Перейти к содержимому
КНИГИ: Колотов В.Н. Технологии использования религиозного фактора в управляемых локальных конфликтах (СПб., 2013) Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'Россия'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 239 результатов

  1. Из "Писем римскому другу" ... Помнишь, Постум, у наместника сестрица? Худощавая, но с полными ногами. Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица. Жрица, Постум, и общается с богами. Приезжай, попьем вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, как называются созвездья.
  2. Колокола Преображенья Сергей Хомутов Рыбинск Колокола Преображенья, Любви и святости сближенья С твоей душой, твоей судьбой, Вхожу, как в храм, в аллею парка, Какого ждать еще подарка, Коль этот свет перед тобой? В колоколах Преображенья Господней воли постиженье И обретенье высоты. И между Волгою и храмом, На праздничном пределе самом Стоишь завороженный ты. Как будто молишься, и кроны Вокруг – похожи на иконы, И в этом – никаких чудес. Возможно всё в пречистом звоне, А яблоки в твои ладони Не с веток падают – с небес.
  3. Александр Житинский: СССР – проект Господа Бога 30 Января 2009 ● Захар ПРИЛЕПИН Вы имеете право хранить молчание Он замечательно точно определил одну из своих литературных ипостасей: «рыжий клоун». От его текстов, внешне зачастую искромётно смешных и преисполненных натуральной человеческой доброты, всегда оставалось смутное, тихое, правильное чувство печали. Но не пустоты. Это очень важно. Не пустоты. Впрочем, Житинский далеко не только рыжий клоун от литературы, он, как полагается всякому русскому писателю, ещё и мыслитель, и историк, и поэт, конечно. С поэзии мы и начнём. – Александр Николаевич, у меня есть замечательная книга «Октябрь в Советской поэзии», вышедшая в своё время в серии «Библиотека поэта». Я её перечитываю иногда. И тут вдруг обнаружил среди иных авторов вас, с пронзительными стихами о революции. Что скажете по этому поводу? – Скажу, что мне не стыдно ни за одну написанную мною строку, если говорить о выраженной в ней мысли или чувстве. Стыд за несовершенство исполнения бывал и бывает, особенно это относилось к ранним вещам. Это означает, что я так и думал, когда этот текст писал. Так и чувствовал. Иной раз со временем эти мысли и чувства могли видоизмениться. Но редко и не так уж сильно. Я те стихи помню. История их создания такова. Это было в 1969 году, когда страна готовилась к 100-летнему юбилею Ленина. Мне было тогда 28 лет, и я уже шесть лет писал стихи, писал очень много, начинал писать прозу – но ни одна строчка не была напечатана, несмотря на неоднократные попытки обращения в разные редакции. Отмечалось формальное умение, не отказывали и в образности и вообще – признавали за стихи. Но… Были они все какие-то грустноватые, элегические и «далёкие от жизни». И в них совершенно не было так называемой «гражданственности». И тогда я решил написать поэму о Ленине – то есть высказать своё к нему отношение. Это были 12 стихотворений, связанных одним коротким сюжетом: Ленин идёт пешком с квартиры на Сердобольской в Смольный, чтобы руководить восстанием вечером 25 октября 1917 года. Но по сути это была поэма о человеке, не боящемся взять ответственность на себя и сознающего громаду этой ответственности. А отнюдь не портрет авантюриста. Так я тогда о нём думал, так думаю и сейчас. Я не знаю, гордиться ли мне этими стихами. Но я определённо горжусь тем, что эта поэма полностью никогда не была опубликована, а в печать проникли только два стихотворения из неё, причём – клянусь Богом! – не с моей подачи. Мне бы в голову не пришло подавать стихи в «Библиотеку поэта», мемориал лучших стихов на русском языке, как она была задумана. И это при том, что образ Ленина там явно героический. Но то – да не то! Об этом мне два часа говорили два советских поэта – Всеволод Азаров и Вячеслав Кузнецов, – которым я её показал. Разбор был убийственный. Я совершенно не так трактовал историю, Ленина, Октябрь, по их словам. Пафоса в этих стихах многовато, это да. И вообще я был романтичнее тогда. Надо бы разыскать и перечитать её всю. Я не видел её лет 30. После этого я стихов о Ленине не писал. – Но любопытно, что ваше отношение к Ленину не очень изменилось за эти 30 лет. – Я многое уже тогда понимал касательно советского строя, но Ленин оставался последней соломинкой утопающего. Это у многих так было. «Ленин слишком рано умер», «Ленин бы этого не допустил», «Идеи Ленина грубо исказили». И т.п. Причём я и сейчас нахожу в этих предположениях достаточную долю истины и знака равенства между Лениным и Сталиным не ставлю. Но не уверен, что Ленин добился бы успеха. Ленин был политический фанатик, а Сталин – фанатик власти. Ленин напрямую вышел из народовольцев – людей, которых я безмерно уважал и увлекался ими. – И даже писали о них… – Да, в 1978–1986 годах я работал над единственной в моей жизни заказной прозаической вещью в серии «Пламенные революционеры» – повестью о Людвике Варыньском, умершем в Шлиссельбурге в 1883 году в возрасте 33 лет. Это польский Ленин, по существу. Создатель первой в Польше (русской Польше!) партии рабочего класса «Пролетариат». В России тогда действовала «Народная воля». Сегодня в Польше о нём предпочитают не вспоминать. Кстати, и этой книги отнюдь не стыжусь, а профессионально даже горжусь ею – тем, что сумел её сделать, не будучи историком. Вышла она в 1987 году тиражом 200 000 экземпляров. – Были времена, да… Хорошо, с Лениным и народовольцами разобрались. А как вы в целом из дня сегодняшнего видите революцию и сам советский проект? – Я и сегодня не употребляю такого выражения, как «октябрьский переворот». Те, кто говорит о перевороте, мало представляют себе Россию. Перевернуть её горсткой людей невозможно. Тем более удержать в перевёрнутом положении. Это несерьёзно. Октябрь был закономерен, Октябрь был даже в какой-то мере необходим России, и она его оплатила сполна. Что касается СССР, который я тоже не могу назвать «проектом», разве что проектом Господа Бога, то это вопрос ещё более серьёзный. И отношусь я к нему именно как к проекту Господа Бога. Неудачному, но задуманному смело. Потом он увидел, что не получилось, и потерял к нему интерес. И всё покатилось не по-божески. Туда, где