Jump to content
КНИГИ: Эмиль Дюркгейм. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии (на русском языке) Read more... ×
МЕЖДУНАРОДНАЯ ПРАВОВАЯ ПОДДЕРЖКА УКРАИНСКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ МОСКОВСКОГО ПАТРИАРХАТА Read more... ×
Международная научная конференция «Будущее социологического знания и вызовы социальных трансформаций (к 90-летию со дня рождения В.А. Ядова)» Read more... ×
IX Международная научная конференция «Социология религии в обществе Позднего Модерна: межконфессиональные, межинституциональные, межкультурные аспекты" (Белгород, 17-18 октября) Read more... ×
VII научно-практическая конференция по исследованию российской государственности «Российская государственность в социальном измерении: теории, идеологии, практики» (Владимир, РАНХиГС, 11 октября 2019 г.) Read more... ×
КНИГИ: Писманик М.Г. Религия в культуре и в гражданском единении (Пермь, 2019) Read more... ×
СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ПОРТАЛА. Д.М. САХАРНЫХ о православной культуре в российской школе Read more... ×
День Рождения Администратора портала Read more... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Search the Community

Showing results for tags 'эссе'.



More search options

  • Search By Tags

    Type tags separated by commas.
  • Search By Author

Content Type


Forums

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Лицо нашего круга
  • Клуб молодых социологов-религиоведов's Дискуссии

Find results in...

Find results that contain...


Date Created

  • Start

    End


Last Updated

  • Start

    End


Filter by number of...

