Перейти к содержимому
КНИГИ: Эмиль Дюркгейм. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии (на русском языке) Подробнее... ×
ВНИМАНИЕ! Заработал сайт очередной Минской религиоведческой конференции (18-20 апреля 2019 г.) Подробнее... ×
Ремиру Александровичу Лопаткину - 88! Подробнее... ×
Очередное заседание Научно-исследовательского семинара имени Ю.Ю. Синелиной: Москва, МГУ, 20 декабря 2018 г.) Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'наследие'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 4 результата

  1. "Если общение — это роскошь, то коммуникации — суровая необходимость" Сегодня после продолжительной болезни ушел от нас Владислав Редюхин. В прошлом году ему исполнилось 70 лет. Накануне юбилея наш корреспондент Ольга Дашковская взяла у него подробное, обстоятельное интервью. Публикуем и помним. 10 апреля 2018 Трудно представить себе человека, который бы за свою жизнь попробовал себя в столь различных сферах деятельности, пройдя путь от учителя и директора школы до консультанта по социальному проектированию, оценке рисков и управлению сложностями. Сам себя он называет «старой социальной свахой» и «апологетом Сети». Так кто же он, Владислав Иванович Редюхин и как он представляет себе развитие образования? – Расскажите о себе, из какой Вы семьи, чем пришлось в жизни заниматься? – Я родился 10 июня 1947 года в городе Астрахани. Специфика города Астрахани издревле была в том, что он очень многонациональный. И поэтому то, что потом мне в голову пришло работать с многоальтернативным выбором, я думаю, во многом было предопределено тем, что он исторически был многонациональным. В этом городе тогда, после войны, и ещё долгое время после войны, люди жили разных национальностей, разных верований: это русские, татары, евреи, армяне, калмыки – но жили они дружно. И это дружелюбие, интернациональность – они передавалось каждому. Я часто называю себя социальной свахой, потому что мне всегда казалось, что вместе лучше, чем порознь. Отсюда тяга к социальному партнёрству и сотрудничеству. Мои родители были служащие, моя бабушка была рыбачка из села. Отец приехал из Рязани, он (как у него в одной из характеристик было написано) – чистейший пролетариат, Редюхин Иван Филиппович. А мама – Вера Васильевна Редюхина. Трудовая деятельность у меня началась в 1965 году (как в трудовой книжке написано), когда я после одиннадцатого класса стал работать пионерским вожатым в своей же школе. Все остальные мои специальности так или иначе связаны с образованием. Поэтому я и говорю, что у меня педагогический стаж 52 года. Важным этапом в моей биографии стала 429-я школа в Москве с углубленным изучением физики и математики, куда я пошел работать после окончания МИФИ и Астраханского педуниверситета учителем физики и математики, а затем был назначен директором. Какие инновации вы применяли в своей школе? Все инновации, которые были известны в то время: Вальдорфскую педагогику, Монтессори, Френе. Вместе с Аллой Шейниной мы создали общественную организацию «Современная школа», которая занималась распространением идей Френе в России. – Как Вы можете охарактеризовать школу 80-х, 90-х, 2000-х? Какие, с Вашей точки зрения, основные различия? – Я бы начал со школы 1960-х, потому что в в это время произошло важное событие, веха, а именно: если посмотреть, например, уровень поступления на ФизТех, то в 1964–1965 годах был какой-то запредельный уровень сложности задач и по физике, и по математике. Вообще, если говорить о содержании образования, то оно в 1960-х годах достигло максимума сложности. А, с другой стороны, если посмотреть на то, что происходило с самим образованием, то в 1960-х годах (по-моему, в 1962-ом) впервые уровень оплаты педагогического труда стал ниже, чем уровень оплаты рабочих профессий. Поэтому в тот период был достигнут, с одной стороны, звёздный час образования по содержанию, а, с другой стороны, началось падение по всем показателям авторитета педагога. Оттуда, из тех времен, пошли такие выражения, как: «Ума нет – иди в пед»... – Нет дороги – иди в педагоги. – Поэтому школа тогда выпускала хороших учеников, но, так как уровень поступления в вузы был достаточно высок, худшие из них шли в педагоги. – Отрицательный отбор. – Я бы сказал, что создалась такая отрицательная связь долгодействующая. Худшие из них шли в педагоги, но многие уходили, и выживали худшие из худших, а совсем худшие шли работать в школу, в которой кто-то задерживался, кто-то нет. Таким образом была выстроена удавка, которая затягивалась удушающей петлёй на шее страны. Образование объективно становилось всё хуже и хуже, качество человеческого капитала падало. В 1980-х годах, на волне новых веяний, эту удушающую практику пытались преодолеть за счет инноваций учителей. На этом возникла «Эврика» - на вере в то, что можно ситуацию изменить. И действительно изменяли. Спасибо Матвееву, спасибо Соловейчику, спасибо самому Саше Адамскому и коллективу тогдашней «Учительской газеты», спасибо Логиновой из «Литературной газеты»... В основном, начали журналисты, они запустили процесс. – Это уже была вторая половина 1980-х, а первая, наверное, была продолжением застоя? – Да, конечно. Это был апофеоз Брежнева, апофеоз пофигизма. Основной корпус учителей начинал тогда обессиливать. Но оставшиеся силы – новаторы, творческие учителя – они как поверили, так и работали до 1991-го года, до второго Всероссийского съезда учителей, с которого встал и ушёл Амонашвили. С 1985-го по 1991-й был Ренессанс образования. А потом государство снова взяло вожжи образования в свои руки. За счёт какой практики государству удалось справиться с этим? Если помните, в 1968 году полыхнул протест студентов во Франции. И де Голль каким образом поступил? Он выбрал 15 общественных организаций среди студентов и начал их поддерживать по направлениям: спорт, образование, культура и т.д. Причём очень хорошо финансово поддерживал. Вот эти прирученные организации и утопили в бездействии всё остальное. Им удалось справиться с этим бунтом. И нечто похожее, но без укрупнения организационных единиц, возникло и в 1990-х в России. Новаторов стали поддерживать. Вот пример: задавили в удушающих объятиях развивающее обучение. Как? Оно стало поддерживаться государством и тем самым выхолащиваться, то есть превращаться в такие формы, которые адекватны стандартам, адекватны образовательной политике министерства и государственных деятелей.... Это типичная практика государства. Если изменить способы разработки содержания образования, его экспертизы, его внедрения, сделать их легитимными, то можно изменить ситуацию. Так ведь нет. Правильный тезис единого образовательного пространства превращается в неправильный тезис единственного образовательного пространства, в котором все должны предопределенные сто книг прочитать. Ну, смешно же, да? – Но это Вы уже про 2000-е говорите, когда началась всеобщая регламентация... – Да. Почему сейчас уже никто ничего не хочет? Потому что продались за миф. Мы же сами кричали - дайте новую систему оплаты труда... Ну и ввели. Но фактически же обманули. То есть сделали вид, что повысили зарплату...В Москве действительно повысили. Но в целом по стране (я хорошо вижу, что сейчас в Белгородской области происходит) ситуация ухудшилась. Люди, между прочим, остались такие же – хорошие, честные, порядочные, но форма их существования, предопределённая государством, становится невыносимой. – Вы стояли у истоков «Эврики». Как всё начиналось? Что для Вас было наиболее ценным за эти годы? – Интересный очень вопрос. Итак, мы остановились на том, что волну погнали журналисты. – «Учительская газета». – Я их называл. В том числе и Саша Адамский, в том числе и Лена Хилтунен, в том числе и многие другие. На эту волну (как всегда и происходит, я вижу это на каждой новой волне) набегает накипь, то есть приходят разные люди, всякие, в том числе использующие «Эврику» как политическое движение, и просто бузотёры, кому интересно поговорить. И настал момент, когда пришлось отделять зёрна от плевел, и, в общем, осталось нас не так уж и много. Всегда немного было – от силы человек 20-30 лидеров. Но тут осталось только ядро. Создание этого ядра, которое организовал Александр Изотович, и было самым главным. Был организован кооператив «Центр социального педагогического проектирования», который . занимался организацией и проведением эвриканских сборов в разных регионах России. Первый был в г. Мирном (Якутия-Саха) в марте 1987 года. Тогда царила атмосфера критического романтизма. Шли жесточайшие споры о дальнейших путях развития общественного движения в образовании, и это было правильно… То есть, чего нет сегодня? Чем ситуация отличается сегодня? Что нужно понять? Мы с вами говорили о том, почему я так уверен, что не получится ничего, если действовать только сверху. В 1990-е годы был вброшен тезис разгосударствления. Методологически он называется «децентрализация». То есть, был центр - КПСС и прочее, а потом все перешло на периферию. И такой процесс целую систему, не важно, государственную или образовательную, конечно, ослабляет. И в ответ возникло обратное движение – совершенно другой процесс, когда в итоге в системе образуется несколько концентров. Вот есть «Эврика» сама по себе. Развивающее обучение есть? Есть. Это Даниил Борисович Эльконин, Хилтунен с Монтессори-педагогикой есть? Есть. Она сама по себе. Их можно назвать некими возвышенностями, которые образовались после горы «Эврика». Гора распалась на некие такие возвышенности. Произошёл процесс появления новых концентров, каждый из которых погнал свою собственную волну вокруг себя. Поэтому общий процесс в образовании называется «деконцентрация». Власть сегодня настаивает на том, что все надо централизовать и укрепить вертикаль, а практически все надо деконцентрировать. То есть, политика деконцентрации приводит к тому, что А) концентров становится много, Б) к тому, что смягчается жёсткое давление власти. Потому, что власть сегодня должна быть мягкой. Она и будет мягкой, никуда не денешься, потому что хлестать тростью по муравейнику