мы сейчас находимся и что разные люди пытаются выдать за вершину цивилизации и демократии. – Если судить по времени написания, то три ваших главных романа – «Потерянный дом», «Фигня» и «Государь всея Сети» – создавались с перерывом в десять лет: 87-й, 97-й, 2007-й. Случайно получилось или это своеобразный человеческий цикл, когда происходит обновление мировоззрения? Да и для нашей страны два эти десятилетия, с 88-го по 98-й и с 98-го по ушедший 2008-й, были далеко не случайными. – Захар, с романами не так просто. На самом деле первым моим романом я считаю «Лестницу». По теме, проблематике, художественному наполнению. Но она писалась в те времена, когда объём романа в 10 листов был «несолиден». Роман должен был быть как минимум вдвое толще. Мы помним эти кирпичи советских романов: «Кавалер Золотой Звезды» или «Далеко от Москвы». Потом появился жанр «маленького романа». Его ввели эстонцы, кажется, Энн Ветемаа был первым. Но «Лестницу» нарекли повестью. А «Фигню» я никаким «главным» романом не считаю. Это роман-шутка. Он появился, когда каждый писатель почувствовал на своём горле железную хватку коммерческой литературы. И я сказал себе: «Вы хотите фигню вместо книг? Получите». Но себя не обманешь. В процессе увлёкся, и юмор пошёл по своим абсурдным законам. Считаю эту вещь самой смешной своей работой – и самой абсурдной. Ни о каком коммерческом успехе речи не было – такой юмор миллионами «не хавается». Издал сам тиражом в 1000, потом «Амфора» издала то ли в 3000, то ли в 5000. Это не провал, но и не Акунин. Так что «Фигню» будем считать удачной шуткой гения, оставшейся незамеченной. А вот «Государь…» действительно свидетельствует о некоторых сдвигах в мировоззрении. Понаблюдав процесс становления «демократии» и строительства капитализма в России, я пришёл к выводу, что абсолютная монархия есть самая лучшая для России форма устройства общества. Не декоративная, как в Швеции или Великобритании, а именно абсолютная. Казнить и миловать. Царь-батюшка. Последняя инстанция на земле, куда можно податься «бедному крестьянину». Ибо в России должен править не закон, а справедливость. Толпа (Дума, собрание) не может быть выразителем справедливости. Носитель и выразитель справедливости один – и ему нужно безоговорочно верить. И любить. Собственно, на любви и основывается эта вера. Конструкция абсолютно утопична, но она могла бы работать при истинной вере в Бога (и его наместника на Земле) и при идеальном основателе новой династии, каким я избрал мальчика Кирилла. Его ни в коем случае нельзя выбирать. Кто может выбрать, может и сместить. Его выбирает Провидение (в данном случае Богородица). Специально прошу редакцию не считать вышеизложенное бредом, но концепцией. Концепция может быть бредовой, но это другой вопрос. И по сути ничего не меняет. Ни одна моя вещь не вызывала столь противоречивых толков. От «самой худшей книжки, которую я держал в руках» (верю, верю, как говорил Жеглов), до самых лестных эпитетов и премии Стругацкого (отнюдь не монархиста!). Но о сути, которую я сейчас вкратце изложил, почти не писали. У меня, очевидно, есть странное свойство прятать главное в сюжетные коллизии и юмор. Мне так интереснее, конечно, но читатель либо не замечает, либо тоже считает «хохмой». Самодержавие на Руси – хохма. Как вам это нравится? А сколько веков оно стояло? Да и не прерывалось никогда и дальше, ибо любой наш правитель по сути был царём. И последняя передача власти произошла в этой традиции – от отца к сыну, пусть и в фигуральном смысле. Если бог даст, хочу написать (должен написать) ещё два романа. Один станет завершением трилогии «Лестница» – «Потерянный дом», сейчас он потихоньку сочиняется. И ещё один, прожитый и придуманный давно. Но слишком много других дел и обязанностей. – Из тех вещей, что написаны вами, какую вы ставите выше всего? Дмитрий Быков в числе самых любимых своих книг и самых лучших образцов мировой литературы вообще называет «Потерянный дом, или Разговоры с милордом». Но это, пожалуй, не самая известная ваша книга. Насколько, кстати, был сопоставим успех той или иной вашей книги и её ценность для вас? – Самая известная моя книга, безусловно, «Путешествие рок-дилетанта». Её читали все молодые люди, которым в 1990 году было от 13 до 30 лет и которые любили рок-н-ролл. А тогда его любило всё это поколение. Книжка тиражом 100 000 экземпляров разошлась в два дня. Но это был предсказуемый успех, который я готовил несколько лет, публикуя свои «Записки рок-дилетанта» в «Авроре» и весьма способствовав повышению тиража этого журнала до одного миллиона двухсот тысяч экземпляров. Посему к этому успеху я отношусь спокойно, и он меня как прозаика даже печалит. Мне кажется, в других моих книгах сказано больше. Не по материалу, а по сути жизни. Даже в книге «Дитя эпохи», которую я писал, будто балуясь и стараясь развлечь читателя. Ну, как за столом рассказывают анекдоты и смешные истории. Однако она по популярности, пожалуй, почти достаёт «рок-дилетанта». Больше всего читались, переводились на другие языки и даже экранизировались повести «Лестница» и «Снюсь». Несколько обидно за «Потерянный дом». К сожалению, число читателей, способных адекватно воспринять эту книгу, убывает естественным путём. Я писал энциклопедию русской городской жизни второй половины XX века. Действие романа происходит в 1980 году, там множество типов, и там вопрос отношения моего поколения к социализму и коммунизму решается не столь однозначно, как в выходивших параллельно «Белых одеждах» или «Детях Арбата». Спичечный «Дворец коммунизма», сжигаемый героем после тяжкой болезни, как бы в припадке, это всего лишь уничтожение символа. Но остаётся народ со своими печалями, и никуда не делась идея соборности и единения, ведь финальная сцена празднична и светла. А те типы, из которых уже через несколько лет вышли наши первые олигархи и «властители дум» (чиновник Зеленцов, коллекционер Безич, андеграундные поэты), выписаны с издёвкой. После этого романа я понял, что вся наша критика ничего не стоит. Они не захотели этого прочесть, потому что прочесть и понять это в 1987 году было «немодно». Но за роман этот я спокоен, он никуда не денется, думаю. Только читать его будут несколько иными глазами. – Я искренне