Joined

  • Start

    End


Group


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Your Fullname

Found 2 results

  1. Ландшафты и пейзажи знания (поиски жанра) Олегу Игоревичу Генисаретскому посвящается Редюхин В.И. Странник не всегда был Странником... Странно было то, что он не помнил ни своего имени, ни того, кто он и откуда, и как оказался прикованным железными цепями к огромной скале внутри мрачной и темной пещеры... Было холодно, темно и страшно. Громко и часто стучало сердце, в нехорошем предчувствии надсадно ныла печень. Ноги, обутые в сандалии не дотягивались до пола, напрягая мышцы рук и затекшие кисти. Тяжелый смрад поднимался от пола и плотно заполнял все пространство, просачиваясь в легкие, дурманя сознание. Невозможно было пошевелиться. Оставалось лишь безропотно слушать темноту и молча всматриваться в окружающую тишину. Вдруг легкий свист, подобный свисту стрелы и непонятное шуршание прорезали безмолвие. "Это" стремительно и неумолимо приближалось и нарастало. "О, Боги, - это конец", мелькнуло в угасающем сознании. Резкий и мощный удар опрокинул тело, второй пришелся мимо - лязгнули и захрустели разрываемые как спички массивные цепи. Ещё, ещё... В свободном падении он рухнул на камни у подножья скалы. Всё было тихо, только где-то вдали замирал шорох удаляющихся крыльев. Лежать или ползти было одинаково невыносимо, и поэтому он на ощупь и наобум принялся ползком двигаться в произвольном направлении. Ползти стало легче, когда сначала послышались какие-то обнадёживающие звуки, а потом на стенах заиграли блеклые путеводные отблески света. В центре слабо освещенной пещеры горел костер, и вокруг него находились люди. Они ничуть не удивились его появлению - видно много таких как он и как они сами приходили к огню из тьмы лабиринта, а потом снова пропадали, - съеденные бродящим по темному миру пещеры Минотавром. Это было не столь важно - у каждого свой рок и своя судьба. Главное, что их занимало - это рассказы про подвиги героев, о славном прошлом, о доблестных битвах и воинских победах, о происках и уловках богов. Иногда кто-то вскакивал и очень скоро приносил из ближайшей расщелины тушку какого-то зверка (возможно крысы) и сосуд с жидкостью, напоминавшей по запаху затхлый смрад вокруг роковой скалы. Тогда все радовались, ели, пили, хвалили трапезу и славили смилостивившихся богов. Сидеть у огня костра было теплее, чем висеть на скале, но слушать одни и те же пламенные речи, непрерывно струящиеся как журчание подземного ручья, было невмоготу. Странник, как они стали его называть за странное поведение (а давать всему свои имена они очень любили), пристрастился исследовать окружение центральной пещеры. Там, на краю Ойкумены, было страшнее, - но интереснее. Легендарных чудовищ, описываемых обитателями пещеры, там не водилось, зато кишмя кишели змеи и другие гады: ящерицы, летучие мыши, пауки, мокрицы и более мелкие твари, которые жили своей непонятной и таинственной жизнью. Странник даже научился в темноте находить узкие лазы в другие пещеры, следуя по слуху за движением наиболее крупных из этих существ. Иногда ему даже казалось, что эти ядовитые и ползучие пресмыкающиеся специально подсказывают ему ходы в неведомое и опасное. Поэтому тлеющие искры огня, на всякий случай, он берег и всегда носил с собой в закрытой посудине - мало ли что случится. Однажды стена пещеры, на которую он опирался, следуя за огромной змеёй, неожиданно рухнула, и Странник провалился куда-то вверх, где тут же мгновенно был ослеплен хлынувшим неизвестно откуда потоком ярчайшего света. Сила света в тысячи раз превосходила пламя огня, и глаз тут же перестал различать окружающие предметы. Перестав видеть, и обоснованно заподозрив в этом козни змея, Странник попытался вслепую нащупать эту гадину, чтобы тут же и удавить её за подлость ослепления и попытаться вернуться к костру, но шустрый искуситель уже уполз. Безнадежно замерев в отчаянии, лежа на спине, он почувствовал, как что-то теплое бьет в лицо и в зажмуренные глаза. Он осторожно попытался приоткрыть их. Перед его яснеющим взглядом предстала бескрайняя ровная песчаная пустыня, освещенная ослепительно ярко сияющим диском, повисшим где-то высоко снаружи. Ни воды, ни животных, ни растений, ни людей не было видно. Тогда он снова двинулся вперед, тяжело переставляя ноги, застревающие в песке. Сияющий диск, всё увеличиваясь в размерах, уже клонился справа к полоске, соединяющей голубой купол над головой и окружность желтой плоской пустыни, когда Странник обнаружил на горизонте точку, которая росла и при приближении к ней превратилась в статую гигантского, слепленного из всё той же песчано-глинистой почвы, Колосса с одним глазом. Вокруг Колосса жили люди. Они были не похожи на людей пещеры. Глаза их были узки, чтобы защититься от яркого света звезды, лица морщинисты, суровы и обветрены, натруженные руки привыкли только к кирке, лопате и тачке. Они жили, чтобы строить Колосса. Город, который окружал Колосса, назывался довольно длинно - "самый центральный центр всего самого". Его границы очерчивались концом солнечной тени от головы статуи, поэтому, чтобы освоить и захватить новые территории, на которых залегала глина, столь необходимая для песчаного производства, приходилось возводить статую все выше и выше. Но, так как материал и почва не позволяли этого сделать и разрушались под чудовищным давлением верхних слоев, то днем одни рабочие бригады надстраивали статую, а ночью, другие - разбирали все то, что успели подсыпать днем. Так обеспечивалась устойчивость Колосса и самой жизни вокруг него. Жизнь их была проста и прямолинейна как сама пустыня. Жители делились на две касты - Рабов и Надсмотрщиков. Рабы копали и таскали, Надсмотрщики следили, чтобы они делали это хорошо. Тех невольников, кто работал хорошо, иногда кормили мутной жидкостью, на вкус напоминающей густой мясной отвар. Самые добросовестные и исполнительные из Рабов имели шанс стать Надсмотрщиками. Каждый седьмой восход звезды отмечался тем, что тринадцать Рабов переходили жить из бараков в покои Надсмотрщиков, а из тех, в свою очередь, в качестве поощрения выбирали тринадцать "почетных Жрецов" Колосса. Их уводили, и больше о них никто никогда не слышал. Видно, степень поощрения была столь высока, что им не хотелось возвращаться обратно и общаться с прежними знакомцами. Странника определили в Рабы, заставив оставить отпечаток ладони на влажной глиняной табличке с выдавленными непонятными значками. На его теле выжгли клеймо, похожее на то, которым метят скот. Откуда он никто не спрашивал, но по их репликам между собой он понял, что они знают о существовании Пещеры. Спать, как и есть, давали мало, но страсть к новизне ощущений и к исследованиям заставляла Странника ночами бродить по однообразным окрестностям в поисках неизвестно чего. Так однажды ночью он и забрел в странное помещение в правой ступне Колосса. Там находились тринадцать только что "поощренных" Надсмотрщиков, трое из прежних и какие-то неизвестные люди в плащах с капюшонами, скрывающими лица. Они быстро отобрали шестерых из "почетных" и увели куда-то, одного оставили Надсмотрщикам, а оставшихся шестерых с размаху побросали в огромный чан с кипятком, от которого шел запах пряностей. Под исступленные крики и мольбы о помощи варящихся заживо в кипящем бульоне, Странник со всех ног бросился прочь. Вернувшись в барак, он не мог