бессмысленно. Ну, умные люди, все формы массового информационного поражения используют. Но реальным является переход к деконцентрации – ресурсов, власти, внимания, усилий, всего, что связано с энергетикой... – Деконцентрация – это хорошо? – Деконцентрация – это хорошо. За этим будущее. Деконцентрация – это сеть. – Вы один из ведущих сетевых деятелей. Почему Вы ушли из реальной школы в виртуальную сеть? – Жизнь вытеснила меня из директоров, и я понял, что решить проблемы образования можно только за пределами системы образования. Я пробовал свои силы в различных социальных проектах – от международного проекта ООН «Социальное партнерство» до муниципальных проектов в Якутии и на Кубани, сотрудничал с властью и бизнесом, принимал участие в реорганизации Минэкномразвития, но все это не приводило к эффективным изменениям в системе образования. И тогда я понял: выход – в сетевом подходе, в управлении сложностями и рисками. – Изменилось ли Ваше представление о сети с конца 1980-х? – Да, конечно. Раньше я был уверен, что сеть - это сеть связей. Мы так её и называли - теплые связи. Ведь счастья всем поровну не бывает. Но нужно, чтобы никто не ушёл обиженным. И вот на этой взаимной необиженности и держится межличностное общение. Так вот, раньше я был уверен, что все держится на людях – значит, надо собирать людей. А сегодня я думаю иначе в связи знаете с чем? С тезисом Маркса об отчуждении продукта. Ведь он первый открыл этот общецивилизационный тренд, когда люди создают что-то, а оно у них отчуждается. Например, создают они продукт, а этот продукт отчуждается, становится предметом рынка и т.д. Но, оказывается, отчуждается, если пристально взглянуть на цивилизационные процессы, не только продукты, но и средства, и задачи, и цели, отчуждаются ценности. Какой сыр-бор идёт про общечеловеческие ценности! Чего боятся противники трансдисциплинарности? Они боятся, что если ценности будут более отчуждёнными, они перестанут быть человеческими. Оно так и происходит, между прочим. Поэтому никуда не денешься, и надо выходить на более высокий уровень абстракции. Аристотель писал, что высшие достижения даются умозрительно. Ну, может, оттого что я физик-теоретик, я уверен, что дело не в нижних слоях, где люди, чувства, переживания, единство и т.д., а дело в высших абстракциях, в идеях. То есть, сетевые идеи должны быть плотные, они должны быть хорошо сконцентрированы, отчётливо, внятно, членораздельно выражены, и вот тогда идеи способны сплачивать людей. То есть, странная вещь. Я люблю говорить, что люди путешествуют по пространству идей так же, как идеи путешествуют по пространству людей и выбирают их. И поэтому эти вещи нужно делать на встречных потоках. Нужно кооперировать людей не по близости чувственных представлений, не по близости телесности, а лицом к лицу, через идеи. Примером такого типа сообществ в 70-е годы были любители читать «Новый мир» и «Иностранку». Они могли не знать друг друга, но высшие ценности у них совпадали. – А вот скажите, в конце 1980-х сети что из себя представляли? Как были люди связаны? Какими техническими средствами? – Да, это очень повезло нам всем, и «Эврике», и России. «Учительская газета», во главе которой стоял Владимир Фёдорович Матвеев, выходила тиражом, если не ошибаюсь, миллион двести тысяч экземпляров. И поэтому наличие «Учительской газеты», которая была при КПСС (потом Селезнёв показал ей кузькину мать: "Ничья эта газета, потому что это газета КПСС, а не общественности"), – она была сделана газетой для людей и профессионалов, и доходила автоматически до каждой школы. Только автоматизм и миллион двести читателей с обратной связью (получали же много писем и т.д.) обеспечивал сетевую связь, и в этом отношении устойчивость и рейтинг. – А сейчас сеть – это, конечно, интернет. – Сейчас это интернет. Но, видите ли, тогда содержание тоже было многообразным, но оно находилось в другой форме. Форма была письменно-бумажная. Тогда публикацию Адамского читали десятки тысяч. Я сделал в интернете проект: 20 000 схем и выложил их за четыре года. И эти публикации читает от ста до двухсот человек. КПД был гораздо выше у печати, чем у современного Интернета и соцсетей. – Вы много внимания уделяете коммуникации между людьми, способам взаимопонимания. Что, с Вашей точки зрения, сегодня мешает взаимопониманию больше всего? – Очень хороший вопрос. Да, действительно, взаимопонимание обеспечивает доверие. То есть сегодня по объективным причинам нет доверия между учительскими массами, родительскими, между сообществами, которые сами тоже рассыпаются, потому что нет доверия между людьми и т.д. Но, как ни странно (сейчас я скажу парадоксальную вещь), это происходит потому, что нет стандартов. Вся мировая практика говорит о том, что стандарты должны быть. Вопрос – что такое стандарты? Иногда это общие мифы, а иногда – это рамки и нормы. Рамка – это многомерная норма, а норма - это одномерная рамка. То есть, замыкание такое. Да, должны быть такие стандарты, как рамки и нормы. Должны же быть, например, рамки приличия... – Стандарты взаимоотношений, да? – Стандарты – то, что воспринимается здесь и теперь в качестве стандартов. Когда входишь в класс Френе, то у них все стены заполнены плакатами, которые написаны от руки самими детьми. Сначала они приходят в пустой класс, с пустыми стенами, а потом происходит событие, ну, например, кто-то выкрикивает, не даёт другим высказываться и т.д. Педагоги Френе вместе с детьми собираются и принимают решение, что говорить можно только после того, как ты поднимешь руку и тебе разрешат. И так первое, второе, третье правило. Но это правило вышло из реальной проблемной ситуации, придумано самими детьми, ими самими написано и собственноручно наклеено на стену, на здоровый такой лист, который потом к четвёртому - пятому классу заполняется множеством других стандартов. Стандарты – это не то, что придумал один очень умный для всех других, а стандарты - это то, что приняли все. Лауреат Нобелевской премии Фридрих фон Хайек говорит: "Нормы или идеи принимаются массами, если они принимаются в двух смыслах: они принимаются к исполнению и принимаются в процессе обсуждения". И тогда сами участники являются активными распространителями этих идей. То есть все эти вещи должны быть обсуждены снизу. – Как Вы видите роль образования в развитии регионов? Вас не смущает, что чем выше уровень образования, тем сильнее отток наиболее талантливых из региона? – Это очень важная проблема была в конце прошлого века - миграция. Но, я думаю, что интернет и сеть со временем эту проблему снимут, потому что одно пространство, где находится практически ребёнок ли, учитель ли, директор ли и т.д., и у них у всех есть возможность общаться через интернет, есть доступ к любому уровню, и поэтому это пример на деконцентрацию - много узлов вот такой коммуникации, доступа, если они общий язык смогут найти... Конечно, нужен стандарт (я же начал с парадоксального). Нужен стандарт, протокол, код коммуникации. Эти вещи должны быть разработаны. Очень здорово было выстроено общение и очень здорово была поставлена работа в группах, вот эта внутригрупповая коммуникация. И в этой внутригрупповой коммуникации выкристаллизовались нормы, стандартные методы общения для понимания. Вот если общение – это роскошь, о чём говорил Сент-Экзюпери, то коммуникация – это суровая необходимость. В этом отношении нужно стандартизировать. Но каким образом? Я уже сказал, каким – сетевым. Но то, что стандарты коммуникации должны быть, и именно они могут обеспечить доверие – да, это так. Потому что в коммуникации надо в первую очередь обсуждать риски принятия решений. Будущее общество по Ульриху Беку – это общество рисков. Риск как мера ответственности. У нас же не обсуждают персональные риски. У нас обсуждают только блага. В этом отношении внутри закона заложена мина. Если мы обсуждаем блага, то каждый тянет благо на себя и оторвать хочет, сколько сможет. А если мы обсуждаем риски, то каждый риски от себя отталкивает. Первый процесс запускает центробежные силы, которые разрывают коммуникацию, а второй процесс при правильном выборе точки сборки запускает центростремительные силы, которые способствуют сплочению. Они, конечно, должны одновременно существовать: изменчивость и стабильность, функционирование и развитие, концентрация и деконцентрация и т.д. Дуальность. Проблему сетевой коммуникации следует рассматривать через необходимость оценивать не только блага, но и риски принимаемых решений. Кто и где сегодня обсуждает частные, общие риски и взаимосвязи, и меры ответственности? Оценка рисков неизбежно влечет за собой оптимизацию многоальтернативного выбора, который ввел еще в 1972 году бывший министр образования Воронежской области, академик Яков Евсеевич Львович. И в этом направлении я вижу перспективы развития образовательных концептов. Беседовала Ольга Дашковская https://vogazeta.ru/articles/2018/4/13/person/2842-vladislav_redyuhin_esli_obschenie__eto_roskosh_to_kommunikatsii__surovaya_neobhodimost Теги:директор школыобразованиеучительпедагогразвивающее обучениеЭльконина-Давыдова