отношу вас к числу русских писателей, обладающих настоящим чувством юмора. При всём при этом нашу светскую «смеховую» культуру я не очень понимаю. Меня не смешат Аверченко и Тэффи, мне с детства был поперечен юмор Зощенко, меня никак не радуют шукшинские чудики… (Хотя никто из перечисленных и не собирался людей смешить или радовать.) Однако я безусловно признаю, что всё вышеназванное – литература. Но вот, скажем, «Легенды Невского проспекта» Веллера – тут уж помилуйте меня: это же мучительно не смешно. Откуда такой устойчивый интерес к этой и прочим поделкам, когда, скажем, был действительно остроумный Сергей Довлатов? Короче, я тут вроде бы рассказал о себе, но на самом деле спросил вас о русском юморе в литературе. – Тут всё просто. С одной стороны, либо юмор есть, либо его нет. Другая же сторона юмора настолько темна и загадочна, что требуются тома исследований. Почему смеются люди? Потому что смешно. А что такое смешно? Почему им вдруг сделалось «смешно»? Люди смеются не потому, что «смешно». Они смеются от удовольствия. А так как удовольствия у всех разные, то и смеются они над разным и по-разному. Кто любит попадью, а кто и попову дочку. Я смеюсь над текстом, когда испытываю эстетическое удовольствие от неожиданности и точности фразы, от неожиданности и точности ситуации, от точности изображения состояния героя и интонации автора. Точность – главное слово. Поэтому весь литературный юмор, который я люблю, основан на этом: Гоголь, Булгаков, Искандер, Конецкий, Довлатов. Неожиданная точность, за которой виден ум писателя. Чехов попросту определял юмор как признак ума. Но есть ещё и эстрадный юмор, построенный по законам репризы – эффектной концовки, перевёртыша, кунштюка. Скорее, это относится к остроумию, а не к юмору. И остроумные mot мы тоже слушаем с удовольствием. Общепризнанным королём тут является Михаил Михайлович Жванецкий. Но напечатанные в книге, его тексты сильно теряют. Просто не надо одно принимать за другое. В эстрадной шутке необходим элемент пошлости. Именно необходим! Без него шутка не покатит. Перенесённая на бумагу пошлость обнажается и вызывает чувство неловкости, но отнюдь не улыбку. На эстраде же многие и с успехом эксплуатируют пошлость. Поэтому «Легенды Невского проспекта» я отношу к неудачной попытке Веллера перенести эстрадные приёмы в литературу. Но публика не заметила и съела. Я ограничился чтением одного рассказа и книжку отложил. В ней, кстати, нет того, без чего юмор вообще невозможен, – чувства самоиронии. А вообще давным-давно известно, что клоуны бывают рыжие и белые. В литературе и цирке царствуют рыжие, а на эстраде – белые. Но вообще мне трудно судить об уровне эстрадного юмора, потому что, напуганный его образцами, я немедленно переключаю канал телевизора, когда вижу что-то «юмористическое». – Александр Николаевич, если мне память не изменяет, в наступившем году вы имеете все основания отпраздновать сорокалетие литературной деятельности: если отсчитывать от первой публикации. Путь долгий. Как вы его оцениваете? – Как провальный однозначно. Я должен был написать ряд вещей. Но ряд оказался длинным. А путь – коротким. – Краткий и мужественный ответ. Но… вы всё-таки переживали моменты писательского счастья? – Наивысшие моменты хорошо описаны Пушкиным и Блоком. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» (кажется, после «Бориса») и «Сегодня я был гениален» (Блок после «Двенадцати»). Оба могли ошибаться. Но мне больше нравится пушкинское озорство. Пару-тройку раз и мне случалось произносить это шёпотом. Острая же писательская печаль никогда меня не покидает. – Хорошо, это литература, а есть ещё жизнь. Просто жизнь. Возможно, это разные вещи. Александр Николаевич, вы можете сказать вослед за Бродским: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной»? – Нет, не могу. Могу сказать вслед за Окуджавой: «Давайте жить, во всём друг другу потакая, – тем более что жизнь короткая такая». Вопрос о длине жизни слишком серьёзен и сложен, чтобы его здесь поднимать. Это объект дуалистический, то есть обладающий противоположными свойствами. Она и длинная, и короткая. Беседу вёл Захар ПРИЛЕПИН «ЛГ» -Досье Александр Житинский родился 19 января 1941 года в Симферополе в семье военного лётчика. Среднюю школу окончил с золотой медалью во Владивостоке в 1958 году. В 1965 году с отличием окончил Ленинградский политехнический институт, по образованию инженер-электрофизик. Публикуется с 1969 года. С 1978 года Александр Житинский – профессиональный литератор: писатель, сценарист, издатель. С 1979 года – член Союза писателей, с 1986 года – член Союза кинематографистов. Автор многих книг («Дитя эпохи», «Потерянный дом, или Разговоры с милордом», «Государь всея Сети» и других), а также сценариев к нескольким художественным фильмам («Переступить черту», «Время летать», «Когда святые маршируют» и другим). В 1981–1990 годах активно участвовал в жизни отечественной рок-музыки. Организатор рок-фестивалей, автор книги «Путешествие рок-дилетанта» (1990). Возглавляет издательство «Геликон». В июле 2007 года стал директором Центра современной литературы и книги в Санкт-Петербурге. Литературная газета http://yarcenter.ru/articles/culture/literature/aleksandr-zhitinskiy-sssr-proekt-gospoda-boga-17342/
  4. Николай Степанович Гумилев Видение Лежал истомленный на ложе болезни (Что горше, что тягостней ложа болезни?), И вдруг загорелись усталые очи, Он видит, он слышит в священном восторге — Выходят из мрака, выходят из ночи Святой Пантелеймон и воин Георгий. Вот речь начинает святой Пантелеймон (Так сладко, когда говорит Пантелеймон) — «Бессонны твои покрасневшие вежды, Пылает и душит твое изголовье, Но я прикоснусь к тебе краем одежды И в жилы пролью золотое здоровье». — И другу вослед выступает Георгий (Как трубы победы, вещает Георгий) — «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья, Но сильного слезы пред Богом неправы, И Бог не слыхал твоего отреченья, Ты встанешь заутра, и встанешь для славы». — И скрылись, как два исчезающих света (Средь мрака ночного два яркие света), Растущего дня надвигается шорох, Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный С надменной улыбкой, с весельем во взорах И с сердцем, открытым для жизни бездонной.