заснуть - мучили раздумья. "Почетные Жрецы" оказались безвинными жертвами, уцелел только один. Но куда делись остальные шестеро? Что все это могло значить? "Элои и морлоки в одном лице. - Нет, это воспроизводство элит. Каждая кухарка...", - мелькнул в памяти обрывок из какого-то разговора на непонятном языке, неизвестно откуда взявшийся - то ли из прошлого, то ли из будущего. В поисках ответа на свои мучительные вопросы, и чтобы избежать возможной участи быть съеденным, Странник расширил круг своих ночных поисков, готовя побег. Оказалось, что на границе пустыня сменяется сначала холмами, а потом - крутыми горами с заснеженными вершинами. Пришлось дожидаться, когда с последовательной сменой трех Верховных Надсмотрщиков палящая жара сменится ледяным холодом, а потом снова станет чуть теплее. Небо полностью заволокло низкими черными тучами, за которыми исчезло солнце и, почти в тот самый момент, когда странник наконец достиг одной из вершин горной гряды, сверху хлесткими струями хлынул нескончаемый поток воды. Оглянувшись назад, Странник увидел, как сплошные потоки воды с небес подмывают и размывают в сплошную скользкую грязь статую глиняного Колосса о двух ногах и с одним глазом. Это было последнее, что он увидел в гибнущем мире. Бурные потоки подхватили Странника и понесли его в неведомое, бросая как щепку в водовороты и ударяя бесчувственное тело о крутые каменные пороги. Когда он очнулся, вокруг была только вода. Океан, море воды...Ни солнца, ни звезд не было видно из-за клубящегося повсюду дыма. По запаху это был дым пожарищ. Скоро обнаружилось, что здесь тоже есть люди и горят их многочисленные корабли, на которых они живут и странствуют по водному миру. Корабль, который подобрал Странника, назывался "Промета". Может быть потому, что составляющие слоги этого слова были в ходу у всего личного состава корабля. Лысоватый и сиплый боцман, старый морской волк, пропитанный солью дальних странствий, объяснил Страннику, что они вовсе не пираты, как может показаться несведущему, а благородные флибустьеры, - пенители моря и ценители эстетики, ревнители этики и носители высокой эротики, поднявшие алые паруса в защиту прав всего человечества против разных и всяких "первопроходимцев". Правда, скоро выяснилось, что отсвет и дым пожарищ - это результат жестоких схваток между многочисленными кораблями, объявившими себя такими же флибустьерами, но оказавшимися разбойниками, вставшими на ложный "неправильный" путь, и поэтому подвергнутыми остракизму. Каждый воевал против каждого. После успешного абордажа команде-победительнице полностью доставалась вся собственность и все ресурсы побежденного, которые экипаж употреблял и перерабатывал культурным способом, известным только людям моря. Преобладанье было главной ценностью людей моря. На робкий намек наученного горьким опытом Странника об источниках питания и каннибализме, ироничный боцман, откинув капюшон длинного плаща и обнаружив высокий лоб и острый проницательный взгляд, засмеялся: "Каннибализм, конечно, возможен, но мы им не пользуемся... Как и многим другим, из иных миров, которые нам доступны". Он рассказал, что это много сотен лет назад у них считалось модным съесть своего ближнего, когда тот был болен, или в отпуске, но потом был открыт иной способ утилизации человеческого материала, подсмотренный у живущей в море черной рыбки. Эта небольшая и безобидная с виду хищница подплывала к крупной рыбе и ухватывалась цепкими зубами за обе её губы. Избавиться от её острых зубок не было никакой возможности, и черная рыбка мало-помалу, как оболочка, натягивалась сначала на голову, а потом и на всё туловище, независимо от размеров объекта. А, заглотив полностью, - не спеша переваривала его заживо. "Только рот побольше разевать надо уметь и эластичный безразмерный желудок иметь, - тогда и убивать никого не надо, и сам сыт будешь", - поучал боцман, расхваливая "оболочечный подход". Как массовое следствие применения этого подхода среди людей моря была очень распространена игра "Кто выше прыгнет". Причем прыгали, осваивая пространство, и в высоту, и в глубину, и в ширину. Для этого нужно было сильно стукнуть собеседника по голове чем-нибудь тяжелым - например, специально сконструированной для такого типа игр "болванкой". Кто от этого выше подпрыгнет - тот и прав. "С высоты и издали оболочку удобнее на "объект" натягивать. Да и шевелится он после этого удара поменьше", - объяснял боцман. Некоторые, наиболее выдающиеся игроки, выскакивали туда, откуда было видно даже будущее, которое они могли достаточно точно предсказывать, но безуспешно пытались "оболочить" и употребить его на свой пиратский манер. На вопрос Странника, - "А почему нужно именно другого по голове "оболванить", чтобы самому прыгнуть, а не самого себя вдарить?" - ответ был лаконичен: "А ты и попробуй". Первая же проба обернулась тем, что Странник улетел в "высоту" выше облаков и не вернулся. Застрял он в небесной атмосфере, столкнувшись человеком, напомнившим ему мотылька: те же большие, несколько выпученные глаза, удивительно привлекательные черты лица, высокая фигура и стройная талия органично дополнялись аккуратно складывающимися за спиной крылышками, небольшими рожками над головой и хвостиком с симпатичной кисточкой на конце. Это бесполое существо называло себя Математик, хотя откликалось и на любые сочетания этих слогов. Больше всего на свете Математик, сидя на облаке, любил поговорить и объяснить, как устроен мир на самом деле. Наверное, от скуки, - потому, что Странник не обнаружил в воздухе больше ни одного такого существа. Правда, Математик объяснял, что вероятность их столкновения была близка к нулю, так как жизнь их народа устроена сетевым образом, что он телепатически одновременно общается со всеми своими единоверцами и может единым общим взором окинуть всю планету сразу. А верили они в общий разум и в то, что вместе почему-то лучше, чем по отдельности. Конечно, за счет того, что они подкреплялись лишь воздухом и солнечной энергией, они не нуждались в тварной пище и питались только духовной, - никаких забот у них не было. А так как духовная энергия по своей сущности могла только складываться и синергетически приумножаться, и не делилась на части, то её было предостаточно, и конкурировать друг с другом им было незачем. Точно так же как и торговать с другими мирами - нечем. Но Странник не очень верил этим выдумкам, как и всему остальному, что объяснял Математик. От него, например, Странник узнал, что люди неба, еще до пещерных человеков - людей огня, думали, что мир их планеты - "впуклый", что они живут на внутренней стороне твердой сферы. Они тогда так и называли свою планету - "Массаракш" - мир вывернутый наизнанку. Но потом, они поняли, что это только инверсия сознания и центр окружности находится там, где стоишь ты сам. Тогда земля стала представляться им плоской и линейной как людям пустыни. За три тысячи лет, вглядываясь в солнечные затмения и постепенно уходящий за горизонт парус корабля и подпрыгивая от радости после проблематизации, они догадались, что Земля - это шар. Точнее, - эллипсоид. А от шара и сферы до спирали развития было рукой подать. Но потом оказалось, что вся планета - это многослойная вложенная "матрешка", причем слои её жизни не закреплены однозначно, а скользят и просачиваются друг через друга как газ, но при этом, не мешая друг другу и не перемешиваясь