  2. По Шпенглеру конец истории — подавление бунта ценностей против жизни СПРАШИВАЕТ Любовь Ульянова Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea ОТВЕЧАЕТ Борис Межуев Историк философии, политолог, доцент философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. Председатель редакционного совета портала "Русская идея". РI: Мы продолжаем разговор об одном из самых загадочных философов ХХ века Освальде Шпенглере. Современен ли Шпенглер, актуальны ли его теории и построения сейчас, спустя сто лет после выхода в свет «Заката Европы»? Может показаться, что сама постановка вопроса намекает на отрицательный ответ, но это не так. Председатель редакционного совета Русской Idea, философ и политолог Борис Межуев считает, что в работах Шпенглера, особенно в менее известном широкой публике втором томе «Заката Европы», содержится код, с помощью которого можно расшифровать многие смыслы современной истории России – и не только России. Действительно ли интеллигенция – иная страта людей не только в социальном, но и в антропологическом смысле? Что заставило мирных аскетов пифагорейцев перебить развращенных жителей Сибариса? Что общего у Кромвеля и большевиков? Сможет ли «Полдень» Стругацких стать эстетической основой русского викторианства? Ответы на эти и другие, не менее захватывающие, вопросы – в предлагаемом читателю Русской Idea интервью Бориса Межуева. Любовь Ульянова Борис, на твой взгляд, какая работа Шпенглера сегодня является самой актуальной и важной? Лучше всего воспринимается с позиции сегодняшнего дня? Борис Межуев Единственная работа Шпенглера, о которой интересно говорить в сегодняшнем контексте – это второй том «Заката Европы», вышедший в 1922 году c подзаголовком «Всемирно-исторические перспективы». Вадим Леонидович Цымбурский, большой поклонник именно этой работы Шпенглера, был абсолютно прав – это самая непопулярная, но и самая важная работа немецкого мыслителя. Пожалуй, никто, кроме самого Цымбурского, во всей мировой истории философии к этой работе толком никогда не обращался. Первый том «Заката Европы» — а я читал его в переводе Карена Араевича Свасьяна – воспринимался мной как большой интеллектуальный роман. Некая историческая культурология, совмещенная с цивилизационным подходом, новый взгляд на культуру, образ судьбы, образ гельштата – это интересно, но, по большому счету, это мифопоэзия. Во втором же томе, переведенном на русский язык Игорем Маханьковым, довольно тяжелом для чтения, написанном совсем не так красиво, как первый, есть одна, очень яркая мысль. Именно во втором томе Шпенглер как никто другой – особенно если речь вести о среде консервативных писателей – попробовал понять и осмыслить историческую роль интеллектуала. Или – как я его называю, в каком-то смысле генерализируя этот термин – интеллектуального класса. Монашество, духовенство, впоследствии – протестанты, попытавшиеся создать монашество в миру – это один и тот же слой людей. И сегодняшние интеллигенты – не в социальном, но в более глубоком – антропологическом смысле — тот же самый слой. Шпенглер выделяет два слоя людей. Один слой он характеризует растительным началом, привязанным к месту своего происхождения, другой — животным. Один маркирует категорией существования, другой – категорией бодрствования. Один связывает с тотемом, другой – с табу. Одни – это феодалы, рыцари, люди воли к власти. Другие – монахи, брахманы, а впоследствии – интеллигенты, люди воли к истине. Вне связи со Шпенглером как-то в разговоре с Цымбурским я придумал такие две такие характеристики – партия жизни и партия ценностей. А Цымбурский эти определения развил уже в контексте Шпенглера. Потом я уже обнаружил само выражение «партия жизни» в Ecce Homo Фридриха Ницше. Итак, есть люди с очень ясно выраженной волей к жизни, к силе, к завоеваниям, к могуществу. А есть люди, отличающиеся волей к истине, ориентированные на поиск истины, а, следовательно, на мир ценностей, на ценностный суд над миром. Любую властную иерархию эти люди будут всегда стремиться опосредовать высшим ценностным смыслом. В отличие от них люди первого сословия, первой страты уверены, что они имеют право обладать властью, поскольку они просто по природе сильнее других людей, потому что они как бы альфа-самцы. И им всегда будут противостоять люди истины, убежденные, что властью позволительно пользоваться только тогда, когда ты опосредуешь эту власть какими-то высшими ценностями, какой-то сверхзначимой идеологией. Любовь Ульянова Любой идеологией? Борис Межуев Да, в данном случае, в контексте самой типологии, не важно какой – коммунизмом, протестантизмом, марксизмом, национализмом. И, честно говоря, мы видим людей этих двух партий, жизни и ценностей, эти два антропологических типа среди нас. Людей, которым важно иметь много денег, много женщин, которые стремятся к власти, в том числе посредством соперничества с конкурентами. Единственный идеалистический момент в их жизни – они желают передать достигнутую ими полноту жизни наследникам. Они живут в своих потомках. И есть люди, которые совершенно не способны жить подобной жизнью. Для них любая научная, интеллектуальная, духовная деятельность, особенно если это секуляризированный интеллектуальный класс – не монахи, не религиозные книжники, не брахманы – а люди, влюбленные в познание, важнее власти. Они не могут жить ради власти. Власть не представляет для них особого интереса, она просто условие для обеспечение какого-то осмысленного бытия. А эта осмысленность почти всегда обусловлена для них познанием – либо созерцанием высших религиозных истин, либо поиском научных открытий. Причем, по Шпенглеру, буржуазия не представляет собой особый антропологический тип. В антропологическом смысле «третьего сословия» не существует. В «третьем сословии смешиваются люди и первого типа, и второго типа. В среде буржуазии есть обмирщенные феодалы, которые просто сменили приоритетную сферу деятельности. «Капиталисты поневоле», как назвал их впоследствии социолог Ричард Лахман – бывшие дворяне, которые в новых условиях поменяли род деятельности, выбрали новый тип господства. И, наоборот, есть люди интеллектуального класса, вынужденные стать предпринимателями, чтобы отвоевать у «капиталистов поневоле» свое социальное положение. И те, и другие на самом деле предприниматели поневоле. По Шпенглеру, никто не является предпринимателем по своей внутренней природе. Выводы Ричарда Лахмана, современного социолога, лишенного всякой мистики, далекого от всякого социального психоанализа, в какой-то степени подтверждают этот тезис Шпенглера. Сегодня мы действительно видим в одном классе предпринимателей людей, нацеленных на победу в жизни, и людей, нацеленных на утверждение истины. Для них само предпринимательство и добывание денег, равно как и власть, не являются самоцелью. Для них самоцелью является произведение чего-то нового и внедрение этого нового в жизнь. В нашей конкретной постсоветской жизни второй тип активности явно подчинен первому. Мы не поймем ничего, что происходит сейчас в России, если не введем эти категории – и в первую очередь категорию интеллектуального класса, особого типа людей, ориентированных на поиск истины. Любовь Ульянова Это открытие принадлежит именно Шпенглеру? Борис Межуев Отнюдь. Это в целом взгляд консервативной социологии, которая видела в Новом времени инобытие прежних средневековых феноменов. Шпенглер был не первооткрывателем, он шел в определенной традиции, которая усматривала в капиталистическом мире и в Новом времени продолжение каких-то внутренних дистинкций, восходящих ещё к Средневековью. С этой перспективы Новое время – это не замена Средневековья новым типом производства и тому подобным. Согласно этому взгляду, Новое время – это просто новая среда, в которой старые, восходящие к примордиальным феноменам сущности выявляются в ином свете. Последняя фраза Цымбурского, которую он произнес мне лично перед своей смертью – «Шпенглера надо поставить на место Маркса». Я бы так не сказал. Все-таки, мне кажется, Шпенглер не был ученым. У него был потрясающий мифо-поэтический взгляд на историческую действительность. Он, например, схватывал многие вещи, которые очень важны для понимания постмодернизма, для понимания Мишеля Фуко, например, с его критикой «воли к истины». Тем более Ницше. Шпенглер социологизирует то, что Ницше представлял в таких несколько поэтических образах. Шпенглер кладет поэзию Ницше на приземленную реальность. И что-то в этой реальности действительно обнаруживает. Признаемся, не научными, но тем не менее очень познавательными методами. Любовь Ульянова Получается, Новое время, по Шпенглеру, противостоит Средневековью антропологически? Борис Межуев Новое время противопоставляется Средневековью обычно в силу появления Третьего сословия, которое поднимается против феодализма, рушит старые феодальные отношения. Собственно, Шпенглер с этим не спорит, он только считает, что Третье сословие – явление, не фиксируемое только социально-экономическими характеристиками. Шпенглер при этом полагает, что о Новом времени можно говорить применительно к другим цивилизациям, в частности, он усматривает Новое время в эпоху античности, с этим можно спорить. Но в отношении западноевропейского Нового времени он действительно обращает внимание на важное явление: возникает ситуация, не очень понятно чем вызванная, когда духовенство, живущее высшими ценностями, отвлеченное от страстей, от борьбы за власть, за славу, за женщин, вдруг выходит из своего уединения. Как Лютер, например. Оно в лице изгоев своего класса, своей страты вдруг начинает бороться за лидерство в социуме. И выбивать это лидерство у людей, которые думали, что власть принадлежит им по праву рождения. Эту эпоху Шпенглер называет во втором томе эпохой Пифагора-Мухаммеда-Кромвеля. В жизни каждой цивилизации наступает такой «час икс», когда духовное сословие, живущее духовной истиной, внезапно покидает места своего уединения, вырывает власть у наследственной аристократии и начинает менять социум в соответствии со своими идеальными конструкциями. Пытается подчинить его неким высшим ценностям. Соотнести реальную жизнь с представлениями о долге, трансцендентной истине, общественных интересах. Так, пифагорейские аскетические кружки, которые жили уединенно, в какой-то момент, по непонятной причине напали на соседний Сибарис, перебили его развращенных жителей и попытались создать общество, основанное на аскетических пифагорейских ценностях. Точно также пуритане, на которых долгое время смотрели как на какую-то странную секту, как чудиков с их нелепыми одеждами, с их длиннополыми шляпами, неожиданно возглавили бунт парламента против короля и аристократии и учредили протестантскую республику. Которая существовала с 1649 по 1660 года, чуть больше 10 лет. Цымбурский считал, что большевизм – это был ровно тот же феномен в рамках русской цивилизации. Это была та же самая эпоха Пифагора-Мухаммеда-Кромвеля, городская революция. Момент, когда люди истины, партия ценностей, обмирщенные, секуляризированные монахи, а также