  5. О боге Лисевна Вечер зашьет мне больную душу, Вечер - он мой безыконный бог. Знаешь, а я ведь совсем не трушу - Мне ли бояться чужих дорог? Я ведь ходила по ним так много, Столько хранила в себе имён... Если нам трудно, мы ищем бога- Он не обязан прийти с икон: Прячется тихо в любимых лицах, В окнах знакомых до слёз домов, Спит себе где-то в родных страницах, Верно покой охраняет снов И провожает нас от порога, Чтобы не сбиться нам по пути. В каждом из нас есть частица бога. Нам лишь осталось её найти.
  6. Магдалина Сергей Лебедев 3 (Из цикла "Средневековье") Над стеною, зубчатой и длинной, Угасает пламя… И тогда Ты приходишь снова, Магдалина, Лишь раскинут звезды невода. И виденье полнит молчаливо, Оттеняясь бархатною мглой, Красота небесная – о, диво! – Через лик волнующе-земной. Так, страшась вздохнуть и шевельнуться, И глаза смежить хотя б на миг, Затаенно жажду я коснуться До одежд сияющих твоих, Лишь прикосновенья – не объятья… Но вещает Голос издали: «Плоть истлеет, благодать утратив, Лишь на миг дотронувшись земли…» Все дела и помыслы забросив, Я искал тебя при свете дня – Но на лицах видел только отсвет Неземного чудного огня. Я уйду от мира искушенья, Покоряясь Богу и судьбе, Чтоб молиться там, в уединенье, Domini Fiore и тебе, – И застынет ввысь, отлившись в камень Маленькой часовни там, в ночи, Черное, томительное пламя, Что так в сердце рвется и стучит… 1995 г.
  7. Личина зла Ольга Валериевна Андреева Свою личину долго прячет зло, За милою улыбкой, смехом звонким. И пусть прозренье больно - повезло Увидеть вдруг прореху в маске тонкой. Увидев - отшатнуться, поняв вдруг, Как много тьмы в чужой душе клубится… Что рядом - он совсем уже не друг, В нём злоба неуёмная таится. Ярится злоба, выходы ища, Огнём прорехи в маске прожигая. Надуманные поводы ища, Плюётся ядом, тягостно вздыхая. Нелепица - сочувствовать ему, Ведь зло не знает радости сердечной. Однажды, променяв свой свет на тьму, Избрало путь вражды и склоки вечной.
  8. Всем нам Павел Марийский Лайкали послаще, Гуглили всё лучше. Твитнули подальше - Спамы стали гуще. Фейковой страницей Заливают правду. Фильтр лёг на лица - Сделал всё как надо. На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! От рекламных акций До дешёвых трюков. В сфере инноваций Потираем руки. С хари по кредиту На алмаз для трона. Схватка эрудитов - Кто кого уронит. На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! Подломился колос От ветров натужных. Мой охрипший голос Слышит тот, кто нужно Он, тоску отбросит И, прогнав унынье, Искренне попросит: Господи, помилуй! На светлых ликах у схимников лишь Застывает немая печаль. Следа Божьего печать на века Всем нам! Света Божьего печать навсегда Всем нам! Света Божьего печать! 24.07.2018 г.
  9. Нет дома подобного этому дому! В нем книги и ладан, цветы и молитвы! Но, видишь, отец, я томлюсь по иному, Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы. На то ли, отец, я родился и вырос, Красивый, могучий и полный здоровья, Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос И гул изумленной толпы — славословья. Я больше не мальчик, не верю обманам, Надменность и кротость — два взмаха кадила, И Петр не унизится пред Иоанном, И лев перед агнцем, как в сне Даниила. Позволь, да твое приумножу богатство, Ты плачешь над грешным, а я негодую, Мечом укреплю я свободу и братство, Свирепых огнем научу поцелую. Весь мир для меня открывается внове, И я буду князем во имя Господне… О счастье! О пенье бунтующей крови! Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!.. Как розов за портиком край небосклона! Как веселы в пламенном Тибре галеры! Пускай приведут мне танцовщиц Сидона И Тира, и Смирны… во имя Венеры. Цветов и вина, дорогих благовоний… Я праздную день мой в веселой столице! Но где же друзья мои, Цинна, Петроний?.. А вот они, вот они, salve amice. Идите скорей, ваше ложе готово, И розы прекрасны, как женские щеки; Вы помните верно отцовское слово, Я послан сюда был исправить пороки… Но в мире, которым владеет превратность, Постигнув философов римских науку, Я вижу один лишь порок — неопрятность, Одну добродетель — изящную скуку. Петроний, ты морщишься? Будь я повешен, Коль ты недоволен моим сиракузским! Ты, Цинна, смеешься? Не правда ль, потешен Тот раб косоглазый и с черепом узким? Я падаль сволок к тростникам отдаленным И пойло для мулов поставил в их стойла; Хозяин, я голоден, будь благосклонным, Позволь, мне так хочется этого пойла. За ригой есть куча лежалого сена, Быки не едят его, лошади тоже: Хозяин, твои я целую колена, Позволь из него приготовить мне ложе. Усталость — работнику помощь плохая, И слепнут глаза от соленого пота, О, день, только день провести, отдыхая… Хозяин, не бей! Укажи, где работа. Ах, в рощах отца моего апельсины, Как красное золото, полднем бездонным, Их рвут, их бросают в большие корзины Красивые девушки с пеньем влюбленным. И с думой о сыне там бодрствует ночи Старик величавый с седой бородою, Он грустен… пойду и скажу ему: «Отче, Я грешен пред Господом и пред тобою». И в горечи сердце находит усладу: Вот сад, но к нему подойти я не смею, Я помню… мне было три года… по саду Я взапуски бегал с лисицей моею. Я вырос! Мой опыт мне дорого стоит, Томили предчувствия, грызла потеря… Но целое море печали не смоет Из памяти этого первого зверя. За садом возносятся гордые своды, Вот дом — это дедов моих пепелище, Он, кажется, вырос за долгие годы, Пока я блуждал, то распутник, то нищий. Там празднество: звонко грохочет посуда, Дымятся тельцы и румянится тесто, Сестра моя вышла, с ней девушка-чудо, Вся в белом и с розами, словно невеста. За ними отец… Что скажу, что отвечу, Иль снова блуждать мне без мысли и цели? Узнал… догадался… идет мне навстречу… И праздник, и эта невеста… не мне ли?!