как жидкости. Наконец, после того как Математики открыли, что "путь" и "расстояние" - это свойства и измерения абсолютно разного, что "поверхность" и "пространство" - это совсем не одно и то же, и к Единому и Единственному не сводятся, они сформулировали гипотезу, что планета - это одиннадцатимерный тор, имеющий только одну поверхность того, что называлось временем, и зависший в самоподобной нематериальной расщелине абстрактных форм, устроенной как собака, кусающая себя за хвост. Тогда вот и выяснилось, что и все предыдущие представления о планете были тоже верны. Просто каждое из них являлось проекцией этого тора в плоскость их собственного мира. Но и сам этот тор, по крамольному предположению некоторых современных их ученых, только часть извилин и узоров поверхности мозга, некого сверхъестественного существа без лика и имени. Странник устал слушать эти пустые речи самодостаточного человека-мотылька, которому ничего не было нужно, которому никто не был нужен, но который поэтому и сам никому был не нужен. Будто почувствовав это, тот сменил тему и стал рассказывать о том, что после Эпохи Великих Открытий у них исчезли проблемы с перемещением по пространствам и с путешествиями по сквозным мирам. Бери и лети. Но только с ограничением, связанным с одним обстоятельством личной жизни людей неба. Оказалось, что совсем не случайно они по образу и подобию сходны с бабочками. В своем цикле жизненного развития они проходят все стадии Яйца, Гусеницы, Кокона и Бабочки. Так вот, аппаратом для полета по сквозным мирам и оказался сам Кокон. Только немного усовершенствованный. Для того чтобы двигаться, можно опираться на что-то, можно отталкиваться от чего-то, а можно просто отбрасывать нечто за ненадобностью, и тогда за счет этого как ракета двигаться. Так вот, Кокон человека неба (точнее, - человека-бабочки) выбрасывал, то, что ничего ему не стоит, так как появляется ниоткуда - мысли и идеи в виде слов... Да, да, именно,- слов, как последышей того самого Великого Слова, которое всё это окружающее многообразие и породило . Чем больше идей порождаешь и выбрасываешь, - тем быстрее и двигаешься. Идея - как якорь мореходов: когда нужен - выбрасываешь, когда не нужен - поднимаешь. При первой скорости Кокон-корабль мог облетать планету и все её миры, при второй - путешествовать по сквозным мирам Солнца, а вот ни один из Коконов, которые превысили третью скорость, назад не вернулись. От них не появилось на свет прекрасной Бабочки, они не выполнили своего предназначенья, - и теперь эта скорость запрещена. После этого разговора Странник замкнулся в себе и жил только одной страстью. Он не замечал, сколько времени прошло, ел ли он и спал ли, как проходили удивительные метаморфозы и трансформации Математика-бабочки... Он очнулся только тогда, когда взобрался вовнутрь Кокона и движимый всё той же силой, которая заставляла его бродить по закоулкам пещеры, вынудила к побегу из пустыни и втянула в приключения на воде и в воздухе, потянул рычаг скорости далеко за ограничительную красную черту. Сначала исчезла из видимости планета, потом и само солнце стало искоркой на космическом небосводе... Исчезли все звезды... Наконец он очутился в таком одиночестве и такой тьме, темнее которой он и представить не мог ... - "Кто ты?" - вдруг раскатисто и мощно произнес Голос, который казалось шел со всех сторон или исходил из его собственного мозга. - "А ты где?", - нашелся в ответ Странник. - "Аз езм!", - непонятно ответил Голос. - "Я не вижу тебя..." - "Вглядись в себя..." Тогда в этом ужасе кромешной тьмы Странник вспомнил о закрытой посудине, в которой всегда бережно хранил искорки Огня костра. Он нашарил коробку в складках тоги и, надеясь взглянуть в глаза говорившего, увидеть его лицом к лицу, приоткрыл коробку с Огнем... Взвился вихрь, в струях которого закружились и слились в целое многократные циклы странствий и путешествий по пустыням, океанам, воздуху и космическому пространству. Люди пещер, пустынь, морей и воздуха предстали явью перед его глазами. Смыслы схлопнулись и замкнулись в значение. Истина стала ослепительно отчетливой... Память вернулась, и слова рвались из души. "Я - Человек!!! Что я сделаю для людей?! Имя мое Проме..." Звук оборвался на полуслоге... Нестерпимо сверкнула черная молния, оглушительно и раскатисто прогремел удар беззвучного грома. Пространство раскололось и распалась связь времен. "Инверсия..." - мелькнула последняя мысль угасающего в очередной раз сознания. И все исчезло... Только затухали и гасли во тьме, будто растоптанные кем-то, оставшиеся искорки от огня костра - проблески истинного Знания. * * * На скале, слабо просвечивая сквозь темноту пространства, висело обессиленное тело. Голова в терновом венце склонилась к плечу, руки были распяты цепями и приколочены к деревянному кресту. Кровь сочилась из ран, крупными каплями ударяясь о подножье скалы и окрашивая его в ярко голубой цвет. Все шесть рук пылали болью сквозных ран. Ни один из двух пар глаз Странника не мог отчетливо рассмотреть, что творится вокруг. Было холодно, темно и страшно... Где-то далеко-далеко в голубой высоте неба безответственно порхали и роились люди-мотыльки; где-то на палубах кораблей подпрыгивали в ажиотаже, обволакивая иллюзиями самих себя, корсары - бесстрашные пенители моря; неустанно трудились жители пустыни, почитая за честь сизифов труд и за доблесть - каннибализм; весело общались у костра мифа пещерные люди; и во тьме каждой из неведомых бесчисленных пещер висело прикованное к скале распластанное тело... А над всем этим, грозно покачивая крыльями, медленно летел гигантский орел, готовый раз за разом терзать тело, раздирать когтями плоть и клевать обнаженную печень всякого, кто покусится на Великую тайну сакрального Знания. 13 января 2004 г. http://samlib.ru/r/redjuhin_w_i/pritchaostrannike.shtml
  2. Адриан Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд От автора Воспитательное значение религиозной поэзии весьма важно, и судьбы ея в отечественной словесности заслуживают серьознаго и глубокаго изучения. Цель автора — дать очерк развития этой поэзии, сгруппировать взгляды представителей нашей литературы, обрабатывавших в своих произведениях религиозные темы. Июнь 1900 г. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов Задача поэзии не только быть верным отражением жизни, но также служить высоким идеям истины и добра. Только этим путем поэзия раскрывает настоящий смысл жизни, уясняет ея цель, облагораживает наши стремления, дает силу влечениям нашего сердца. Средства, которыми она располагает, весьма разнообразны: заветы истории, предания античнаго мира, высокия истины науки и философии, образы искусства, разнообразие природы и внутренняго мира человека служат лучшими светочами поэзии. С этой точки зрения давно оценено важное значение религиознаго элемента в произведениях художественнаго творчества. Религиозные истины, образы, лица и события вносят много существеннаго в содержание поэзии. Если искренность настроения, возвышенность тона, чистота чувства характеризует истинно художественное произведение, то эти элементы встречаются в большей полноте и в произведениях религиознаго характера. Религиозные сюжеты весьма важны для развития поэзии: они вносят в ея область черты лучшаго, идеальнаго мира. Если иметь в виду воспитательное значение поэзии, то религиозные сюжеты занимают в ней одно из