• Объявления

    • Виктор

      Telegram-канал   10.07.2017

      Публичный канал нашего портала в Telegram: введите @soc_rel в поиск мессенджера или в браузере перейдите по ссылке http://t.me/soc_rel
    • Serjio

      ВЫШЕЛ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ ПО СОЦИОЛОГИИ РЕЛИГИИ!   06.11.2017

      ПОЗДРАВЛЯЕМ РОССИЙСКОЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ И РЕЛИГИОВЕДЧЕСКОЕ СООБЩЕСТВА, КОЛЛЕКТИВ АВТОРОВ И ОСОБО - АВТОРА ИДЕИ И РЕДАКТОРА ПРОФЕССОРА МИХАИЛА ЮРЬЕВИЧА СМИРНОВА С ИЗДАНИЕМ! МЫ СДЕЛАЛИ ЕЩЁ ОДИН ВАЖНЕЙШИЙ ШАГ К ИНСТИТУЦИАЛИЗАЦИИ  НАШЕГО НАУЧНОГО НАПРАВЛЕНИЯ В РОССИЙСКОЙ НАУКЕ. http://intelbook.org/2017-11-07-slovar-sotsiologii-religii/
    • Serjio

      День Рождения Ремира Александровича Лопаткина   08.12.2017

      Сегодня - День Рождения одного из старейших и авторитетнейших социологов религии в России Ремира Александровича Лопаткина! С 87-летием Вас, Мастер! Здоровья, бодрости духа и Вашей всегдашней энергии!

Поиск в системе

Результаты поиска по тегам 'россия'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип контента


Форумы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
    • ИК СР РОС
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика

Календари

  • Community Calendar

Найдено 163 результата

  1. Желтый ангел Александр Вертинский В вечерних ресторанах, В парижских балаганах, В дешевом электрическом раю. Всю ночь ломаю руки От ярости и муки И людям что-то жалобно пою. Гудят, звенят джаз-банды И злые обезьяны Мне скалят искалеченные рты. А я, кривой и пьяный, Зову их в океаны, И сыплю им в шампанское цветы. А когда настанет утро, я бреду бульваром сонным Где в испуге даже дети убегают от меня Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным, И в лучах моей короны умирает светоч дня. На башне бьют куранты, Уходят музыканты, И елка догорела до конца. Лакеи тушат свечи, Уже замолкли речи, И я уж не могу поднять лица. И тогда с потухшей елки тихо-тихо желтый ангел Мне сказал: "Маэстро бедный, Вы устали, Вы больны. Говорят, что Вы в притонах по ночам поете танго Даже в нашем добром небе были все удивлены." И, закрыв лицо руками, я внимал жестокой речи Утирая фраком слезы, слезы горя и стыда. А высоко в синем небе догорали Божьи свечи И печальный желтый ангел тихо таял без следа. 1934
  2. "Твой вечер..."