  10. КЕЛЕЙНОЕ В ИЮЛЕ Пока сомненья булькают в мозгах и, остывая, закипают заново, колотится их злая мелюзга об валуны пустыни Иоанновой. Удушливы рассветные лучи. Томится влага в облаке изменчивом. Акриды несъедобны. Мёд горчит. Колеблемая ветром трость ворчит. Однако ж слово к Слову льнёт доверчиво. Но вязь письма тонка и прикровенна. Не тщись в ней вихрь сюжета рассмотреть иль мудрости спасительную твердь. О жизни думать поздно. Только смерть откроет путь от морока и тлена.
  11. Господь Бог Вдруг на всех перекрестках появилась светящаяся неоновая реклама: «Вызывайте Бога по телефону 00-1». И все. Зачем, почему — об этом ни слова. Я, конечно, обрадовался такой возможности и подумал, что в сфере обслуживания произошли какие-то сдвиги. Однако никто из моих знакомых не собирался звонить Богу. Одни не верили, что все будет честно, другим было наплевать, а третьи боялись, что это дорогое удовольствие. Как я понял, подавляющее большинство людей, если не все, смотрели на эту идею скептически. Мне не хотелось выделяться, но я все-таки позвонил. У меня накопилось несколько вопросов, на которые только Бог способен был дать ответ. — Слава Богу, что вы позвонили, — раздался в трубке старческий голос. — Слава Богу! Как ваша фамилия? Я назвал фамилию, соображая, какого же Бога благодарит Бог. — Сейчас я запишу… Вы меня просто выручили. Слава Богу! — Простите, с кем я говорю? — спросил я. — С Богом, с Богом, — сказал старик. — Тогда какого же черта? — Я скажу вам по секрету… — Бог перешел на шепот. — Вы просто не представляете, какая у нас сложная система богов. Я рядовой бог. В моем ведении всего одна галактика. А верховный Творец, о котором вы понятия не имеете, он выше, много выше… Но если начистоту, я не уверен, что он самый главный. — По-моему, вы — атеист, — сказал я. — Господь с вами! — испугался Бог. — Давайте ваши вопросы. — Да я уж лучше обращусь выше, — сказал я. — Дело ваше… Только не вешайте трубку, — сказал Бог торопливо. — Скажите, что там у вас происходит? Я ничего не понимаю. — Все нормально, — сказал я. — Не волнуйтесь. Ввели новую форму обслуживания. Теперь по телефону можно поговорить с Вами. — Это я знаю, — тоскливо произнес Бог. — Не звонит только никто. Вы первый. — Нет, я последний, — сказал я. — Это-то меня и волнует… — И меня, — вздохнул Бог. — Вам-то что? Вы за это не отвечаете. — А вы? Вы — отвечаете? — удивился Бог. Господи, что он понимает! Я повесил трубку, и двухкопеечная монетка выскочила обратно. Это была настоящая радость.
  12. У него миллионы лиц Николай Бошинцев У него миллионы лиц, У него карильоны глаз. Он главарь перелётных птиц И словарь мимолётных фраз. Он не длился в ночи сам-сто, Не делил на ветру огня, Чтобы полночью из ничто Сделать видимого меня. Оседая в сквозном дыму, Сопрягая в узор броню, Я негромко в ответ ему Далью голову преклоню. А когда облетит пыльца – Промолчу, расстилаясь ниц: "Я не помню его лица, У него миллионы лиц".
  13. Анизотропный простор Николай Бошинцев В заре нетленной высь и ясь Легка сбылась, ага. Царю Вселенной бывший князь Показывал рога. Но грустный ждал его итог, Когда назло смертям В унылый ад весёлый Бог Сошёл ко всем чертям. Ласкают слух раскаты лир, Эфир звенит щитом, И вражий дух шатает мир, Но мир стоит на том, Что даже в самом страшном сне Межзвёздных амальгам Никто не скажет сатане: "Иди ко всем богам!"
  14. Дед ничего не видит, и я боюсь, Что и меня не помнит. Стоим вдвоём В гулком подъезде – в лифте на стенах гнусь, Кнопки оплавлены. Мы никого не ждём. Но почему-то, когда я тянусь нажать Первый этаж, дед хватает моё плечо. Я едва слышно мямлю, что мне так жаль, Так бесприютно, гадко и горячо, Что не могу здесь быть и уйти хочу. Деда, скулю, поехали поскорей... Больно шепчу, тяжело моему плечу. Но он сжимает руку ещё сильней. Так мы стоим и смотрим на грязный пол, Пахнет морозом и воском, землёй сырой. – Дед, – говорю, – я знаю, ты очень зол, Но я ведь правда очень хочу с тобой. Он никогда и слова не даст в ответ, Он их забыл, наверно, давным-давно... Я просыпаюсь, включаю настольный свет, И ещё очень долго смотрю в окно. Смерть не выходит дымом в трубу – отнюдь. Смерть остаётся в сердце, врастает в жизнь, Это не сон, не тьма, не далекий путь, Это беззвучный оклик – держись, Держись.