видных мест. Не даром в минуты сомнения и душевнаго разлада Пушкин прибегал к возвышенным религиозным образам; не даром из под пера его вылились следующия вдохновенныя строфы: Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей. И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйныя мечты. Твоим огнем душа палима, Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт. Нельзя лучше выразить значения религиозной стороны поэзии. Последняя, очевидно, слишком глубоко проникает в душу поэта, затрогивает наиболее нежныя струны его творчества. Служа источником личнаго вдохновения, религиозные мотивы вместе с тем роднят поэта с миросозерцанием народа, в жизни котораго религия имеет наиболее важное значение. Русская поэзия с самаго начала своего существования ценила религиозный элемент. XVIII век дал образцы религиозной поэзии в произведениях Ломоносова и Державина. Ломоносов († 1765) известен своими «Утренним и вечерним размышлениями о Божием величестве» (1743) и подражаниями книге Иова. Державин (1743 — 1816), бывший «первым живым глаголом» поэзии русской написал величественную религиозную оду «Бог» (1784). По яркости образов, силе и возвышенности чувства, художественности языка эта ода одно из лучших произведений религиозной лирики XVIII века. Она переведена на многие языки, в том числе на латинский и японский. Мысль представить Верховное Существо во всем Его величии, как зиждительное начало вселенной, сделать высокия религиозныя истины доступными человеку руководила Державиным; в произведении обращает внимание сочетание религиозных и философских мыслей о Божестве, как начале всего сущаго. Ода «Бог», породившая многочисленныя подражания (Дмитриева, Мерзлякова, Карамзина и др.), прекрасно выразила важнейшия стороны поэзии Державина; певец «Фелицы» внес в это произведение свойственные ему блеск и парение, удачно справился с богатым и разнообразным содержанием, подчинил описательный элемент чистому лиризму, чего не заметно в произведениях Ломоносова. Все это дает право считать Державина основателем русской религиозной лирики; заслуги его в этом отношении раньше Белинскаго были оценены Пушкиным. Ломоносов в своих религиозных произведениях настолько же ниже Державина, насколько первая половина XVIII века, эпоха императрицы Елисаветы Петровны, ниже второй, ознаменованной широким развитием отечественной литературы. У Ломоносова художественное созерцание проявляется далеко не в надлежащей полноте; талантливый естествоиспытатель, он не был поэтом по призванию; в своих одах он отводит много места описаниям природы, величественным картинам, в которых он видит проявление Божества. Стройностью мыслей, способностью проникать в сущность изображаемаго Державин превосходит Ломоносова. В одах последняго есть известное одушевление, и чувство, но, как говорит Белинский, «характер этого одушевления и этого чувства обнаруживает в Ломоносове скорее оратора, чем поэта». Оба эти писателя определяют направление поэзии XVIII века. Они первые дали серьозную обработку мотивам религиознаго характера. Нужно заметить, что их интересовали наиболее общия явления религиозной жизни, преимущественно ея философская сторона. Несовершенство формы, отсутствие живой и разнообразной поэтической струи, слишком отвлеченный характер самой поэзии не давали возможности проявиться тем сторонам, который придают этой поэзии жизненность и силу. Господство ложноклассическаго направления, искавшаго в поэзии сюжетов высоких, удаленных от жизни, должно было ослаблять поэтическое творчество и склонять поэтов к изображению событий ветхозаветных, где возвышенная сторона религии является преобладающей. Самыя свойства религиозных сюжетов изображались постольку, поскольку они говорили уму, а не непосредственному, живому чувству. Поэт XVIII века не мог возвыситься до такого задушевнаго тона, который внушил одному из корифеев современной религиозной поэзии следующее прочувствованное стихотворение: Научи меня, Боже, любить Всем умом Тебя, всем помышленьем, Чтоб и душу Тебе посвятить И всю жизнь с каждым сердца биеньем. Научи Ты меня соблюдать Лишь Твою милосердую волю, Научи никогда не роптать На свою многотрудную долю. Всех, которых пришел искупить Ты своею Пречистою Кровью — Безкорыстной, глубокой любовью Научи меня, Боже, любить. Кроме однообразия сюжетов религиозная поэзия XVIII в. отличалась еще недостаточно выработанною формою. Обходя наиболее близкия к жизни стороны религиознаго чувства, не обрабатывая сюжетов, заимствованных из истории Новаго Завета, Евангелия, истории церкви, она суживала круг поэтическаго творчества, а последнее должно было невыгодно отражаться на языке и внешнем строе произведений. Отсутствие задушевности, пластичности образов, преобладание реторических украшений, стремление увеличивать объем произведений отличительные признаки поэзии этого периода. Известное в свое время стихотворение Мерзлякова (1778 — 1830) «Песнь Моисея на переход израильтян через Чермное море» поражает отсутствием глубокаго чувства, реторическою условностью изображения. Даже в тех произведениях, которыя пережили XVIII век, напр. в гимне Хераскова (1733 — 1807) «Коль славен наш Господь в Сионе», при поэтичности формы, замечается слабое слияние ея с содержанием, отчего самое произведение теряет много в своей художественности. * * * XIX веку, вместе с обновлением поэзии, предстояло внести новое содержание в произведения религиознаго характера, обогатить их идеями, образами, выработать для них, более высокую художественную форму. Новое романтическое направление дало перевес мотивам из более сродной духу христианства области — жизни души. В этом отношении важное значение имеет литературная деятельность Жуковскаго (1783 — 1852). Пленительною сладостью своих стихов он заставил звучать те неуловимыя струны души, которыя определили высокое воспитательное значение его произведений. Хотя он писал мало на религиозныя темы, но в своих произведениях проводил высокия мысли. В «Песне бедняка» (1816), представляющей перевод из немецкаго поэта Уланда, он указал на значение религии, как на открытый дли всех источник Божьей милости, который роднит людей, живущих «В блистательных чертогах богача И в сумрачной лачуге селянина». Другое стихотворение «Выбор креста» (1845), перевод из Шамиссо, отличается строгим религиозным характером. В основу его положена мысль о примирении с жизнью под знаменем веры и покорности Провидению. Глубокая религиозность Жуковскаго нашла прекрасное выражение в его переводах; он сумел придать им особую прелесть и внести в них струю чистаго религиознаго чувства, которая обнаруживается даже в произведениях, изображающих события дохристианской истории. Вера в Провидение для него есть лучший друг человека, надежный руководитель его в этой жизни, проводник в загробный мир. Она придает возвышенный характер нашим чаяниям, освещает печальную юдоль нашего земного существования. Вчитываясь в произведения Жуковскаго, можно видеть, насколько он выше Державина по пониманию задач поэзии. В этом отношении он был прямым предшественником Пушкина в изображении той стороны жизни, которая воскресает под пером поэта, рожденнаго «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». Белинский видит заслугу музы Жуковскаго в том, что «она дала русской поэзии душу и сердце, познакомив ее с таинствами страдания, утрат.... и стремления «в оный таинственный