увлеченные этой новой силой выходцы из дворянского сословия, стремятся построить общество для себя. Новую Атлантиду, в духе Фрэнсиса Бэкона – общество для ученых, в котором высшей целью является наука, познание. Большевизм в его идеальной форме, а не в форме сталинской тирании, — это движение, устремленное к обществу, существующему не ради пролетариата, конечно, но ради свободной интеллектуальной деятельности. Именно поэтому, когда ностальгируют о советской эпохе, то вспоминают братьев Стругацких и «Девять дней одного года» Михаила Ромма. Не вспоминают «Синюю блузу» и РАПП, скажем. Любовь Ульянова Или научно-техническую интеллигенцию. Борис Межуев Да, вспоминаются эти люди, которые были готовы жить в бедности, но заниматься любимым делом. Как герои «9 дней одного года». Кто-то выдерживал такую жизнь. Кто-то нет – как жена Гусева, героя Алексея Баталова, которая была готова уйти от него в фильме и ушла бы, вероятнее всего, если бы муж не заболел лучевой болезнью. Цымбурский был здесь прав. Это особый, большевистский тип пуританизма. В эпоху оттепели, когда чистая мобилизационная тирания все-таки ушла, стало понятно, в чем привлекательность советского строя – во всяком случае для его главных бенефициаров – интеллектуального класса. Другое дело, что достаточно быстро произошла деконструкция этой привлекательности. Причем был элемент сознательной дискредитации, но был и элемент естественный. Шпенглер – и в этом его достижение – показал, что представители интеллектуального класса — это особый тип людей, который не получится понять через классовый анализ, не достигая глубинной антропологии. Фуко, кстати, прекрасно понимал, против какого типа человека он борется, когда отрицал волю к истине. Любовь Ульянова Шпенглер симпатизировал людям ценностей? Борис Межуев Наоборот. Он симпатизировал людям жизни. Вообще Шпенглер – в ценностном отношении мой антипод. Для него главное в истории, момент ее триумфа – это посрамление людей истины, и он связывает этот момент связывает с приходом цезаризма. Причем что касается цивилизации Запада, ее всемирно-исторических перспектив, то он предвидел цезаризм в мировом масштабе, такой глобальный цезаризм. По большому счету, он хотел обосновать германский империализм, владычество германской нации. Не скажу расы, для Шпенглера биологический компонент не играл особой роли, в отличие от культуры. Германство, ведомое пруссачеством, должно было, по Шпенглеру, стать мировым гегемоном. Мировым Римом. Как некогда Рим объединил всё Средиземноморье, так и Берлину он отводил роль столицы всего человечества. Конечно, Шпенглер не ожидал, что эту роль глобального гегемона будут выполнять американцы, а мировой столицей станет Вашингтон. По Шпенглеру, конечный пик истории будет состоять в окончательном подавлении бунта ценностей против жизни, революции духа против воли, воли к истине против воли к жизни. Шпенглер полагал, что этот нечестивый бунт уже дискредитирован в буржуазном обществе. Истина коррумпируется. Потому что этот бунт ценностей против силы приводит только к одному – к господству денег, к финансовому капитализму. Интеллектуальный класс оказывается в плену у развративших его денег. И все возможные попытки апеллировать к морали, или к какой-то альтернативной идеологии – в Риме это был стоицизм, в Европе роль стоицизма выполняет марксизм – ничего не дают. Все коррумпировано. Каждое слово проплачено. И это ведь и в самом деле печальная реальность современного общества и современных СМИ. Интеллектуальный класс, который добился свободы от дворянства, от феодального слоя, который вроде бы победил, вдруг неожиданно для себя оказывался в мире товарно-денежных отношений. Фактически он вырыл сам себе могилу, потому что без аристократии его сила иллюзорна. Ничего нельзя сделать в обществе достойного вне безоговорочного господства воли к власти, без людей, которые должны обладать властью по праву происхождения, по праву благородной крови. Конечная историческая перспектива – в контексте мировой исторической задачи Германии объединить весь мир, в котором, естественно, не будет никакой демократии, никакого равенства, никакого этнического равноправия – это подчинение интеллектуалов аристократам. Отчасти принудительное, отчасти добровольное. Интеллектуалы с радостью побегут служить феодалам, лишь бы не служить деньгам. Только эта власть спасет их от силы желтого дьявола. Отсюда – исток всего этого общего увлечения в наше время идеями Эволы или же Константина Леонтьева – этого контр-модерного преклонения перед миром сословных иерархий, в котором самим преклоняющимся не нашлось бы никакого почетного места. Шпенглер предвидел, что представители интеллектуального класса, эти поздние отпрыски городской революции, промотавшие свое наследство наследники восставшей партии ценностей бросятся за помощью к партии жизни. Уж лучше их откровенная гегемония, чем всепроникающая коррупция. Любовь Ульянова Возможно ли как-то преодолеть эту ситуацию – принять нарисованную Шпенглером картину, но не согласиться с его выводами? Борис Межуев Да, я вижу в истории Европы, и в истории России, которой я сейчас больше занимаюсь, некую возможность Второй реформации. Первая городская революция – у нас это большевизм – провалилась. Провалилась окончательно. Невозможно нам сегодня жить идеалами большевизма всерьез. Точно также людям конца XVII века и тем более начала XVIII века было понятно, что невозможно жить идеалами Кромвеля. Да, он великая фигура, но ведь его послужной список не лучше, чем у Сталина или Ленина. Геноцид ирландцев, репрессии, подавление всякой независимости. Это, конечно, чудовищная фигура и его кальвинистская вера не менее чудовищна. Вера в Бога, который уже до твоего рождения мог бы предопределить тебя к погибели. А с другой стороны – его эпоха, эпоха Common Wealth, онтологически важна, исторически значима для англичан. Этот его «парламент святых», который жестко был нацелен против коррупции, этот жесткий морализм в политике. Опора на эти положительные воспоминания о Кромвеле и его времени — своего рода залог самостояния интеллектуального класса. И от этого невозможно просто так отречься, невозможно проклясть все это целиком. Как и нам сейчас невозможно полностью отречься от большевизма. Если мы это делаем, то немедленно попадаем в компанию к Андрею Борисовичу Зубову. Дело даже не в том, что ты сразу начинаешь работать на американцев, условно говоря, объединяться с другой цивилизацией и руководствоваться ее интересами, а дело в том, что ты сразу отсекаешь от себя то историческое событие, которое поставило твой класс на вершину общественной пирамиды. Ты как бы отвергаешь целиком и полностью тот социальный проект, в котором твой класс, люди истины, партия ценностей, добился максимальных для себя результатов в истории. Ты должен отречься от своего класса, сказать, что лучше любой другой социальный порядок, в котором твой класс не играет такой важной, первенствующей роли. И тогда – либо к кшатриям, либо к МВФ. Любовь Ульянова А была ли эта Вторая реформация в Европе? Борис Межуев В Европе подобную роль сыграло Просвещение, причем я имею в виду Просвещение консервативное. В Англии вариантом этого консервативного Просвещения стало викторианство. В нем, конечно, налицо элементы пуританства, но без всех ужасов пуританизма. Викторианство – это некая новая культура, соединившая в себе элементы реформации, городской революции в ее крайне радикальной, крайне болезненной форме, добавив ко всему этому привлекательные – с этической и эстетической точки зрения — черты. Это были черты, связанные с Просвещением, наукой, медленным вовлечением интеллектуального класса в политический процесс, расширением избирательных прав, с добровольным аскетизмом, стремлением не подчеркивать свою роскошь, со снижением демонстративных форм потребления, с некоторым представлением о национальном единстве, основанным на идее взрослости твоего народа. Это, конечно, не возвращение интеллектуального сословия на былую вершину. Это не то же самое, когда в парламенте будут святые, а в Кремле будут править фанатики социальной утопии. Это не новая Атлантида. Это не утопия, когда у власти только ученые, и все общество работает на их прорыв к новым тайнам природы. Это и не кровавая утопия, которая требует жертв для достижения нужного идеала тоталитарного толка. Именно здесь и возникает консерватизм в духе Берка, возникает понимание, кто мы такие, и какой консервативный идеал защищаем. И почему нам не надо верить Шпенглеру и бежать кланяться феодалам в ситуации, когда интеллектуальный класс оказался под ударом – после кризиса большевизма, с одной стороны, а с другой – из-за понимания последствий кризиса большевизма. Невозможно жить идеалами большевизма, который не отвечает на некоторые фундаментальные вопросы, на вопросы о жизни и смерти. Но уже в конце XVII века людям было понятно, что более невозможно верить в протестантского бога. Как гениально показал в своем знаменитом исследовании Макс Вебер – и здесь он близок Шенглеру, — происхождение лучшего типа современного человека объясняется распространением идеологических религиозных убеждений, в которые современный человек уже не может верить. Ну не может он верить, что Бог предопределил человека либо к погибели, либо к спасению ещё до его рождения. Надо быть изувером, чтобы верить в такого Бога. Но тем не менее вера именно в такого Бога, абсолютно жесткая, несовместимая ни с каким гуманизмом, и производит настоящего человека с большой буквы. Производит джентльмена, способного не только к потреблению, но и к систематическому повседневному труду без надежды на прижизненный дауншифтинг. Как только эта вера исчезает, человек духовно обмякает и превращается в раба своих удовольствий. Но где грань? И люди конца XVII века уже понимали, что они не могут в верить в Бога Кальвина, как мы сейчас не можем верить в коммунизм. Но они хотели сохранить «джентльмена», рожденного этой верой. Как сейчас мы хотим сохранить этот потрясающий тип советского инженера, рожденного советской эпохой, этот идеальный