    Твой вечер, бабушка... Сергей Лебедев 3 Твой вечер, бабушка… Уж год и девять дней, Как ты ушла от нас, а память все тревожит, И образ твой так ярок иногда, Как свет костра в ночи, когда внезапно Возникнет он над берегом реки За мостиком горбатым («Нас не встретят, – Ты пела,– Мы простимся на мосту»)… Как я давно не слышал эту песню, А ты с гитарой – будто бы вчера! Вчера мой старый друг был у меня, Которого не видел я так долго, Тебя мы вспоминали – он тебя Так уважал; он помнит, как могла Сказать ты – кратко, но о всем, что важно. Вы были так похожи в чем-то с ним – Поэты, путешественники, души, Рожденные огнем среди снегов Предновогодних, легких и искристых, Подобные вину и фейерверку, И россыпи синиц и снегирей, И Млечному Пути в морозном небе… Вы, музыканты, слышащие фальшь И звука, и сердец в мельчайшей капле До взрыва, до кипенья, до глубин – Но не до злобы и не до забвенья Живой души… И вас еще роднит Одно – служенье Языку и Слову, Которому всю жизнь ты отдала, Которые когда-то ты вложила В меня – за всех своих учеников, Всех тех, кого не доучила в школе, И за себя, и за своих родных – Недаром этот пламенный язык Так близок и созвучен душам нашим. Так близок этот ласковый огонь, Как шаль цыганская, карминово-вишневый, Что, обжигая, лечит и хранит, И не дает душе заснуть, застынуть, Покрыться коркой льда и зачерстветь – Меня хранит он и сейчас, я знаю, Я чувствую – а значит, существую, – Я жив, поскольку ты живешь во мне, И все живут во мне, с кем это пламя Мне выпало делить – мой род, очаг, И в глубине далекой, сокровенной – Пещера, где лампада и Звезда… Она одна сияет в отраженьи Бесчисленных огней, что светят в небе И тех, что повторяют на земле Их свет – огни свечей, костров и окон, Внутри хранящих душу, тайну, жизнь… Недаром с детства так меня манят Огни в ночи – свет города, свет неба, «Московских окон негасимый свет», Далекие костры и семафоры, И фар ночных ползущие жуки Вдали, или летящие навстречу, Чтоб через миг исчезнуть в темноте… Как много их исчезло в темноте – Тех слов, тех песен, лиц, порывов, взглядов, Которые я встретил на земле! Но только, безотчетно и наивно, Я верил, что они не исчезают, Но где-то остаются навсегда И лишь оттуда проникают в память! И виден за туманами пока И сумраком сгущающейся ночи Тот огонек далекий, голубой Огонь лампады, о котором пелось В забытой нынче песне о войне – Ты пела мне ее, и он остался, И, не погаснув, разгоревшись снова, Пророс он в сердце внука твоего. Так, помню я, лампаду зажигала Прабабушка моя и мать твоя, И перед нею истово молилась Отцу, и Сыну, и Святому Духу: «От всякого случаю сохрани их…» Молитвы эти до сих пор со мною, Как свет далекой звездочки в ночи. О звездочках, что пламенно горят В ночи, о чем-то говоря друг другу, Мой прадед пел и твой отец – и те Слова перекликаются с другими, Где «сквозь туман кремнистый путь блестит…» Он кремней в жизни знал своей не меньше, Чем видел звезд – но сердце он свое В кремень не превратил, хоть била страшно Его о камни жизнь… Он навсегда Со мной остался юмором и смехом, Своей любовью к делу рук своих – Какие это золотые руки! Своей душой, которая могла Вместить весь мир, качая на ладони, Как детскую игрушку-колыбель, Сама о том не думая, не зная, Но лишь любя и отдавая нам… Он долго жил, но сколько ни живи Такие люди – это слишком мало, И никогда не хватит жизни их Их близким, и утраты боль всегда Останется – до самой главной Встречи, Где будут вместе все, не разлучась… И верю я, что будем вместе мы, Когда сомкнется круг, и, возвернувшись, Исполнятся однажды времена – Растает смерть, как наважденье мира, И пелена спадет, и окунемся Мы в мир – такой, как он когда-то был, Каким его в глуби сердец хранили Все те, кто душу сохранить сумел, И передал его с душою вместе Своим родным, как лепесток свечи – Пусть он горит. Нет больше слов. Есть пламя. http://www.stihi.ru/2009/08/16/4453