свет», которому нет имени, нет места, но в котором юная душа чувствует свою родную, заветную сторону». Кроме общаго тона поэзии Жуковскаго, важно отметить ея некоторыя стороны, которыя определяют значение этого писателя в истории отечественной религиозной поэзии. У него впервые определенно выразилась вера в загробную жизнь. Освещаемая этой верой, поэзия смотрит на деятельность человека в этом мире, как на стремление «к прекрасной, возвышенной цели». Стою и смотрю я с земли рубежа На сторону лучшия жизни; Сей сладкой надеждою мир озарен, Как небо сияньем Авроры. («Теон и Эсхин», 1813) На этой почве поэзия Жуковскаго проповедует примирение с жизнью. О, верь мне, прекрасна вселенна! Все небо нам дало, мой друг, с бытием: Все в жизни к великому средство! И горесть и радость — все к цели одной. Для Жуковскаго «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». В историческом прошлом родины Жуковский видит присутствие благой десницы Провидения. Святое чувство любви к родине «Пред коей выше — только крест Голгофский», сливается у него, по словам Майкова, с «служеньем Духу и Предвечной правде». Он первый ввел в русскую поэзии величественный историческия картины, освещавшия зарю христианства. В поэме «Агасвер» (1851 — 1852) встречается прекрасное изображение мученической кончины св. Игнатия, растерзаннаго львами в римском цирке. Этот вид религиозной поэзии привился в русской литературе и нашел талантливых выразителей в лице Майкова и К. Р. Несмотря на крупныя заслуги в области религиозной поэзии, муза Жуковскаго далеко не определила собой ея характера. Это сделали два другие поэта, более широко понимавшие задачи художественнаго творчества. Как ни была возвышенна и искренна лирика Жуковскаго, она сумела выразить лишь одну сторону религии; воплотить другие, более близкие моменты религиознаго самосознания она не могла. Ей недоставало гармонии во взгляде на мир, природу и человека, того равновесия творчества, которое дается лишь высшим поэтическим натурам. Пушкин (1799 — 1837), затмивший блеском своего гения симпатичную музу Жуковскаго, произвел и в религиозной поэзии такой же переворот, как и в других областях отечественнаго слова. Он нашел новые, более высокие мотивы, глубже проник в дух религиозной лирики, облек в высокую художественную форму простые образы древней поэзии. Взгляд его на религию был шире, чем у Жуковскаго. У Пушкина религиозныя верования не столько средство для врачевания духовных немощей и скорбей, не столько опора для души, отрешившейся от мира, сколько мощная сила, проникающая духовную деятельность человека. Освящая его помыслы и стремления, религия есть «хвалебный гимн Отцу миров». Подобно Данту и Гете, Пушкин видел в религии проявление не только высшей любви, но и высшаго разума, высшей правды. Обладая редкою способностью «извлекать поэзии из великих и малых событий жизни, останавливаясь с равною готовностью и перед радостной и перед печальной стороной нашего существования» 1), он мог выразить религиозныя чувства во всем их разнообразии, чистоте и величии. Произведения его религиозной лирики в одинаковой мере удовлетворяют и поэта, и мыслителя, и простого верующаго человека. Яркость образов, искренность чувства и художественность формы сливаются у него в чудное гармоническое целое Насколько возвышенно было религиозное сознание великаго поэта свидетельствуют его стансы (1830 г.), посвященные митроп. Филарету. Самое понятие о поэзии у Пушкина носило религиозный оттенок. В стихотворениях «Чернь» (1828 г.) и «Памятник» (1836 г.) он указывает на ея высокое назначение «призывать милость к падшим», «пробуждать добрыя чувства». Он смотрит на поэта, как на глашатая вечной правды. Устами смиреннаго летописца он внушает необходимость примирения с жизнью на почве простой, искренней веры. Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро, А за грехи, за темныя деянья Спасителя смиренно умоляют. Пушкин первый подверг художественной обработке библейския темы. Библия была для него великой книгой, в которой он находил образцы высокой, чистой поэзии. Его небольшая религиозная ода «Пророк» (1826 г) может служить прототипом духовной лирики. Уменье строго выдержать дух древней поэзии, сделать ее близкой пониманию своих современников показывает мастерство Пушкина в обработке самых трудных сюжетов. Из отдельных элементов, отрывычных образов он сумел создать прекрасную религиозную картину. Поэт заглянул в тайники религиознаго чувства, слил его с художественным пониманием величественных явлений внешняго мира, и над всем этим поставил образ Предвечнаго. В бумагах Пушкина сохранилось начало поэмы «Юдифь». Оно относится к 1832 г., последнему периоду литературной деятельности поэта. Пушкина, очевидно, интересовали события исторической жизни, в которых обнаруживался религиозный дух старины. Крепок верой в Бога сил, Пред сатрапом горделивым Израиль выи не склонил... И над тесниной торжествуя, Как муж на страже, в тишине, Стоит белеясь, Ветилуя В недостижимой вышине. В поэзии Пушкина сливались самые разнородные элементы, разнообразные, еле уловимые оттбнки чувства. Не удивительно, что его стихотворения поражают задушевностью, являются недосягаемыми образцами поэзии. Таковы его небольшия произведения «Ангел» (1827 г.) и «Монастырь на Казбеке» (1829 г.) Торжество и величие святости, стремление «подняться к вольной вышине, в заоблачную келью, в соседство Бога», укрыться от суеты и праздности жизни раскрывает глубокую религиозную душу поэта. И в прозаическия строки своих описаний Пушкин умел вносить религиозный лиризм, сочетать отзывчивость верующаго сердца с суровым обличением проповедника. В его описании путешествия по Кавказу в 1829 г. находится следующее прекрасное место, доказывающее, как высоко ценил великий поэт подвиги и самоотвержение христианских миссионеров: «Мы окружены народами, пресмыкающимися в мраке детских заблуждений, и никто еще из нас не думал препоясаться и итти с миром и крестом к бедным братиям, лишенным доныне света истиннаго. Так ли исполняем мы долг христианства? Кто из нас, муж веры и смирения, уподобится святым старцам, скитающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, часто без обуви, крова и пищи, но оживленным теплым усердием? Какая награда их ожидает? Обращение престарелаго рыбака или странствующего семейства диких или мальчика, а затем нужда, голод, мученическая смерть». Будучи горячим поборником просвещения, сделав своею поэзиею так много для распространения его среди разных слоев русскаго народа, Пушкин отводил религиозному началу видное место; он с такою же любовью изображал перваго смиреннаго подвижника на Кавказе, с какой обрисовал величественные образы древнерусских ревнителей веры и благочестия в лице Пимена и патриарха. Хотя поэма «Галуб», в которой Пушкин хотел изобразить Тазита, сеющаго слово вечной правды среди полудиких и кровожадных соплеменников, и не вполне закончена по развитию основной мысли, но тем не менее, по отзыву наиболее авторитетных ценителей Пушкина, представляет вполне художественное произведение. Внутренней мир Тазита обрисован немногими, но яркими чертами со свойственною Пушкину глубиною и пластичностью. Эта поэма относится тоже к последнему периоду литературной деятельности Пушкина. В связи с глубоким пониманием вселенской правды, заключающейся в христианстве, Пушкин оказал родной поэзии великую услугу, придав своей религиозной