антропологический тип, который где-то еще сохранился, но для развращенных современным обществом людей является скорее объектом насмешек. Так рождается новый тип духовной связности. Можно назвать его викторианским, чтобы не искать других слов. Это такая своеобразная осень реформации. Такой, по-настоящему, и должна быть консервативная осень советского проекта. Когда люди такого толка могут вступать в коммуникацию друг с другом, договариваться, задавать определенный культурный тип, культурные вкусы, в том числе аристократии или тем людям, которые претендуют на позицию аристократии. Задавать определенную моральную норму. Такой поиск не безнадежен. Это все возможно. В том числе в России. Возрождение на новом витке человека, ориентированного на истину, на подчинение жизни духовным ценностям, на то, чтобы власть служила не власти, но определенной идее, на то, чтобы деньги служили этой идее, станет настоящим консервативным просвещением. Если люди истины вернутся в наш мир, они смогут задать определенный стиль обществу, придать ему определенную форму. При этом важно понимать, что иногда эти люди могут приносить и огромный вред. Тоталитаризм исходит частично именно от них. Но если их убрать из общества, то общество очень быстро станет такой стаей приматов, в нем просто победит животное начало. Именно люди истины, если они правильно организованы, если они руководствуются верной социальной программой, создают историю, задают ей вектор. Кстати, постмодерн был ведь тоже своего рода предложением от имени финансовой олигархии людям истины, предложением академической среде. Предложением, по сути, променять их особый статус в обществе на некий глубинный тип удовольствия, на легализацию разнообразных перверсий и фантазий, в обмен на социальное первородство, на социальное лидерство. И очень многие пошли на эту сделку. И в самом деле людям воли к истины очень легко оступиться в магический мир вытесненных фантазий, как это, кстати, нам ярко показывают братья Стругацкие в «Хищных вещах века» или другие братья в первой части «Матрицы». В этом смысле консерватизм будет полем борьбы. Будет популярен консерватизм статус-кво. Но будет и консерватизм, который все время будет требовать от общества исполнения требуемых ценностных постулатов. И этот консерватизм, конечно, несовместим с постмодерном, как не могли быть совместимы пифагорейцы с Сибарисом. Поэтому Шпенглер представляет для нас подлинное введение в проблематику Нового времени, и именно через него мы лучше поймем, что на самом деле хотели сказать о современном обществе Вебер, Ницше и Фуко. Источник: http://politconservatism.ru/interview/po-shpengleru-konets-istorii-podavlenie-bunta-tsennostej-protiv-zhizni
  3. Елена Фёдорова Перечитывая сегодня ефремовские книги, чувствуешь, что их автор был провидцем. Вспомните: Немало совершалось ошибок "...на пути развития новых человеческих отношений. Кое-где случались восстания, поднимавшиеся отсталыми приверженцами старого, которые по невежеству пытались найти в воскрешении прошлого легкие выходы из трудностей, стоявших перед человечеством". Причины восстаний приверженцев старого в бывшем СССР были внутренними - "худший вид катастрофы". Потеря цели и невозможность самореализации стали причиной роста смертности и самоубийств, а также превращение к середине 60-х началу 70-х пьянства в "нормальное", заурядное и обычное явление. В таких условиях богатство и бедность измеряются "суммой мелких вещей, находившихся в личном владении каждого". Вектор общественного сознания повернулся от "Что я еще могу сделать для нашей великой Родины?" к "Что я еще недополучил от этой вонючей страны?". В результате мы имеем "демократию" РФ-ского образца. Наши чиновники, так же как и тормансианские, озабочены "иерархическими перестановками в высшем классе". Мнение масс, для которых "бессмысленность жизни дошла до предела", выражено Коршуновым: "Выживание простого народа как было, так и остается его сугубо личным делом ... В этом плане 6-8 соток и подписка на вестник "ЗОЖ" решает большинство ваших проблем ... И государство никакое не нужно... Еще лучше в целях сохранения того самого душевного спокойствия, уйти в себя и не выходить". Но популярные нынче "кармологи" предупреждают: "Всегда есть хуже куда". Есть такой регионы в РФ, где полностью разрушены производительные силы. Жизнь в значении высшем - это бытие, слово высокого стиля. Вот об этом и хотелось бы поговорить. В обедневшей стране средства духовной ломки для "превращения большинства народа в тупых дешевых роботов" несложны: "террор и голод плюс полный произвол в воспитании и образовании, ... а вместо духовных ценностей знания и искусства внушается погоня за мнимыми ценностями, за вещами, которые становятся все хуже но мере разрушения экономики". Быт - средство духовной ломки. Города, из-за отдаленности и изношенности инфраструктуры готовые стать "исполинской ловушкой голодной смерти". Кажущееся изобилие пищи, на самом деле неполноценной, В ход идут духовные суррогаты, "Счастье человека - быть в ладу с теми условиями, в которых он рожден и будет пребывать всегда'', заявляет Чойо Чагас. А чтобы человек не смог самостоятельно мыслить, внедряется такое отношение к жизни: "уметь видеть, но не пытаться сложить из виденного целое", наоборот "рассыпать целое на крохи". В результате ребенок не получает ни полноценного образования, ни воспитания. Подбором новостей создается "определенное впечатление" и сами новости. Гораздо больше говорят и пишут о плохом, чем о хорошем. "Слово о злом и темном несет больше информации, чем о хорошем и светлом ... легче верят плохому и злому: зло убедительнее, зримее", сказывается и "опасение и настороженность ... индивидуалиста-собственника". Результат массовые нервные и психические заболевания. Вносит в это свой вклад и искусство. "Деятели кино учат, как втаптывать красоту в грязь, "видеть за ней лишь животные чувства" - "это страшная беда для будущего, для тех, кто пойдет по жизни уже ... отравленным ... змеиными произведениями". Писатели "ловко научились отвлекать и развлекать, пересказывая сотни раз одно и то же". "Происходит расщепление психики между призрачным миром и реальностью жизни. В результате людей заставляют гоняться за вещами и умирать от духовного голода еще раньше физической смерти". А другие созрели для веры ... - это их "последнее ... прибежище". Мы вернемся к произведениям Ефремова, его мировоззрение жизнеутверждающее. Быть может, единственный реальный путь достижения бессмертия - оставить значительный и добрый след на земле, Цели подобны планам на картине художника: могут делиться на дальние (еле видные и еле намеченные), второго плана (соответствуют второму пространственному плану картины) и ближние (передний план). Ближняя цель - не дать олигархии прихлопнуть Землю и уничтожить возможность выхода из инферно. То есть необходимо задержать образование монокультуры и мирового государства до тех нор, пока не поднимется общественное сознание. Способствует достижению ближней цели наличие на Земле великого множества народов, нескольких больших культур. Пока мы уступаем то, что могло бы стать нашим оружием - национальное разнообразие, истинно демократические, глубоко народные традиции различных культур, нашим классовым врагам. Теперь - о цели второго плана. Это - победа над инферно. Необходимо здесь параллельное решение двух взаимосвязанных задач: преобразования человека и преобразования планеты. Только коммунизм обещает равную жизнь каждому человеку. Именно поэтому коммунизм устраивает подавляющую часть человечества. "Враги наши говорят, что равная жизнь у слабых получится за счет сильных, но ведь в этом суть справедливости коммунизма ... Для этого и надо становиться сильными - чтобы помогать всем людям подниматься на высокий уровень жизни и познания". И, наконец, дальние цели, которые для нас пока за горизонтом, а герои произведений Ефремова о них уже догадываются. "Человек - это единственная сила в космосе, могущая действовать разумно", - утверждает мыслитель. Родис, несмотря на то, что корни вселенной оказались слишком страшны даже для нее, задумывается об эре соединения Шакти и Тамаса. Скажу о роли нашего поколения. Нам остается только повторить слова Гирина: "Я смогу только приготовить почву тем, кто придет после". Чтобы эта задача оказалась по плечу, нужно быть Победителем - духовно сильным человеком, а в обыденной жизни соблюдать издревле известный человечеству закон, лучшую формулировку которого дал Руставели: "Что раздашь - к тебе ж вернется, а что нет - считай пропащим". 2001 г. *** Память - осколком у сердца. Горечь тяжка утраты, но знамени Родины - рдеться. В бою так гибли солдаты - в рост под огнём поднимаясь, в последнюю шли атаку, но Жизни бессмертна завязь - верь её вещему знаку. У Жизни крепкие корни - память века скрепляет. Народ не молчит покорно, он ведает всё и знает: ярость невиданной схватки колеблет усталую землю. Нет, не страшны нападки тем, кто вызов приемлет. Нам, зубы сжав, сражаться, крепче ряды смыкая, тьме не давать сгущаться, Родину прикрывая. Звёзды, камни и травы, предков наших могилы, если в борьбе мы правы, дайте выстоять силы. 1994 г. http://noogen.su/elena