  3. Мария Семкова Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист! Э. Багрицкий, «Смерть пионерки» Умершие во сне не заметили как смерть закрыла им очи Умершие во сне коротают за сплетнями долгие ночи Умершие во сне не желают признать что их скушали мыши Умершие во сне продолжают делать вид что они еще дышат. Умершие во сне согревают под пеплом холодные руки Умершие во сне принимают за веру ненужные муки Умершие во сне не видят что черви изъели их землю Умершие во сне продолжают делать вид что они дремлют Умершие во сне разбивши свой колокол стали глухи Умершие во сне читают молитвы над кучкой трухи Умершие во сне любуются небом в чугунной оправе Умершие во сне продолжают делать вид что они правят Один громкий звук и покатятся кости Один громкий крик и обвалятся крыши Боже мой, не проси танцевать на погосте Боже мой, говори по возможности тише «Наутилус Помпилиус», «Умершие во сне» И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль... А. Блок, «На поле Куликовам» Эта работа посвящена очень своеобразной концепции смерти в стихах Э. Багрицкого и некоторых других поэтов, его современников и более поздних. Смерть героическая и по своему определению, нужная и осмысленная, постепенно переставала быть насущной. Но опыт переживания такой смерти-самопожертвования во имя изменения мира и времени остался, его нужно было интегрировать. И появились стихи о том, как можно сделать обыкновенную, случайную и унизительную смерть осмысленной и значимой. Опыт переживания смерти, своей и чужой, был важной опорой, оказывал поддержку… Основное внимание будет уделено мною трем стихотворениям Э. Багрицкого: «Смерть пионерки», «ТВС» и «От черного хлеба и верной жены…». «СМЕРТЬ ПИОНЕРКИ» Трудно писать именно сейчас о «Смерти пионерки» – уже есть превосходный доклад Олега Лекманова и Михаила Свердлова «Для кого умерла Варя?», размещенный в журнале «Новый Мир», №6, 2017 [12]. Но, когда закончена работа литературоведа и определено место произведения в пространстве литературы и мифа, начинается работа психолога – а чему это место предназначено, что оно человеку дает, как оно его изменяет? Стихотворение это очень большое, и сокращать я его не стану. Вспомню сначала о том, когда мы его проходили – это была начальная школа, как раз тот возраст, в котором Валентина умерла. «Смерть пионерки» понравилась, и десятилетние девочки распевали «Нас водила молодость» наравне с «Орленком» и «Погоней», правда, серьезнее и азартнее. Мы были как раз в том возрасте, когда дети начинают экспериментировать со смертью и испытывать свою неуязвимость: подглядывают в моргах, слушают и сочиняют страшные истории, хоронят насекомых, лечат животных, делают и гадкие вещи [24]… Любителям сказок и юнгианского анализа надо бы напомнить, что и Красная Шапочка к волку, и Василиса к Бабе-Яге попали примерно в этом возрасте. О своего рода инициации речь идет и в «Смерти пионерки», об инициации странной и на первый взгляд неудачной: авторы сразу же обращают внимание на отсутствие героической мотивировки смерти девочки. Так о чем же это стихотворение? Не о том ли, чтобы придать ценность бессмысленной и несправедливой смерти ребенка? Посмотрим, начнем интерпретацию. Первая строфа не имеет отношения ни к чему воинственному и опасному. Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист! Этот то ли запев, то ли эпиграф имеет важный психологический смысл. Гроза, о которой речь пойдет в стихотворении, уже отлетела; поет пеночка, и Багрицкий, знаток певчих птиц, слышит ее песню. Все кончено и вернулось на нужные места. Но что мы чувствуем, если умирает тот, чья смерть такова, что с нею невозможно смириться? Для нас рушится мир. А в стихотворении этот мир остается неизменным, остается прекрасным, и при этом не возникает ощущения, что Валя ничего не значит. Именно к ней эта птичка, поющая после грозы, имеет самое прямое отношение. Мир остается прежним или становится лучше и чище. Природа не равнодушна, она оставляет человеку ресурс для переживания ужаса и горя. Но этим она и жестока, ее помощь можно и не принимать – принимать и ужас, и распад, и серость начального периода горя. Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек. Говорить не можешь - Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон? Умирает девочка. Героическая смерть, судя по советским стихам, сказкам и песням для детей, предназначена мальчикам. Авторы упоминают как пример Мальчиша-Кибальчиша []. Смерть девочки может быть мучительной, но ее смысл неясен. Валя еще болеет, она уходит в себя, и переживание этих строф – болезненное недоумение и беспомощность. Что с нею? (не «со мной», потому что девочка в состоянии бессмысленности перед новым смыслом). Есть стихотворение. в котором смерть девочки очень точно определена – если не для нее самой, то для поэта. Это «Четвертая палата» А. Тарковского [21]: Девочке в сером халате, Аньке из детского дома, В женской четвертой палате Каждая малость знакома — Кружка и запах лекарства, Няньки дежурной указки И тридевятое царство — Пятна и трещины в краске. Будто синица из клетки, Глянет из-под одеяла: Не просыпались соседки, Утро еще не настало? Востренький нос, восковые Пальцы, льняная косица. Мимо проходят живые. — Что тебе, Анька? — Не спится. Ангел больничный за шторой Светит одеждой туманной. — Я за больной. — За которой? — Я за детдомовской Анной. Анька прижилась в больнице, о смерти вроде бы не задумывается – просто медленно исчезает. Она детдомовка, и некому передать ей жизни. Только больничный ангел ее стережет, и со смертью девочки все уже решено. Она даже не жертва, она просто исчезает, растворяясь в быте больницы, пока ангел не решит, что ее пора забирать. Смысл смерти Вали не таков, пока это не смерть, а бессмыслица. К Вале пришла мать. Что бы ни говорили о том, какая эта мать глупая, жалкая и бесполезная – это все-таки настоящая хорошая мать (может быть, даже слишком хорошая). Даже О. Лекманов и М. Свердлов описывает ее как представительницу старого мира, точно следуя за Э. Багрицким [12]. Вот она пришла, горюя, и видит, что от врачей толку-то нет. Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать: Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. Ответить не может Валя – ее заливает сон. Мать же делает все, что может. Единственное. чего она не может понять: дочка отделяется, у нее такой возраст и такая социальная ситуация, что она должна уйти очень далеко и стать совсем не такой, как мать и женщины ее рода. Современные психологи могли бы сказать, что сепарация для Вали крайне затруднена, что мать не отпускает ее, и это может стать косвенной причиной смерти пионерки. Если вчитаться в строфу внимательно, мы увидим, что умирает единственная и, по крестьянским понятиям, почти взрослая дочь. Мать взывает к тому, что в хозяйстве теперь упадок – а это, видимо, была Валина ответственность. Мать говорит: «Ты нам нужна, необходима, мы без тебя не сможем – возвращайся!». Мать говорит с ней как с равной, как с женщиной – только деревня эту новую женщину никуда не отпустит. Если Валю не вернуть к жизни как юную женщину, то у матери есть и другое средство, его она считает волшебным – это крестильный крестик. Когда читаешь о нем сейчас, уже не в Советском Союзе, то приходит на ум куколка, завещанная Василисе умирающей матерью – только ситуация обратная, извращенная, и умирает дочь. Мать всеми силами оказывает поддержку и приносит дочери все жизненные смыслы, которые мать может приготовить для своего ребенка. «Бубнящая хореическая скороговорка», как написано в статье О. Лекманова и М. Свердлова, одурманивает Валю – так пишется в докладе [12]. Может быть. Но только ли одурманивает? Вот что происходит – и не зря эта строфа укорочена. На щеке помятой Длинная слеза... А в больничных окнах Движется гроза. Открывает Валя Смутные глаза. То, что сделала Валина мать – обычное предложение ребенку, живому, собственных родительских смыслов. Когда предлагаешь это настоящему живому подростку, часто оказываешься в положении скучного дурака. А подростку эти предложения все-таки нужны, он отталкивается от них, как от опоры. Пусть не принимает Валя эти мамины причитания, но зато мать она слышит и приходит в себя. Поддержка матери, опора, подействовала – не загипнотизировала Валю, не заставила ее послушаться и остаться жить, но дала возможность выбирать между очень разными системами жизненных смыслов. От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны. Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят. В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов. Рухнула плотина - И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой. Трубы. Трубы. Трубы Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор. Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина. Выбор смыслов реализуется в небесах – между крестом и бурей. Да, мать дает опору, она поддерживает и предлагает сопричастность земному и небесному мирам. Небесный, символизируемый крестиком, устарел – это младенчество теперь не значит ничего. На мир земной, с коровой и домом, Валя вообще не обращает внимания – хотя он и вечен. Она не становится ему сопричастной. И тогда на помощь приходят все-все земные пионеры, известные ей – но только видятся они как настоящее небесное воинство [12]. Пионерское воинство, в отличие от матери, оставляет Вале выбор: трубы зовут, пионеры идут на сбор, и Валя должна быть с ними, должна подняться, здоровая или умершая. Это суровая поддержка, уже не опора для дитяти, а предложение выбора: придай новый смысл своей смерти, сделай ее полной смысла, будь сопричастна живым! О ценности смерти, не всегда героической, писали тогда много. Но смерть Вали от детской болезни не только бессмысленна, мучительна и унижает ее – такого, чтобы умирал просто так, случайно, ребенок, в советской стране быть не должно. Вале приходится самой отвечать за то, чего стоит ее смерть. Пока ей помогают пионеры, такие же, как она, но проводящие свой сбор в небесной буре. Подобный выбор принимает и лирический герой стихотворения TBC, но о нем речь пойдет дальше. А внизу, склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить - Валентине больше Не придется жить. Эта строфа о Вале и матери, снова укорочена – значит, и жизненные силы Валентины совсем на исходе, и ее отношения с матерью рвутся прямо сейчас. Мать беспомощна физически помочь, и она начинает по-своему колдовать, окружать больное дитя фантазиями. - Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу - Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. Последняя надежда возлагается на крест, на возврат к старому. Но в маминых причитаниях он значит не так-то много: волшебный предмет, не более. Мать колдует, наговаривает то, что Валентина уже выросла, уже стала невестой. Может быть, крестьянка из последних сил навязывает дочери ненужные, слишком взрослые обязательства. В деревне Валентина скоро стала бы невестой, а среди пионеров она – почти ребенок, которому открылись бы несколько лет, свободных от взрослой жизни. Мать чувствует, но не понимает печального и страшного детского выбора: как и взрослый, ребенок имеет право на смерть. Мать заклинает выбрать только жизнь – сейчас, во время и после эпидемии подростковых самоубийств, так делали очень и очень многие. Заклясть против смерти, даже не свободно избранной – не помогает. Хорошая крестьянская мать за минуты превращается в недостаточно хорошую или вовсе перестает быть для Вали матерью – не понимает, чем живет ее дочь, кто она теперь. Пионеры уводят ее в бурю. Валя выбрала новое, небывалое детство, а поэт для себя выбирает что-то еще. Но кто же уводит пионеров? Какой Крысолов? Валя выбрала вечное детство мертвых, так почему? Работа О. Лекманова и М. Свердлова [12] в большей степени посвящена как раз роли поэта-мистагога, уводящего Валю в смерть. Делать обширных ссылок и сравнений не стоит, потому что доклад вполне доступен. Да, мистагог, и именно его слова стали песней, популярной даже у детей 1980-х. Этот фрагмент меняет смыслы, и его придется расчленить. Вот начало. Пусть звучат постылые, Скудные слова - Не погибла молодость, Молодость жива! Только теперь слова матери отвергаются совершенно. Да, для ребенка, которому нужно иное, отличное от старого, детство, новое, с чудесами и приключениями, слова матери и означают трясину, смерть уже при жизни – ты превратишься в копию матери, вот и все. Для того, чтобы молодость осталась, нужно умереть, умереть по-настоящему. Взрослого/старого, безвременного, как чувствует Багрицкий, в мире полным-полно. Молодость задыхается, и сохраняют ее ценою