лирике национальный характер. Как ни высоки были поэтические образы и идеалы у предшествовавших поэтов, они страдали важным недостатком: в них замечалось отсутствие народности. Вследствие этого поэзия до Пушкина была лишена истинной художественности. Проникнув силою своего гения в «таинства русскаго духа и мира», по выражению Гнедича, Пушкин блистательно пополнил этот недостаток. Во всех его произведениях, в которых изображается русская жизнь в ея важнейшие моменты, верования народа находят себе широкое место. Поэт понимал, какое важное значение имела вера в истории русскаго парода. «Борис Годунов», представляющий эпопею древнерусской жизни, заключает высокия черты религиознаго самосознания. Множество лиц, от смиреннаго монаха летописца до царя и патриарха, служат выразителями религиозных идеалов древней Руси. Как трогательно оттеняет Пушкин при изображении личности Иоанна Грознаго эти прекрасные порывы «души тоскующей и бурной», какими высокими чертами изображен у него праведник Феодор, воздыхавший на престоле «о тяхом житии молчальника»! В «Полтаве», более других поэм напоминающей «Бориса Годунова» глубиной основной мысли и мастерским изображением прошедшаго, встречаются места, указывающая на важное значение веры в жизни человека. Достаточно вспомнить размышления Кочубея перед смертью или изображение казни невинных страдальцев. Эти места проникнуты глубоким чувством. У Пушкина прекрасно переданы религиозно-богослужебные мотивы. Видное место между этого рода произведениями в русской литературе занимает переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина в стихотворении «Отцы пустынники и жены непорочны» (1836 г.) Несмотря на распространенность таких мотивов, никто лучше Пушкина не мог проникнуться их духом, никто не мог уловить присущей им простоты, так много говорящей верующему сердцу. И в этом отношении наш национальный поэт является неподражаемым мастером художественнаго слова. Заключая истинныя сокровища поэзии, творчество Пушкина выработало такую художественную форму, которая придала русской религиозной лирике пластичность, силу чувства и приблизила ее к наиболее высоким образцам мировой поэзии. Влияние Лермонтова (1814 — 1841) на развитие религиозной поэзии определяется свойствами его таланта. Если Жуковский внес в этот вид творчества элемент задушевности, то Лермонтов пошел еще далее. Могучий талант, избалованный жизнью, но не находивший в ней отрады, не встречавший отзыва высоким стремлениям, он рано охладел к жизни. Лермонтов всюду видел проявление идеала: и в природе, и в прошедшем родины, и в воспоминаниях детства, и в религии. Глубокая религиозность обнаруживается в ранних его произведениях. 17-тилетний поэт набрасывает чудное стихотворение «Ангел» (1831 г.), в котором изображает тоску по горним селениям, стремление чистой души к небесной отчизне, источнику «блаженства безгрешных духов». Позднее в «Ветке Палестины» (1837 г.) он воскрешает целый мир религиознаго чувства; в этом стихотворении он говорит о святости паломничества, о важности душевнаго умиротворения под знаменем веры. Все стихотворение обвеяно религиозными мыслями, трогательными воспоминаниями о Святой земле. В своем стихотворении 1839 г., озаглавленном «Молитва», поэт видит в молитве лучшее утешение; он высоко ценит «благодатную силу в созвучьи слов живых», чувствует «непонятную святую прелесть», которая дышит в этом голосе верующаго сердца. Призывание «теплой Заступницы мира холоднаго» пробуждает в душе поэта дорогия воспоминанья детства, переносит его в лучшия минуты религиознаго просветления, отрешает от гордых, себялюбивых домыслов. Высокая поэзия слышится в прочувствованных строфах этого небольшого произведения. Окружи счастьем счастья достойную, Дай ей сопутников, полных внимания, Молодость светлую, старость покойную, Сердцу незлобному мир упования. Срок ли приблизится часу прощальному В утро ли шумное, в ночь ли безгласную, Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшаго ангела душу прекрасную. Лермонтова можно назвать певцом чистаго религиознаго чувства, певцом душевнаго обновления. Стихотворение «Пророк» (1841 г.) изображает поборника «любви и правды», проповедь котораго встречает лишь слепое озлобление. Кроткая душа глашатая истины находит примирение в своем высоком призвании. Контраст ничтожнаго человека и вечно юной природы, которая, «храня завет Предвечнаго», покорна Божьему избраннику, нарисован широкою художественною кистью. Здесь Лермонтов раскрывает одну из лучших сторон религиознаго подвижничества, служение ближним в духе истины и любви. Не только сила молитвы, уносящая душу в мир чистых младенческих чувств, но и добрый нравственный подвиг, осуществляемый также в поэзии, служит делу обновления мятежной души, жадно ищущей отрады в высоких думах и стремлениях. Для Лермонтова религия была лучшим выражением красоты и мощи человеческаго духа. Изверившись в страстях и желая видеть в жизни нечто большее чем, «пустую и глупую шутку» (стих. «И скучно и грустно»), он уходил или в даль чистых детских воспоминаний, или на лоно природы, великолепие и гармония которой давала ему возможность «в небесах видеть Бога и счастье постигнуть на земле», или в мире религиозных размышлений. На ряду с любовью к родине религиозный элемент составляет положительное начало в поэзии Лермонтова. Бурная, слишком кратковременная жизнь поэта не дала возможности развиться его таланту во всей полноте, но и в оставленных им произведениях всюду видно присутствие этого таланта. Дополняя Пушкина, внося новыя стороны в освещение явлений духа и жизни, Лермонтов с особенной любовью изображал моменты духовнаго подъема и просветления, которые придали его произведениям такую художественную силу. В прошедшем своей родины поэт ценит Не славу, купленную кровью, Не полный гордаго доверия покой, Не темной старины заветныя преданья, а нравственную крепость, чувство правды, глубокую религиозность. Его герои — купец Калашникову готовый сказать свою вину «только Богу единому», старый бородинский солдат, чувствующей важность великой годины 2), Измаил-бей, черкес, принявший христианство. В изображении Кавказа в поэме «Демон» встречается много величественных картин, навеянных первыми страницами Библии. Самая форма произведений Лермонтова носит следы религиозной лирики: она возвышенна, полна религиозных образов и сравнений. Никто из русских поэтов не прибегал так часто к уподоблениям и картинам из области религии, как Лермонтов. «Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы» («Герой нашего времени».) «Ты (поэт) нужен был толпе, как чаша для пиров, «Как фимиам в часы молитвы». («Поэт».) «Курилися как алтари их выси в небе голубом». («Мцыри».) «Скорей обманет глас пророчий, «Скорей небес потухнут очи, «Чем в памяти сынов полночи «Изгладится оно («Бородино»). Вообще, глубина чувства, художественность изображения, гармоническое соединение нежнаго с возвышенным отличает религиозную поэзии Лермонтова. В этом смысле он является ближайшим преемником Пушкина. Оба эти поэта наложили отпечаток своего гения на развитие русской религиозной лирики и определили в значительной степени ея дальнейшую историю. * * * Из поэтов Пушкинской школы более видное место в истории религиозной лирики принадлежит Языкову (1803 — 1846). Не отличаясь широтой и разнообразием творчества, он не внес в нее новых сторон, но удачно справился с одним