  4. Адриан Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд От автора Воспитательное значение религиозной поэзии весьма важно, и судьбы ея в отечественной словесности заслуживают серьознаго и глубокаго изучения. Цель автора — дать очерк развития этой поэзии, сгруппировать взгляды представителей нашей литературы, обрабатывавших в своих произведениях религиозные темы. Июнь 1900 г. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов Задача поэзии не только быть верным отражением жизни, но также служить высоким идеям истины и добра. Только этим путем поэзия раскрывает настоящий смысл жизни, уясняет ея цель, облагораживает наши стремления, дает силу влечениям нашего сердца. Средства, которыми она располагает, весьма разнообразны: заветы истории, предания античнаго мира, высокия истины науки и философии, образы искусства, разнообразие природы и внутренняго мира человека служат лучшими светочами поэзии. С этой точки зрения давно оценено важное значение религиознаго элемента в произведениях художественнаго творчества. Религиозные истины, образы, лица и события вносят много существеннаго в содержание поэзии. Если искренность настроения, возвышенность тона, чистота чувства характеризует истинно художественное произведение, то эти элементы встречаются в большей полноте и в произведениях религиознаго характера. Религиозные сюжеты весьма важны для развития поэзии: они вносят в ея область черты лучшаго, идеальнаго мира. Если иметь в виду воспитательное значение поэзии, то религиозные сюжеты занимают в ней одно из видных мест. Не даром в минуты сомнения и душевнаго разлада Пушкин прибегал к возвышенным религиозным образам; не даром из под пера его вылились следующия вдохновенныя строфы: Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей. И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйныя мечты. Твоим огнем душа палима, Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт. Нельзя лучше выразить значения религиозной стороны поэзии. Последняя, очевидно, слишком глубоко проникает в душу поэта, затрогивает наиболее нежныя струны его творчества. Служа источником личнаго вдохновения, религиозные мотивы вместе с тем роднят поэта с миросозерцанием народа, в жизни котораго религия имеет наиболее важное значение. Русская поэзия с самаго начала своего существования ценила религиозный элемент. XVIII век дал образцы религиозной поэзии в произведениях Ломоносова и Державина. Ломоносов († 1765) известен своими «Утренним и вечерним размышлениями о Божием величестве» (1743) и подражаниями книге Иова. Державин (1743 — 1816), бывший «первым живым глаголом» поэзии русской написал величественную религиозную оду «Бог» (1784). По яркости образов, силе и возвышенности чувства, художественности языка эта ода одно из лучших произведений религиозной лирики XVIII века. Она переведена на многие языки, в том числе на латинский и японский. Мысль представить Верховное Существо во всем Его величии, как зиждительное начало вселенной, сделать высокия религиозныя истины доступными человеку руководила Державиным; в произведении обращает внимание сочетание религиозных и философских мыслей о Божестве, как начале всего сущаго. Ода «Бог», породившая многочисленныя подражания (Дмитриева, Мерзлякова, Карамзина и др.), прекрасно выразила важнейшия стороны поэзии Державина; певец «Фелицы» внес в это произведение свойственные ему блеск и парение, удачно справился с богатым и разнообразным содержанием, подчинил описательный элемент чистому лиризму, чего не заметно в произведениях Ломоносова. Все это дает право считать Державина основателем русской религиозной лирики; заслуги его в этом отношении раньше Белинскаго были оценены Пушкиным. Ломоносов в своих религиозных произведениях настолько же ниже Державина, насколько первая половина XVIII века, эпоха императрицы Елисаветы Петровны, ниже второй, ознаменованной широким развитием отечественной литературы. У Ломоносова художественное созерцание проявляется далеко не в надлежащей полноте; талантливый естествоиспытатель, он не был поэтом по призванию; в своих одах он отводит много места описаниям природы, величественным картинам, в которых он видит проявление Божества. Стройностью мыслей, способностью проникать в сущность изображаемаго Державин превосходит Ломоносова. В одах последняго есть известное одушевление, и чувство, но, как говорит Белинский, «характер этого одушевления и этого чувства обнаруживает в Ломоносове скорее оратора, чем поэта». Оба эти писателя определяют направление поэзии XVIII века. Они первые дали серьозную обработку мотивам религиознаго характера. Нужно заметить, что их интересовали наиболее общия явления религиозной жизни, преимущественно ея философская сторона. Несовершенство формы, отсутствие живой и разнообразной поэтической струи, слишком отвлеченный характер самой поэзии не давали возможности проявиться тем сторонам, который придают этой поэзии жизненность и силу. Господство ложноклассическаго направления, искавшаго в поэзии сюжетов высоких, удаленных от жизни, должно было ослаблять поэтическое творчество и склонять поэтов к изображению событий ветхозаветных, где возвышенная сторона религии является преобладающей. Самыя свойства религиозных сюжетов изображались постольку, поскольку они говорили уму, а не непосредственному, живому чувству. Поэт XVIII века не мог возвыситься до такого задушевнаго тона, который внушил одному из корифеев современной религиозной поэзии следующее прочувствованное стихотворение: Научи меня, Боже, любить Всем умом Тебя, всем помышленьем, Чтоб и душу Тебе посвятить И всю жизнь с каждым сердца биеньем. Научи Ты меня соблюдать Лишь Твою милосердую волю, Научи никогда не роптать На свою многотрудную долю. Всех, которых пришел искупить Ты своею Пречистою Кровью — Безкорыстной, глубокой любовью Научи меня, Боже, любить. Кроме однообразия сюжетов религиозная поэзия XVIII в. отличалась еще недостаточно выработанною формою. Обходя наиболее близкия к жизни стороны религиознаго чувства, не обрабатывая сюжетов, заимствованных из истории Новаго Завета, Евангелия, истории церкви, она суживала круг поэтическаго творчества, а последнее должно было невыгодно отражаться на языке и внешнем строе произведений. Отсутствие задушевности, пластичности образов, преобладание реторических украшений, стремление увеличивать объем произведений отличительные признаки поэзии этого периода. Известное в свое время стихотворение Мерзлякова (1778 — 1830) «Песнь Моисея на переход израильтян через Чермное море» поражает отсутствием глубокаго чувства, реторическою условностью изображения. Даже в тех произведениях, которыя пережили XVIII век, напр. в гимне Хераскова (1733 — 1807) «Коль славен наш Господь в Сионе», при поэтичности формы, замечается слабое слияние ея с содержанием, отчего самое произведение теряет много в своей художественности. * * * XIX веку, вместе с обновлением поэзии, предстояло внести новое содержание в произведения религиознаго характера, обогатить их идеями, образами, выработать для них, более высокую художественную форму. Новое романтическое направление дало перевес мотивам из более сродной духу христианства области — жизни души. В этом отношении важное значение имеет литературная деятельность Жуковскаго (1783 — 1852). Пленительною сладостью своих стихов он заставил звучать те неуловимыя струны души, которыя определили высокое воспитательное значение его произведений. Хотя он писал мало на религиозныя темы, но в своих произведениях проводил высокия мысли. В «Песне бедняка» (1816), представляющей перевод из немецкаго поэта Уланда, он указал на значение религии, как на открытый дли всех источник Божьей милости, который роднит людей, живущих «В блистательных чертогах богача И в сумрачной лачуге селянина». Другое стихотворение «Выбор креста» (1845), перевод из Шамиссо, отличается строгим религиозным характером. В основу его положена мысль о примирении с жизнью под знаменем веры и покорности Провидению. Глубокая религиозность Жуковскаго нашла прекрасное выражение в его переводах; он сумел придать им особую прелесть и внести в них струю чистаго религиознаго чувства, которая обнаруживается даже в произведениях, изображающих события дохристианской истории. Вера в Провидение для него есть лучший друг человека, надежный руководитель его в этой жизни, проводник в загробный мир. Она придает возвышенный характер нашим чаяниям, освещает печальную юдоль нашего земного существования. Вчитываясь в произведения Жуковскаго, можно видеть, насколько он выше Державина по пониманию задач поэзии. В этом отношении он был прямым предшественником Пушкина в изображении той стороны жизни, которая воскресает под пером поэта, рожденнаго «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». Белинский видит заслугу музы Жуковскаго в том, что «она дала русской поэзии душу и сердце, познакомив ее с таинствами страдания, утрат.... и стремления «в оный таинственный свет», которому нет имени, нет места, но в котором юная душа чувствует свою родную, заветную сторону». Кроме общаго тона поэзии Жуковскаго, важно отметить ея некоторыя стороны, которыя определяют значение этого писателя в истории отечественной религиозной поэзии. У него впервые определенно выразилась вера в загробную жизнь. Освещаемая этой верой, поэзия смотрит на деятельность человека в этом мире, как на стремление «к прекрасной, возвышенной цели». Стою и смотрю я с земли рубежа На сторону лучшия жизни; Сей сладкой надеждою мир озарен, Как небо сияньем Авроры. («Теон и Эсхин», 1813) На этой почве поэзия Жуковскаго проповедует примирение с жизнью. О, верь мне, прекрасна вселенна! Все небо нам дало, мой друг, с бытием: Все в жизни к великому средство! И горесть и радость — все к цели одной. Для Жуковскаго «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». В историческом прошлом родины Жуковский видит присутствие благой десницы Провидения. Святое чувство любви к родине «Пред коей выше — только крест Голгофский», сливается у него, по словам Майкова, с «служеньем Духу и Предвечной правде». Он первый ввел в русскую поэзии величественный историческия картины, освещавшия зарю христианства. В поэме «Агасвер» (1851 — 1852) встречается прекрасное изображение мученической кончины св. Игнатия, растерзаннаго львами в римском цирке. Этот вид религиозной поэзии привился в русской литературе и нашел талантливых выразителей в лице Майкова и К. Р. Несмотря на крупныя заслуги в области религиозной поэзии, муза Жуковскаго далеко не определила собой ея характера. Это сделали два другие поэта, более широко понимавшие задачи художественнаго творчества. Как ни была возвышенна и искренна лирика Жуковскаго, она сумела выразить лишь одну сторону религии; воплотить другие, более близкие моменты религиознаго самосознания она не могла. Ей недоставало гармонии во взгляде на мир, природу и человека, того равновесия творчества, которое дается лишь высшим поэтическим натурам. Пушкин (1799 — 