  15. Сегодня Бог проснулся утром рано… Он жалобы и просьбы почитал… И людям из кувшина без обмана Желаемое в сердце наливал… Но не у всех открыто было сердце И место есть для Чуда не у всех. То завистью, враждой подпёрта дверца… То жадность не даёт налить успех… А у кого-то до краёв разлита Печаль и безысходность, вот беда. И Бог жалел, что сердце это скрыто… Любви хотел налить, да вот куда? И Бог грустил, что люди не умеют Сердца и души чистить от обид… Они с годами в сердце каменеют И сердце превращается в гранит… Но Бог ходил, смотрел и улыбался, Когда сердца влюблённые встречал. Он брал кувшин и от души старался, Им счастье в сердце бережно вливал… А люди постепенно расплескали Подаренную Богом благодать И всех вокруг в утрате обвиняли, Забыв в самих себе вину искать… Ведь если б мы могли прощать и верить, Любить, благодарить и отпускать, То Бог бы мог не каплей счастье мерить, Кувшин волшебный мог бы весь отдать… Сегодня Бог проснулся на рассвете. Огромный ящик с просьбами у ног… А рядом лишь один без просьб конвертик: «Благодарю за всё тебя, мой Бог…» Ирина Самарина-Лабиринт Спасибо Дарье Лебедевой!
  16. Рождение Христа - поэма в стихах - Юрий Бычков-Закирзянов 1 На небе вспыхнула звезда, И в Мире стало больше света. Почти никто не знал тогда, Что значило знаменье это. 2 В один из дней времен потока, Да будет он благословен, Марии, Деве без порока, Явился Ангел перемен. И весть ее коснулась слуха Господь тебя благословил - Носить плоды Святого Духа, Негромко так он говорил. Сказал, и растворился в Свете, Как будто Небо отворил. Витали долго слова эти, То был Архангел Гавриил. 3 Пора Марии замуж было, Иосиф был с ней обручен, До благовещенья Господня, В мужья он был ей наречен. И вот уж третий месяц минул, Когда узнал Иосиф весть. И как же быть, жену покинуть, Или оставить все как есть? 4 Сомненья его оставляли без сил. Но Ангел от Бога его посетил. Не бойся Иосиф Марию принять, И нежными чувствами сердце занять. Непростая тебя ожидает дорога, Ибо в Марии младенец от Бога. А Господа милость превыше всего – Принять вам спасителя Мира сего. Иисусом Христом назовете Его. Так молвил, и в свете небесном исчез. Иосиф же внял тому гласу с Небес. Ему же начертано в этой Судьбе, Лишь Деву Марию взять в жены себе. 5 А месяц за месяцем шли не спеша, Христа развивалась и крепла душа. Вот скоро наступит Рождения час, Но кесаря Августа вышел указ. Там, где родились надлежало быть всем, И стало быть, путь их лежал в Вифлеем. Так как назад тому семьдесят лет, Иосиф там появился на свет. Марии до родов осталось немного, В дорогу собрались, надеясь на Бога. 6 Но быстро прошли в путешествии дни, И вот к Вифлеему подходят они. В Вифлееме все занято было в ту пору. Что же делать? Указано было на гору. И в пещере одной лишь нашли они кров, Она хлевом была для овец и коров. 7 Уж ночь снизошла королевой небесной, Но было тревожно в обители тесной. На покой отходя, все готовились спать, Но вот время настало Марии рожать. И словно не стало на небе завес, То Ангелы Бога спустились с Небес. Только милость Господня превыше всего, Посылает Он Сына сюда своего. Так всё пастухам они это сказали, И новую в небе звезду указали. Под этой звездой вы найдете Его Спасителя вашего мира всего! Так молвили им, и вновь ввысь вознеслись, Лишь Света потоки всем с неба лились. 8 Всем этим вестям пастухи подивились, Сотворили молитву, в дорогу пустились. Звезду маяком выбирая своим, И помня, что Ангелом сказано им. Вот к хлеву подходят они осторожно, Взирая на выход, как это возможно? Но в этом сомнения быть не могло, Сиянье звезды к этим двЕрям вело. И вот помолившись лишь, входят они, Иосиф, Мария с младенцем одни. Поведали, то что им Ангел сказал, Ребенок в то время в яслях своих спал. Дары поднесли, и еще помолились, И молча обратно они удалились. 9 А в то время в далекой восточной стране Мудрецы-астрономы, совсем не во сне, Появление новой узрев лишь звезды. Мудрой Библии вспомнили сразу листы. Вновь сбылись предсказанья легенды библейской – В Вифлееме родился наш Царь Иудейский. И всю важность события выяснив суть, Лишь собрали дары, и отправились в Путь. Вот у входа стоят в ожиданьи ответа Эти три пилигрима из края рассвета. И как только на небе свет звездный угас, Наступил наконец им назначенный час. Все трое вошли, на колени спустились, Дары поднесли, и главами склонились. 10 Ребенок спокойно лежал в колыбели, Мария сидела, и ангелы пели. И видя, что Путь их проделан не зря, Волхвы собрались вновь в родные края. Но только обратно к себе лишь домой, Дорогой они же вернулись иной. Во сне откровение послано им, Путем на восток возвращаться иным. 11 А Ирод узнав, что три гостя с востока, Уже от его государства далеко, Разгневан был сильно, и в этот же час, Печальный издал для народа указ. Всех младенцев до двух лет казнить, И никто, ничего уж не мог изменить. 12 А Иосифу ночью, пусть спал он немного, Снова Ангел во сне лишь явился от Бога. Наш Господь мне велел для тебя передать – Взять Марию с младенцем, в Египет бежать. И в Египте всем ждать вам до срока того, Остаются доколе враги здесь Его. А когда времена роковые пройдут – Вновь от Господа Бога вам знак подадут. И тянулись тревожно в дороге все дни, Лишь пока не дошли до Египта они.