ея видом — переложением псалмов. Его подражания псалму XIV и СХХХП лучшия произведения в этом роде. Из других его стихотворений следует отметить «Землетрясение» и «Сампсон». В первом из них слышится дух Пушкинской поэзии; им особенно восхищался Гоголь. В произведениях Козлова (1779 — 1840) мало самостоятельнаго и оригинальнаго: его лирические мотивы навеяны преимущественно западноевропейскими писателями, которых он переводил. Лучшее из них «Сонет св. Терезы». В его поэмах «Чернец» (1824 г.) и «Княгиня Долгорукая» (1828 г.) встречаются прекрасныя поэтическия места; таковы описание монастыря в поэме «Чернец» (1824 г.) и беседа стараго священника с княгиней Долгорукой. Одновременно с Пушкиным и Лермонтовым писали некоторые поэты, стоявшие вне прямого влияния их школы; таковы Бенедиктов, кн. Вяземский и Ф. Глинка. В обработке ими религиозных мотивов заметно подражание писателям до-Пушкинскаго периода, а у Глинки даже поэтам XVIII столетия. Ближе к новой школе стоит Бенедиктов, напоминающий Языкова; в его стихотворениях встречаются попытки обработать, довольно разнообразныя темы («И ныне», «Верю», «Благовещение» и др.) Стих этого поэта, несмотря на некоторую вычурность, отличается звучностью и во многих местах проникнуть глубоким чувством. Больше оригинальности представляет Полежаев (1807 — 1838), рано умерший поэт, в котором Белинский видел задатки сильнаго таланта. Энергичным стихом, широким размахом кисти, любовью к изображению величественных картин природы он напоминает Лермонтова, с которым у него в жизни было много сходнаго. Из его религиозных стихотворений лучшия «Валтасар» и «Грешница». В первом изображено торжество Божьяго правосудия, второе представляет обработку известнаго евангельскаго повествования и отличается простотой и художественностью построения. Религиозныя произведения гр. Ростопчиной (1811 — 1858) являются наиболее задушевным голосом ея музы. Сущность своей поэзии она определяет так: Блажен, кто сердцем жить умеет и желает, Кто живо чувствует, в ком благодать сильна, Кто песнь, мольбу, восторг и слезы понимает, Кому к прекрасному святая страсть дана! Стихотворения гр. Ростопчиной, посвященныя религиозным вопросам, носят отпечаток высоких и благородных чувств. Жизнь верующаго сердца, то возносящагося к Богу, то ищущаго утешения от утрат и скорбей в глубокой вере, раскрывается в них довольно полно. Молитва, уединение, религиозныя думы составляют основу ея поэзии. По тону своих произведений Ростопчина напоминает Жуковскаго, который восхищался ея лирическими стихотворениями; но у нея замечается недостаток гармонии, отзывчивости и нежности чувства, отличающаго поэзию Жуковскаго. У нея много лиризма, нередко довольно высокаго, но содержание произведений несколько однообразно. Лучшия стихотворения Ростопчиной «Благодарю тебя», «Хранитель крест», «Молитва Ангелу-хранителю», «Возглас» и «Господь зовет». Первое из них весьма ярко выражает настроение поэзии Ростопчиной. Благодарю Тебя, Святое Провиденье! Еще в глазах моих есть слезы умиленья, Еще не оскудел во мне небесный жар, И сохранила я твой первый, лучший дар — Годов младенческих чувствительность живую И дум восторженность. Еще я существую Всей юностью души, всей сердца полнотой, Их свет не истребил своею суетой — Разобольщение в цвету их не убило, Их даже опытность сама не охладила, Еще попрежиему читая плачу я, Еще попрежнему есть свежая струя И сострадания во мне и умиленья. Благодарю Тебя, Святое Провиденье! Благодарю!.. Оне прекрасны и полны, Минуты редкия подобной тишины. Оне земную пыль с души моей смывают, Оне земную тварь до неба возвышают. В стихотворении «Возглас» указывается на два высоких завета, данных Спасителем, уметь страдать и прощать. По содержанию оно напоминает некоторыя религиозныя думы Кольцова. Ростопчина высоко ценит дар молитвы. Молитвы дар — чудесный дар, безценный, Замена всех непрочных благ земных, Блажен, кому дано душою умиленной Изведать таинство святых отрад твоих! Кроме лирических стихотворений, Ростопчина написала две религиозныя оратории «Нежившая душа» (1835 г.) и «Отжившая душа» (1855 г.) В диалогической форме здесь раскрываются мысли о назначении человека, таинствах страдания и суете жизни. Заключается оратория следующими словами: Жизнь на земле скоротечна, Горе вам путникам там, — Только у нас, в жизни вечной, Мир и покой дастся вам. Современник Ростопчиной Хомяков (1804 — 1860) в своих стихотворениях выразил другую сторону религиозной поэзии. Не личное чувство, не углубление в тайники своей души, а торжество нравственных идеалов, необходимость духовнаго возрождения составляют основу его взглядов. Религия есть источник добрых подвигов, безкорыстнаго служения ближним. В одном из своих лучших стихотворений он говорит о Боге: Не с теми Он, кто звуки слова Лепечет рабским языком, И, мертвенный сосуд живого, Душою мертв и спит умом. Но с теми Бог, в ком Божья сила, Животворящая струя. Живую душу пробудила Во всех изгибах бытия. В стихотворении «По прочтении псалма» (1857) поэт выражает следующую мысль: Мне нужно сердце чище злата, И воля крепкая в труде, Мне нужен брат, любящий брата, Нужна мне правда на суде! Высоко ценя «дух свободы, святость мысленных даров», поэзия Хомякова проникнута горячею любовью к ближним; для нея «слово — братья всех слов земных дороже и святей». Местами поэт возвышается до замечательной нежности чувства, напр. в трогательном стихотворении «К детям» (1838 г.) Вера в спасительную силу молитвы не чужда музе Хомякова, как не чуждо ей понимание всей святости и силы смирения. Образ Давида (1844 г.) является для него символом торжества Божьей правды, а гордый Навуходоносор (1849 г.) примером караемой Богом гордыни. Эти религиозныя мысли нашли выражение и в других стихотворениях Хомякова, затрогивающих историческия темы; таковы: «Киев», «России» (1840 г.), «Орел», «Остров» и др. Высота религиознаго созерцания выражена в стихотворении «Звезды» (1853 г.) В час полночнаго молчанья, Отогнав обманы снов, Ты вглядись душой в писанья Галилейских рыбаков, — И в объеме книги тесной Развернется пред тобой Безконечный свод небесный С лучезарною красой. Узришь — звезды мыслей водят Тайный хор свой вкруг земли, Вновь вглядись — другия всходят, Вновь вглядись — и там, вдали, Звезды мыслей, тьмы за тьмами Всходят, всходят без числа, И зажжется их огнями Сердца дремлющая мгла. К лучшим стихотворениям Хомякова, кроме указанных выше, относятся следующия: «Мы род избранный» (1851 г.), «Как часто во мне пробуждалась» (1854 г.) и «Труженик» (1858 г.) Из поэтов, приближающихся по воззрениям к Хомякову, следует упомянуть о Тютчеве (1803 — 1873) и Ив. Аксакове (1823 — 1887). Религиозная поэзия не составляла видной стороны их литературной деятельности, но они оставили несколько стихотворений, запечатленных глубоким религиозным чувством. Замечательно описание всенощной в деревне в поэме Аксакова «Бродяга». ПРИМЕЧАНИЯ 1) Соч. А. В. Дружинина, т. VII, 63 стр. 2) В варианте стихотворения «Бородино» Лермонтов оттеняет святость борьбы за отечество; изображаются ряды воинов, которые перед боем «шептали молитвы родины своей»; героизм русских разсматривается, как нравственный подвиг; «громче Рымника, Полтавы гремит Бородино». Продолжение: Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. С. 1 – 19. http://www.russianresources.lt/archive/Krukowskij/Krukowskij_6.html
×

Important Information