1837), затмивший блеском своего гения симпатичную музу Жуковскаго, произвел и в религиозной поэзии такой же переворот, как и в других областях отечественнаго слова. Он нашел новые, более высокие мотивы, глубже проник в дух религиозной лирики, облек в высокую художественную форму простые образы древней поэзии. Взгляд его на религию был шире, чем у Жуковскаго. У Пушкина религиозныя верования не столько средство для врачевания духовных немощей и скорбей, не столько опора для души, отрешившейся от мира, сколько мощная сила, проникающая духовную деятельность человека. Освящая его помыслы и стремления, религия есть «хвалебный гимн Отцу миров». Подобно Данту и Гете, Пушкин видел в религии проявление не только высшей любви, но и высшаго разума, высшей правды. Обладая редкою способностью «извлекать поэзии из великих и малых событий жизни, останавливаясь с равною готовностью и перед радостной и перед печальной стороной нашего существования» 1), он мог выразить религиозныя чувства во всем их разнообразии, чистоте и величии. Произведения его религиозной лирики в одинаковой мере удовлетворяют и поэта, и мыслителя, и простого верующаго человека. Яркость образов, искренность чувства и художественность формы сливаются у него в чудное гармоническое целое Насколько возвышенно было религиозное сознание великаго поэта свидетельствуют его стансы (1830 г.), посвященные митроп. Филарету. Самое понятие о поэзии у Пушкина носило религиозный оттенок. В стихотворениях «Чернь» (1828 г.) и «Памятник» (1836 г.) он указывает на ея высокое назначение «призывать милость к падшим», «пробуждать добрыя чувства». Он смотрит на поэта, как на глашатая вечной правды. Устами смиреннаго летописца он внушает необходимость примирения с жизнью на почве простой, искренней веры. Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро, А за грехи, за темныя деянья Спасителя смиренно умоляют. Пушкин первый подверг художественной обработке библейския темы. Библия была для него великой книгой, в которой он находил образцы высокой, чистой поэзии. Его небольшая религиозная ода «Пророк» (1826 г) может служить прототипом духовной лирики. Уменье строго выдержать дух древней поэзии, сделать ее близкой пониманию своих современников показывает мастерство Пушкина в обработке самых трудных сюжетов. Из отдельных элементов, отрывычных образов он сумел создать прекрасную религиозную картину. Поэт заглянул в тайники религиознаго чувства, слил его с художественным пониманием величественных явлений внешняго мира, и над всем этим поставил образ Предвечнаго. В бумагах Пушкина сохранилось начало поэмы «Юдифь». Оно относится к 1832 г., последнему периоду литературной деятельности поэта. Пушкина, очевидно, интересовали события исторической жизни, в которых обнаруживался религиозный дух старины. Крепок верой в Бога сил, Пред сатрапом горделивым Израиль выи не склонил... И над тесниной торжествуя, Как муж на страже, в тишине, Стоит белеясь, Ветилуя В недостижимой вышине. В поэзии Пушкина сливались самые разнородные элементы, разнообразные, еле уловимые оттбнки чувства. Не удивительно, что его стихотворения поражают задушевностью, являются недосягаемыми образцами поэзии. Таковы его небольшия произведения «Ангел» (1827 г.) и «Монастырь на Казбеке» (1829 г.) Торжество и величие святости, стремление «подняться к вольной вышине, в заоблачную келью, в соседство Бога», укрыться от суеты и праздности жизни раскрывает глубокую религиозную душу поэта. И в прозаическия строки своих описаний Пушкин умел вносить религиозный лиризм, сочетать отзывчивость верующаго сердца с суровым обличением проповедника. В его описании путешествия по Кавказу в 1829 г. находится следующее прекрасное место, доказывающее, как высоко ценил великий поэт подвиги и самоотвержение христианских миссионеров: «Мы окружены народами, пресмыкающимися в мраке детских заблуждений, и никто еще из нас не думал препоясаться и итти с миром и крестом к бедным братиям, лишенным доныне света истиннаго. Так ли исполняем мы долг христианства? Кто из нас, муж веры и смирения, уподобится святым старцам, скитающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, часто без обуви, крова и пищи, но оживленным теплым усердием? Какая награда их ожидает? Обращение престарелаго рыбака или странствующего семейства диких или мальчика, а затем нужда, голод, мученическая смерть». Будучи горячим поборником просвещения, сделав своею поэзиею так много для распространения его среди разных слоев русскаго народа, Пушкин отводил религиозному началу видное место; он с такою же любовью изображал перваго смиреннаго подвижника на Кавказе, с какой обрисовал величественные образы древнерусских ревнителей веры и благочестия в лице Пимена и патриарха. Хотя поэма «Галуб», в которой Пушкин хотел изобразить Тазита, сеющаго слово вечной правды среди полудиких и кровожадных соплеменников, и не вполне закончена по развитию основной мысли, но тем не менее, по отзыву наиболее авторитетных ценителей Пушкина, представляет вполне художественное произведение. Внутренней мир Тазита обрисован немногими, но яркими чертами со свойственною Пушкину глубиною и пластичностью. Эта поэма относится тоже к последнему периоду литературной деятельности Пушкина. В связи с глубоким пониманием вселенской правды, заключающейся в христианстве, Пушкин оказал родной поэзии великую услугу, придав своей религиозной лирике национальный характер. Как ни высоки были поэтические образы и идеалы у предшествовавших поэтов, они страдали важным недостатком: в них замечалось отсутствие народности. Вследствие этого поэзия до Пушкина была лишена истинной художественности. Проникнув силою своего гения в «таинства русскаго духа и мира», по выражению Гнедича, Пушкин блистательно пополнил этот недостаток. Во всех его произведениях, в которых изображается русская жизнь в ея важнейшие моменты, верования народа находят себе широкое место. Поэт понимал, какое важное значение имела вера в истории русскаго парода. «Борис Годунов», представляющий эпопею древнерусской жизни, заключает высокия черты религиознаго самосознания. Множество лиц, от смиреннаго монаха летописца до царя и патриарха, служат выразителями религиозных идеалов древней Руси. Как трогательно оттеняет Пушкин при изображении личности Иоанна Грознаго эти прекрасные порывы «души тоскующей и бурной», какими высокими чертами изображен у него праведник Феодор, воздыхавший на престоле «о тяхом житии молчальника»! В «Полтаве», более других поэм напоминающей «Бориса Годунова» глубиной основной мысли и мастерским изображением прошедшаго, встречаются места, указывающая на важное значение веры в жизни человека. Достаточно вспомнить размышления Кочубея перед смертью или изображение казни невинных страдальцев. Эти места проникнуты глубоким чувством. У Пушкина прекрасно переданы религиозно-богослужебные мотивы. Видное место между этого рода произведениями в русской литературе занимает переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина в стихотворении «Отцы пустынники и жены непорочны» (1836 г.) Несмотря на распространенность таких мотивов, никто лучше Пушкина не мог проникнуться их духом, никто не мог уловить присущей им простоты, так много говорящей верующему сердцу. И в этом отношении наш национальный поэт является неподражаемым мастером художественнаго слова. Заключая истинныя сокровища поэзии, творчество Пушкина выработало такую художественную форму, которая придала русской религиозной лирике пластичность, силу чувства и приблизила ее к наиболее высоким образцам мировой поэзии. Влияние Лермонтова (1814 — 1841) на развитие религиозной поэзии определяется свойствами его таланта. Если Жуковский внес в этот вид творчества элемент задушевности, то Лермонтов пошел еще далее. Могучий талант, избалованный жизнью, но не находивший в ней отрады, не встречавший отзыва высоким стремлениям, он рано охладел к жизни. Лермонтов всюду видел проявление идеала: и в природе, и в прошедшем родины, и в воспоминаниях детства, и в религии. Глубокая религиозность обнаруживается в ранних его произведениях. 17-тилетний поэт набрасывает чудное стихотворение «Ангел» (1831 г.), в котором изображает тоску по горним селениям, стремление чистой души к небесной отчизне, источнику «блаженства безгрешных духов». Позднее в «Ветке Палестины» (1837 г.) он воскрешает целый мир религиознаго чувства; в этом стихотворении он говорит о святости паломничества, о важности душевнаго умиротворения под знаменем веры. Все стихотворение обвеяно религиозными мыслями, трогательными воспоминаниями о Святой земле. В своем стихотворении 1839 г., озаглавленном «Молитва», поэт видит в молитве лучшее утешение; он высоко ценит «благодатную силу в созвучьи слов живых», чувствует «непонятную святую прелесть», которая дышит в этом голосе верующаго сердца. Призывание «теплой Заступницы мира холоднаго» пробуждает в душе поэта дорогия воспоминанья детства, переносит его в лучшия минуты религиознаго просветления, отрешает от гордых, себялюбивых домыслов. Высокая поэзия слышится в прочувствованных строфах этого небольшого произведения. Окружи счастьем счастья достойную, Дай ей сопутников, полных внимания, Молодость светлую, старость покойную, Сердцу незлобному мир упования. Срок ли приблизится часу прощальному В утро ли шумное, в ночь ли безгласную, Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшаго ангела душу прекрасную. Лермонтова можно назвать певцом чистаго религиознаго чувства, певцом душевнаго обновления. Стихотворение «Пророк» (1841 г.) изображает поборника «любви и правды», проповедь котораго встречает лишь слепое озлобление. Кроткая душа глашатая истины находит примирение в своем высоком призвании. Контраст ничтожнаго человека и вечно юной природы, которая, «храня завет Предвечнаго», покорна Божьему избраннику, нарисован широкою художественною кистью. Здесь Лермонтов раскрывает одну из лучших сторон религиознаго подвижничества, служение ближним в духе истины и любви. Не только сила молитвы, уносящая душу в мир чистых младенческих чувств, но и добрый нравственный подвиг, осуществляемый