смерти и такой вот победы над нею («Нас водила молодость»), сплочения («Мы кузнецы, и дух наш молод») или ухода (легенда о Гаммельнском Крысолове, «Гадкие Лебеди» А. и Б. Стругацких [20]). Есть и иные возможности, эскапизма не предполагающие. На мир можно напасть: Так бей же по жилам, Кидайся в края, Бездомная молодость, Ярость моя! Чтоб звездами сыпалась Кровь человечья, Чтоб выстрелом рваться Вселенной навстречу, Чтоб волн запевал Оголтелый народ, Чтоб злобная песня Коверкала рот,- И петь, задыхаясь, На страшном просторе: «Ай, Черное море, Хорошее море..!» [2] Только вот нападение на мир в этом отрывке касается некоего коллективного тела, которое убивают – в конечном счете, своего собственного тела, ибо именно оно и есть тот придаток старого мира, который мы не можем сбросить. Если не нападать, материю можно, уничтожая, превратить во что-то другое: об этом писал А. Платонов в ранних произведениях Этот азарт предполагает неразличение живого и неживого. В то время, когда царствовали символисты и акмеисты, а человеческое тело еще было индивидуальным, только каким-то стандартным у маргинальных поэтов, было заметно, что с ландшафтом у них неплохие отношения, а вот живая плоть причиняет страдания даже в стихе Мир различает тело и материю, а молодость – нет. Даже собственные тела от чужих. И вот почему нужно теперь не мирное шествие детей, а война. Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед. Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас. Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы. Когда потеряется разница между живым и неживым, отпадет проблема материальности тела, и наступит бессмертие. Ребят вроде меня в 80-х привлекала жуть этой строфы – и неуязвимость восставшего убитого. Еще раньше дети, наверное, завидовали этим бойцам и готовились к тому же. И небесные пионеры, не воевав, стали такими. Если предполагать, что это чисто советское, коммунистическое отношение, то мы ошибемся. Такие же вечно воскресающие воины жили во время оно в Валгалле. А в ХХ веке вечные мальчики У. Берроуза [5] сражались, воскресали и, отдыхая после боев, овладевали друг другом – и снова погибали и воскресали. Боль и смерть – то, чем трансформируется молодость. Иных средств мир материи, ненавистный и затягивающий, юности не предлагает. Возникай содружество Ворона с бойцом - Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом. Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла. Чтобы в этом крохотном Теле - навсегда Пела наша молодость, Как весной вода. Новая психика и телесность предполагает настоящую смерть – ты убиваешь, убивают и тебя. Она предлагает жертву, не только Революции, но и испытание смертью. Тогда смерть меняет свой смысл и становится сплачивающей, поддерживающей, трансформирующей – это новая духовная мать. Тело преображается – оно молодо, коллективно, состоит из главного в нем (крови и костей). Это новая мать, переосмысленная смерть. Поскольку мать-человек не была достаточно эмпатична, то появляется настоящая Матерь Кали: она готова Валино тело принять, оживить, поддержать. О Корове, Хорошей Архетипической Матери, вспоминают О. Лекманов и М. Свердлов [12]. И после этого Валя может несколько минут прожить в своем любимом пионерском мире. Время здесь неважно, этот мир и дух этого мира – вечность. Валя, Валентина, Видишь - на юру Базовое знамя Вьется по шнуру. Красное полотнище Вьется над бугром. "Валя, будь готова!" - Восклицает гром. В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют. Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука. "Я всегда готова!" - Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука В пухлые подушки, В мякоть тюфяка. Знамя на юру – единственная примета земли в этой строфе. Гром – уже с небес – принимает девочку в пионеры. Она отвечает, как положено по ритуалу, и крестик, которому. похоже, навязывалось чрезмерная значимость (в том числе и самим Э. Багрицким) попросту исчезает. Символика дождя, как отмечал еще К. Г. Юнг [23] служит тому, чтобы снять неразрешимое противоречие, восстановить единство земли и неба. Если вспомнить о создании алхимического Ребиса, то он с отлетевшей душой тлеет в гробу, и душа возвращается к нему вместе с дождем. В первых строфах стихотворения состояние Вали было дано как совершенно телесное, и даже сон, овевающий ресницы, пытался проникнуть в ее тело как-то извне, но это не удалось. То, что говорит мать: о хозяйстве, о добре, о приданом – тоже только плоть. Возвращение души ее, пусть теперь иной, коллективной, приходит с дождем только перед смертью. Этот эпизод очень близок финалу «Русалочки» Г.