  17. Оптический знак чистоты (Санкт-Петербург, храм Спаса-на-Крови) Клавдия Титова В лепнине - тайнопись веков Застыла в образах до дрожи. Внутри немых особняков, Их неразгаданность тревожит. Вдруг свет в незримой вышине, Зигзагом расчертил просторы, И мглу в небесной тишине, И озарил кресты, соборы. В объятьях времени, в тиши, Огонь, казался, долговечен. В венце мерцаний, вновь в ночи, Старинный призрак был замечен. Кого я жду? Не спится мне, Любуюсь светом, белизною. Откуда вдруг, по чьей вине, Пронзает призрак ночь стрелою? Безлюдну будоражит высь, Врываясь бурно в царство тени. Отступит ночь, меня услышь! Зеркальный виден, без сомнений, Оптический знак чистоты. О, благородное виденье, Секретный призрак - это ты. На зорьке, в новом воплощеньи.
  18. Мы не предстанем перед Господом с земным... Михаил Боярский 1 Мы не предстанем перед Господом с земным, С тем, что считали добрыми делами… С тем, что казалось, может быть, святым, со свечками, что навтыкали в храме… 2 Нас слезы и рыданья не спасут, никто не выступит за наши интересы, когда придем мы на последний суд на самый истинный, увы, и самый честный… 3 Вот кто-то весь свой долгий век копил, не верил в сказки, но смирялся с былью. Но что ответит на вопрос: Зачем ты жил? И как предстанет пред Всевышним с пылью? 4 Нас от забот порой не оторвать, и мы уверены, что верно судном правим, и вряд ли будем жаждать представать, но, я уверен, - все-таки предстанем… 5 Мы не предстанем перед Господом с земным, не принесем Ему семейные проблемы, и чином не похвалимся своим, ни тем, что стали винтиком системы… 6 Я знаю, точно, что приемлет Бог, кого Он от Себя не отвергает, тех, кто покаялся о том, что он не смог быть ближе с Тем, Кто к каждому взывает. 7 Тех, кто в своем сердце от бессилья выл о том, что, поднимаясь, падал снова, что не был рядом с тем, кого любил, и вместо святости влачил греха оковы… 8 Тех, кто колени перед Ним склонял, скорбя, что Бог его не принимает, в отчаянии о том, что не познал, Того, Кто жаждущих, познать Его прощает… 9 Мечты не сбудутся, не воплотятся сны, вдруг небо, как бумага разорвется… И вот тогда пред Ним предстанем мы, а Он нам непременно улыбнется…
  19. В забытой Богом маленькой России Мы в старом кресле прячемся от рока. Местами нам немного одиноко, Местами душат приступы бессилья. Осенний шок - и стол в кленовых листьях, И жутких слов немое пепелище. И что-то есть в повадках наших лисьих От хитрости отчаявшихся нищих. В забытой Богом... Кошка смотрит странно, Как будто свыше знает наши роли. А тема грусти стала слишком рано Достойным заменителем любови. А тонких плеч не скроешь от порока, А вздорный дождь плевал на "бабье лето". Нам никогда не спрятаться от рока В забытой Богом... Надо ли об этом? Ведь вся печаль - тоска по сарафану, Который вновь забросили на полку. И до тепла еще безумно долго, И будет нудно длиться год барана. А вся печаль - да нет же, не от рока, Ее несет, как ветер, по ступенькам, Тот человек, бредущий одиноко, Опять забывший зонтик на скамейке. Спасибо Светлане Рязановой!
  20. Над домами, домами, домами Голубые висят облака - Вот они и останутся с нами На века, на века, на века. Только пар, только белое в синем Надо громадами каменных плит... Никогда, никогда мы не сгинем, Мы прочней и нежней, чем гранит.
  21. Церкви для будущего Историк искусства Лев Масиель Санчес объяснил, что происходит в современной церковной архитектуре России, и показал шесть вариантов ее развития Автор Лев Масиель Санчес 233 548 66 Церковная архитектура России отличается от светской прежде всего тем, что в 1990-е годы она начиналась с нуля. Храмы не строились в стране в течение 70 лет, и отношение к церквям пришлось вырабатывать фактически заново — так же как и к самой Церкви. Основным направлением стало возведение храмов в тех же формах, что были до революции. Формы эти были разные, и отбиралось из них не все. Главный ориентир — формы древнерусской архитектуры, в основном с XII по XVI век. Столь любимый зодчими последних ста лет перед революцией XVII век менее популярен — не в последнюю очередь из-за утраченного навыка производства качественных деталей. Барокко и классицизм фактически отвергнуты как недостаточно православные. В последнее время в моде неорусский стиль — архитектура начала ХХ века, эпохи модерна, живописно имитировавшая древнерусскую. Формы современной архитектуры в храмовую архитектуру России не допущены, хотя в зарубежной православной архитектуре они встречаются — правда, не являются мейнстримом. Все поиски пока происходят внутри традиционалистской парадигмы, по линии комбинации исторических элементов и (в последнее время все чаще) «осовременивания» зданий — то есть по путям, пройденным церковной архитектурой Европы в XIX и первой половине XX века. В этом смысле с точки зрения собственно архитектуры русские храмы не способны воплотить содержательный современный художественный образ и пока представляют лишь конфессионально-этнографический интерес. Однако, учитывая 70-летнюю паузу в развитии нормальной религиозной жизни страны, есть надежда, что постепенно представление о самой Церкви и отношение к церковному искусству изменятся, последнее сможет покинуть гетто историзма и предложить наполненные новыми смыслами архитектурные образы. 1. Свято-Владимирский скит Валаамского монастыря (2006–2007 годы, авторский коллектив Андрея Анисимова, архитекторы Татьяна Ефимова и Наталья Бледнова) Фотография иерея Максима Массалитина. 2009 год© Wikimedia Commons/иерей Максим Массалитин Масштабный образец эклектичной архитектуры, созданный на основе форм средневековых Новгорода и Пскова (одноапсидные алтари, звонницы и прочее) с добавлением элементов московского зодчества XVI века (шатер) и неорусского стиля (шлемовидные купола). Детали грубоваты, композиция переусложнена, отсутствует иконографический замысел — архитектурные цитаты, порождающие новые смыслы. Исключительно изобильную продукцию мастерской Анисимова можно назвать официальным мейнстримом современного церковного строительства. 