственной культуры» (П.А. Сорокин) и «деконструкции» (Ж.-Фр. Лиотар) своих универсальных ценностно-мировоззренческих систем, скорее всего, не справится с задачей морально-нравственной «перезагрузки» и даже простого «удержания» морально-нравственных образцов в обществе. 8. С одной стороны, сегодня частыми стали конфликты между светским и религиозным в области искусства. С другой стороны, религиозные организации используют современные форматы массовой культуры, например, реалити-шоу РПЦ «Остров». Не вызовет ли отторжения общества подобные проекты, и считаете ли Вы необходимой для снятия конфликтов цензуру в каких-либо формах и со стороны кого? Религиозные сообщества всегда осваивали «наличную» культуру тех социумов, в которых они существовали – в т.ч. и формы культурной коммуникации, рецептируя то, что имело ценность для существования, распространения и развития их религиозной традиции. Сейчас происходит активный поиск и «нащупывание» ими таких форматов и содержания в контекстах светской мейнстримной культуры. Это закономерный и «естественный» процесс. Какая реакция общественности на подобные эксперименты Православной церкви и других религиозных организаций устойчиво возобладает, и какие из них «приживутся» – покажет время. Цензура неприемлема в жёстких, принудительных, «командно-административных» формах. Однако в «мягких по форме, твёрдых по существу» вариантах она, по-видимому, необходима – как со стороны светской общественности, так и со стороны авторитетных для социума конфессиональных сообществ. Оптимальный вариант – «диалог цензур», институциализация регулярной «сверки часов» как взаимопонимающего соотнесения оценок между выразителями мейнстримно-светской и традиционно-конфессиональных ценностных систем на различных площадках цивилизованной по форме коммуникации. ______________________________________________________________ 9. Сегодня одним из доминирующих дискурсов является гендерный (однополые браки, трансгендерность, свободный выбор пола и т.д.). Многие религиозные организации формулируют свое видение и ответ. Можно ли это рассматривать как столкновение современности и традиции? На мой взгляд, этот дискурс может рассматриваться как столкновение между традицией и вырожденной («перестойной») Modernity, но не между «современностью» и «традиционностью» вообще. Скорее, это столкновение различных версий современности – традиционной и антитрадиционной. Можно сказать, что Традиция и антитрадиция конкурируют на поле современности, и какая версия современности возобладает – пока ещё неясно. Но представляется ясным, что победа антитрадиции в таком ключевом витальном вопросе, как гендерные ценности, убьёт человеческое общество, поэтому вопрос жизнеспособной интеграции традиционных (религиозных в своей основе) и современных (светских) ценностей и институциональных форм социальности есть вопрос сохранения и развития человеческой цивилизации. _______________________________________________________ 10. Много споров вызвали так называемые «поправки Яровой». Каково Ваше мнение о соотношении политической целесообразности, национальный безопасности и прав и свобод человека, в том числе на свободу совести и свободу вероисповедания, закреплённых в Конституции? Необходимо постоянно, систематически, с использованием всех интеллектуальных ресурсов и арсенала научных методов искать и находить оптимальное соотношение этих трёх параметров, исходя из динамики религиозной и в целом социокультурной ситуации. __________________________________________________________________ 11. Сфера милосердия и благотворительности, социального служения - традиционная сфера деятельности религиозных организаций. Как Вы думаете, возможны ли какие-либо иные формы присутствия религиозных организаций в жизни общества, в том числе в политической и гражданской сфере? Да, по большому счёту – в качестве институциализированных в «большом обществе» морально-нравственных авторитетов. _______________________________________________________________ 12. Согласно законодательству, в России запрещены партии, созданные по религиозному принципу, однако в других государствах они существуют. Есть ли потребность в современной России в снятии такого запрета, чтобы верующие получили возможность политического представительства? Как Вы считаете, есть ли сегодня необходимость наличия священнослужителей в числе народных избранников на различных уровнях и на постах в государственных и муниципальных органов власти? В сегодняшней российской ситуации снятие такого запрета на религиозно-политические партии может быть преждевременно; на мой взгляд, подобное решение необходимо длительное время основательно готовить, и, самое главное, потребность в этом должна созреть в самом обществе, и создание и деятельность таких партий должны руководствоваться устойчивым приоритетом общесоциальных интересов над частными интересами небольших социальных групп. Что касается допуска священнослужителей в законодательную и исполнительную власть, то это, на мой взгляд, допустимо и может быть целесообразным. _______________________________________________________________ 13. По Конституции РФ религиозные институты отделены от сферы образования. Сегодня много споров идёт о преподавании теологии в вузах и основ религиозных культур в школе. Каково Ваше мнение по данному вопросу? Эти образовательные практики в России уже почти четверть века устойчиво существуют по факту, имеют заметную поддержку в обществе и государстве и вряд ли могут быть отменены чьим-то решением. По существу, они превратились в институциализированную подсистему национальной системы образования. Вопрос состоит в том, что необходимо внимательно и системно изучать накопленный нашей школой опыт (позитивный и негативный) и живой процесс такого преподавания, и на основе этого постоянно искать и находить более оптимальные формы образовательной коммуникации на предмет религии, исходя из интересов и ценностей всех основных субъектов образования – прежде всего, обучающихся. То есть следует не отменять и не оставлять «на откуп» стихийным политическим умонастроениям решение вопроса «религия и современная школа», но максимально окультуривать и цивилизовать содержание и формы сложившегося присутствия знаний о религии в светской образовательной коммуникации. Этому призваны служить институциональные механизмы гражданского диалога, научной экспертизы и просветительства. ___________________________________________________ 14. Как Вы считаете, что должна включать в себя национальная идея России? Каковы, по Вашему мнению, наиболее релевантные идеи, символы, лозунги, которые могут способствовать преодолению противоречий в обществе? Национальная идея России непременно должна включать в себя идеи и ценности человеческого достоинства, социальной справедливости и человекосбережения. «Каждый ценен»; «Тебя не бросят (не оставят)»; «Помни: ты не один!» (Константин Битюгин, журналист); «Отдай, чтобы получить; получай, чтобы отдать»; «Берегите человека!» (Виталий Шенталинский, поэт). «Достоинство каждого + человекосбережение + справедливость = Соборность». В этой связи, на мой взгляд, должны получить актуальное переосмысление такие национальные православные святые, как Нил Сорский и Иосиф Волоцкий, предложившие альтернативные программы действия Церкви в мiру. Необходимо их современное прочтение и новый богословско-философский и социально-практический синтез, при приоритете нестяжательских и веротерпимых принципов Нила Сорского. __________________________________________________________________ С уважением – С. Лебедев Опубликовано в издании: Религия в современной России: контексты и дискуссии : монография / М.М. Мчедлова [и др.]; отв. ред. М.М. Мчедлова ; РУДН ; ФНИСЦ РАН. -- Москва: РУДН, 2019. -- 393 с.. : ил. С. 383-390.
×
×
  • Create New...

Important Information