также в поэзии, служит делу обновления мятежной души, жадно ищущей отрады в высоких думах и стремлениях. Для Лермонтова религия была лучшим выражением красоты и мощи человеческаго духа. Изверившись в страстях и желая видеть в жизни нечто большее чем, «пустую и глупую шутку» (стих. «И скучно и грустно»), он уходил или в даль чистых детских воспоминаний, или на лоно природы, великолепие и гармония которой давала ему возможность «в небесах видеть Бога и счастье постигнуть на земле», или в мире религиозных размышлений. На ряду с любовью к родине религиозный элемент составляет положительное начало в поэзии Лермонтова. Бурная, слишком кратковременная жизнь поэта не дала возможности развиться его таланту во всей полноте, но и в оставленных им произведениях всюду видно присутствие этого таланта. Дополняя Пушкина, внося новыя стороны в освещение явлений духа и жизни, Лермонтов с особенной любовью изображал моменты духовнаго подъема и просветления, которые придали его произведениям такую художественную силу. В прошедшем своей родины поэт ценит Не славу, купленную кровью, Не полный гордаго доверия покой, Не темной старины заветныя преданья, а нравственную крепость, чувство правды, глубокую религиозность. Его герои — купец Калашникову готовый сказать свою вину «только Богу единому», старый бородинский солдат, чувствующей важность великой годины 2), Измаил-бей, черкес, принявший христианство. В изображении Кавказа в поэме «Демон» встречается много величественных картин, навеянных первыми страницами Библии. Самая форма произведений Лермонтова носит следы религиозной лирики: она возвышенна, полна религиозных образов и сравнений. Никто из русских поэтов не прибегал так часто к уподоблениям и картинам из области религии, как Лермонтов. «Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы» («Герой нашего времени».) «Ты (поэт) нужен был толпе, как чаша для пиров, «Как фимиам в часы молитвы». («Поэт».) «Курилися как алтари их выси в небе голубом». («Мцыри».) «Скорей обманет глас пророчий, «Скорей небес потухнут очи, «Чем в памяти сынов полночи «Изгладится оно («Бородино»). Вообще, глубина чувства, художественность изображения, гармоническое соединение нежнаго с возвышенным отличает религиозную поэзии Лермонтова. В этом смысле он является ближайшим преемником Пушкина. Оба эти поэта наложили отпечаток своего гения на развитие русской религиозной лирики и определили в значительной степени ея дальнейшую историю. * * * Из поэтов Пушкинской школы более видное место в истории религиозной лирики принадлежит Языкову (1803 — 1846). Не отличаясь широтой и разнообразием творчества, он не внес в нее новых сторон, но удачно справился с одним ея видом — переложением псалмов. Его подражания псалму XIV и СХХХП лучшия произведения в этом роде. Из других его стихотворений следует отметить «Землетрясение» и «Сампсон». В первом из них слышится дух Пушкинской поэзии; им особенно восхищался Гоголь. В произведениях Козлова (1779 — 1840) мало самостоятельнаго и оригинальнаго: его лирические мотивы навеяны преимущественно западноевропейскими писателями, которых он переводил. Лучшее из них «Сонет св. Терезы». В его поэмах «Чернец» (1824 г.) и «Княгиня Долгорукая» (1828 г.) встречаются прекрасныя поэтическия места; таковы описание монастыря в поэме «Чернец» (1824 г.) и беседа стараго священника с княгиней Долгорукой. Одновременно с Пушкиным и Лермонтовым писали некоторые поэты, стоявшие вне прямого влияния их школы; таковы Бенедиктов, кн. Вяземский и Ф. Глинка. В обработке ими религиозных мотивов заметно подражание писателям до-Пушкинскаго периода, а у Глинки даже поэтам XVIII столетия. Ближе к новой школе стоит Бенедиктов, напоминающий Языкова; в его стихотворениях встречаются попытки обработать, довольно разнообразныя темы («И ныне», «Верю», «Благовещение» и др.) Стих этого поэта, несмотря на некоторую вычурность, отличается звучностью и во многих местах проникнуть глубоким чувством. Больше оригинальности представляет Полежаев (1807 — 1838), рано умерший поэт, в котором Белинский видел задатки сильнаго таланта. Энергичным стихом, широким размахом кисти, любовью к изображению величественных картин природы он напоминает Лермонтова, с которым у него в жизни было много сходнаго. Из его религиозных стихотворений лучшия «Валтасар» и «Грешница». В первом изображено торжество Божьяго правосудия, второе представляет обработку известнаго евангельскаго повествования и отличается простотой и художественностью построения. Религиозныя произведения гр. Ростопчиной (1811 — 1858) являются наиболее задушевным голосом ея музы. Сущность своей поэзии она определяет так: Блажен, кто сердцем жить умеет и желает, Кто живо чувствует, в ком благодать сильна, Кто песнь, мольбу, восторг и слезы понимает, Кому к прекрасному святая страсть дана! Стихотворения гр. Ростопчиной, посвященныя религиозным вопросам, носят отпечаток высоких и благородных чувств. Жизнь верующаго сердца, то возносящагося к Богу, то ищущаго утешения от утрат и скорбей в глубокой вере, раскрывается в них довольно полно. Молитва, уединение, религиозныя думы составляют основу ея поэзии. По тону своих произведений Ростопчина напоминает Жуковскаго, который восхищался ея лирическими стихотворениями; но у нея замечается недостаток гармонии, отзывчивости и нежности чувства, отличающаго поэзию Жуковскаго. У нея много лиризма, нередко довольно высокаго, но содержание произведений несколько однообразно. Лучшия стихотворения Ростопчиной «Благодарю тебя», «Хранитель крест», «Молитва Ангелу-хранителю», «Возглас» и «Господь зовет». Первое из них весьма ярко выражает настроение поэзии Ростопчиной. Благодарю Тебя, Святое Провиденье! Еще в глазах моих есть слезы умиленья, Еще не оскудел во мне небесный жар, И сохранила я твой первый, лучший дар — Годов младенческих чувствительность живую И дум восторженность. Еще я существую Всей юностью души, всей сердца полнотой, Их свет не истребил своею суетой — Разобольщение в цвету их не убило, Их даже опытность сама не охладила, Еще попрежиему читая плачу я, Еще попрежнему есть свежая струя И сострадания во мне и умиленья. Благодарю Тебя, Святое Провиденье! Благодарю!.. Оне прекрасны и полны, Минуты редкия подобной тишины. Оне земную пыль с души моей смывают, Оне земную тварь до неба возвышают. В стихотворении «Возглас» указывается на два высоких завета, данных Спасителем, уметь страдать и прощать. По содержанию оно напоминает некоторыя религиозныя думы Кольцова. Ростопчина высоко ценит дар молитвы. Молитвы дар — чудесный дар, безценный, Замена всех непрочных благ земных, Блажен, кому дано душою умиленной Изведать таинство святых отрад твоих! Кроме лирических стихотворений, Ростопчина написала две религиозныя оратории «Нежившая душа» (1835 г.) и «Отжившая душа» (1855 г.) В диалогической форме здесь раскрываются мысли о назначении человека, таинствах страдания и суете жизни. Заключается оратория следующими словами: Жизнь на земле скоротечна, Горе вам путникам там, — Только у нас, в жизни вечной, Мир и покой дастся вам. Современник Ростопчиной Хомяков (1804 — 1860) в своих стихотворениях выразил другую сторону религиозной поэзии. Не личное чувство, не углубление в тайники своей души, а торжество нравственных идеалов, необходимость духовнаго возрождения составляют основу его взглядов. Религия есть источник добрых подвигов, безкорыстнаго служения ближним. В одном из своих лучших стихотворений он говорит о Боге: Не с теми Он, кто звуки слова Лепечет рабским языком, И, мертвенный сосуд живого, Душою мертв и спит умом. Но с теми Бог, в ком Божья сила, Животворящая струя. Живую душу пробудила Во всех изгибах бытия. В стихотворении «По прочтении псалма» (1857) поэт выражает следующую мысль: Мне нужно сердце чище злата, И воля крепкая в труде, Мне нужен брат, любящий брата, Нужна мне правда на суде! Высоко ценя «дух свободы, святость мысленных даров», поэзия Хомякова проникнута горячею любовью к ближним; для нея «слово — братья всех слов земных дороже и святей». Местами поэт возвышается до замечательной нежности чувства, напр. в трогательном стихотворении «К детям» (1838 г.) Вера в спасительную силу молитвы не чужда музе Хомякова, как не чуждо ей понимание всей святости и силы смирения. Образ Давида (1844 г.) является для него символом торжества Божьей правды, а гордый Навуходоносор (1849 г.) примером караемой Богом гордыни. Эти религиозныя мысли нашли выражение и в других стихотворениях Хомякова, затрогивающих историческия темы; таковы: «Киев», «России» (1840 г.), «Орел», «Остров» и др. Высота религиознаго созерцания выражена в стихотворении «Звезды» (1853 г.) В час полночнаго молчанья, Отогнав обманы снов, Ты вглядись душой в писанья Галилейских рыбаков, — И в объеме книги тесной Развернется пред тобой Безконечный свод небесный С лучезарною красой. Узришь — звезды мыслей водят Тайный хор свой вкруг земли, Вновь вглядись — другия всходят, Вновь вглядись — и там, вдали, Звезды мыслей, тьмы за тьмами Всходят, всходят без числа, И зажжется их огнями Сердца дремлющая мгла. К лучшим стихотворениям Хомякова, кроме указанных выше, относятся следующия: «Мы род избранный» (1851 г.), «Как часто во мне пробуждалась» (1854 г.) и «Труженик» (1858 г.) Из поэтов, приближающихся по воззрениям к Хомякову, следует упомянуть о Тютчеве (1803 — 1873) и Ив. Аксакове (1823 — 1887). Религиозная поэзия не составляла видной стороны их литературной деятельности, но они оставили несколько стихотворений, запечатленных глубоким религиозным чувством. Замечательно описание всенощной в деревне в поэме Аксакова «Бродяга». ПРИМЕЧАНИЯ 1) Соч. А. В. Дружинина, т. VII, 63 стр. 2) В варианте стихотворения «Бородино» Лермонтов оттеняет святость борьбы за отечество; изображаются ряды воинов, которые перед боем «шептали молитвы родины своей»; героизм русских разсматривается, как нравственный подвиг; «громче Рымника, Полтавы гремит Бородино». Продолжение: Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. С. 1 – 19. http://www.russianresources.lt/archive/Krukowskij/Krukowskij_6.html
×

Важная информация