2. Храм Петра Апостола в Петербурге (2005–2009 годы, по проекту Андрея Лебедева) Фотография Антона Кукушина. 2012 год© flickr.com/Anton Kukushin Среди построек в духе неорусского стиля выделяется выразительным силуэтом, оригинальной композицией и разумной степенью обобщенности деталей. Может стоять в ряду приличных (но совсем не лучших) образцов дореволюционного неорусского стиля; почти предел достижений современного ретроспективизма. Единственное, чего храм точно лишен, — это интересного иконографического замысла; увы, в России такового почти не встретить. 3. Храм Веры, Надежды, Любови и матери их Софии в Кирове (1997–2003 годы, по проекту Евгения Скопина) Фотография Григория Сысоева. 2007 год© Григорий Сысоев/ТАСС Очень интересен с точки зрения замысла. Во-первых, смелая треугольная композиция (несколько треугольных в плане храмов было построено в России в эпоху классицизма). Возможно, имеется в виду соотнесение каждого из приделов с одной из мучениц, а центрального объема — с их матерью. Во‑вторых, обращение к теме местного типа храма эпохи барокко. Это замечательно и в смысле обращения к считающейся многими «неправославной» эпохе, и в смысле интереса к местному наследию. Отсутствие последнего, к сожалению, не должно удивлять. После блестящего расцвета региональных художественных традиций в XVIII веке вся страна вне Москвы и Петербурга превратилась в XIX столетии в живущую лишь столичными ориентирами провинцию, коей и остается до сих пор. Преодолеть столь давнюю тенденцию сложно. И тем отраднее видеть постройку, свидетельствующую о сохранении чувства региональной самоценности. 4. Храм преподобного Серафима Саровского в Билибине (2003–2009) © wikimapia.org/tazik В свое время стал известным благодаря оригинальному и уникальному по смелости (пусть и не по удачности) художественному решению интерьера, предложенному московским художником Виталием Мельничуком. Местный консервативный епископ Диомид отказался тогда освящать храм. С точки зрения архитектуры он скромен, но любопытен как пример обращения к местным традициям. Использован — правда, менее узнаваемый, чем в предыдущем случае, — образ типичного деревянного сибирского храма XVIII–XIX веков: приземистого, типа «восьмерик на четверике», побеленного для сходства с каменным. То есть именно такого, какой мог быть построен на этой земле. 5. Церковь Николая Чудотворца в Повенце (2003–2004 годы, архитектор Елена Шаповалова) © Wikinedia Commons/Thule Единственный современный русский храм, который можно назвать действительно хорошей архитектурой. Один минус, правда, сразу заметен: неудачное соединение боковых главок со скатами кровли главного шатра. Построен как памятник погибшим на строительстве Беломорканала, проходящего за храмом. В целом здание напоминает типичную для Русского Севера постройку. Правда, использован нестандартный тип завершения: боковые шатры в деревянных северных храмах никогда не ставились по диагонали от главного. Основной объем решен оригинально: он повторяет уникальные формы собора Соловецкого монастыря и при этом в том виде, какой он имел в лагерные времена. Эффект усиливается грубой поверхностью бетона. Тема ГУЛАГа подхватывается звонницей, напоминающей лагерную вышку. Сочетание крашенных в серый цвет бревен и бетона удачно подходит и мемориальной теме, и образу северного храма. Бетонные поверхности неожиданно ставят эту церковь в ряд со знаменитыми храмами европейского модернизма — 100-метровым храмом Огюста Перре в Гавре, капеллой Ле Корбюзье в Роншане, собором Сакре-Кер в Алжире и другими. Вряд ли эта ассоциация специально имелась в виду — но в том и заключается свойство настоящего произведения искусства, что оно может сказать много больше того, что вкладывает в него создатель. Итак, храм в Повенце — вроде бы единственный в современной России, где сложный иконографический замысел находит достойное художественное воплощение. Других пока найти не удалось. 6. Проект часовни для Русского Севера (2013 год, авторы Иван Земляков и Даниил Макаров) Проект миссионерского храма ΙΧΘΥΣ Даниила Макарова. 2011 год© Даниил Макаров/cc-qc.ru И один пример бумажной архитектуры. Авторы поместили часовню на Большой Заяцкий остров Соловецкого архипелага, среди первобытных каменных лабиринтов. Редкий пример постройки, не ориентированной на исторические формы. Тем не менее образ узнаваем как храмовый и верно улавливает гений места. Речь идет не о состоявшейся удаче (придраться есть к чему), но о верно предложенном варианте направления поисков.  Теги Архитектура Церковь https://arzamas.academy/materials/484
  22. Нет, я не много знал о мире и о Боге Вениамин Блаженный Нет, я не много знал о мире и о Боге, Я даже из церквей порою был гоним, И лишь худых собак встречал я на дороге, Они большой толпой паломничали в Рим. Тот Рим был за холмом, за полем и за далью, Какой-то зыбкий свет мерещился вдали, И тосковал и я звериною печалью О берегах иной, неведомой земли. Порою нас в пути сопровождали птицы, Они летели в даль, как легкие умы, Казалось, что летят сквозные вереницы Туда, куда бредем без устали и мы. И был я приобщен к одной звериной тайне: Повсюду твой приют и твой родимый дом, И вечен только путь, и вечно лишь скитанье, И сирые хвалы на поле под кустом...
  23. Андрей Попов Воркута ХОЖДЕНИЕ ПО ВОДАМ По воде как посуху пойду, Задевая по пути звезду, Что в полночном море отразилась. Господи, а если пропаду? Взгляд теряет звезды и луну. Шаг ныряет в шумную волну. Маловерный, что ж я усомнился?! Только усомнился — и тону. Мысль, как камень, падает до дна, Чтобы стала жизни глубина Постижима страннику по водам — Как она темна и холодна! Как темны подводные края, Где скользит упрямая змея — Мысль моя, как проходить по водам До небесной тайны бытия.
×

Важная информация