-Х. Андерсена [1]. Боль и немота, подаренные ведьмой в придачу к прелестным ножкам, не были искупительными. Боль и плоть не помогли сделать так, чтобы принц полюбил Русалочку. В ночь перед его женитьбой Русалочка – не русалка и не человек – бросается за борт в море, не зарезав принца, как собиралась. Вот что с нею происходит дальше: «Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не чувствовала смерти: она видела ясное солнце и каких-то прозрачных, чудных созданий, сотнями реявших над ней. Она видела сквозь них белые паруса корабля и красные облака в небе; голос их звучал как музыка, но такая возвышенная, что человеческое ухо не расслышало бы её, так же как человеческие глаза не видели их самих. У них не было крыльев, но они носились в воздухе, лёгкие и прозрачные. Русалочка увидала, что и у неё такое же тело, как у них, и что она всё больше и больше отделяется от морской пены (если бы она оставалась русалкой, то смерть должна была превратить ее в морскую пену). — К кому я иду? — спросила она, поднимаясь в воздух, и её голос звучал такою же дивною музыкой, какой не в силах передать никакие земные звуки. — К дочерям воздуха! — ответили ей воздушные создания. — У русалки нет бессмертной души, и обрести её она может, только если её полюбит человек. Её вечное существование зависит от чужой воли. У дочерей воздуха тоже нет бессмертной души, но они могут заслужить её добрыми делами. Мы прилетаем в жаркие страны, где люди гибнут от знойного, зачумлённого воздуха, и навеваем прохладу. Мы распространяем в воздухе благоухание цветов и несём людям исцеление и отраду. Пройдёт триста лет, во время которых мы будем посильно творить добро, и мы получим в награду бессмертную душу и сможем изведать вечное блаженство, доступное людям. Ты, бедная русалочка, всем сердцем стремилась к тому же, что и мы, ты любила и страдала, подымись же вместе с нами в заоблачный мир. Теперь ты сама можешь добрыми делами заслужить себе бессмертную душу и обрести её через триста лет! И русалочка протянула свои прозрачные руки к солнцу и в первый раз почувствовала у себя на глазах слёзы». И существование ребенка зависит от чужой воли – родителей, духа времени, государства. Валентине не предлагают бессмертной души, но ей, как и другим пионерам, теперь будет можно войти в мир мертвых героев, в исток Революции, которая и предназначена была для детей, для будущего. Причастность прошлому героев и будущему новых людей Валя и получает. Если говорить на языке Андерсена, она не превратится в морскую пену, в плоть земли (и Багрицкий пишет так, будто ее трупа вовсе нет), а останется навсегда дочерью воздуха. А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло. Кажется, палата опустела, и Валя ушла вместе с пионерами. Напряжение спало, и «синька грозовая» стала «синим теплом». Может быть, Валя там… И, припав к постели. Изнывает мать. Эта строфа подтверждает – да, Вали здесь нет, нет трупа – есть постель. Чистая и осмысленная смерть. Строфы об отношениях Вали и матери (а не материнские плачи-монологи) всегда были сильно укорочены. Эта строфа – просто двустишие; отношения прерваны смертью, но не завершены, и мать с ее причитаниями навсегда остается вне времени, даже не в прошлом. За оградой пеночкам Нынче благодать. Напряжение умирания ушло, и теперь мы видим, что любые люди – врачи, Валя, мать, пионеры и погибшие бойцы – все они исчезли вместе с Валей, а настоящий вечный мир остался таким, как был, омыт теперь и просветлен. Вот и все! Но песня Не согласна ждать. Возникает песня В болтовне ребят. Подымает песню На голос отряд. И выходит песня С топотом шагов В мир, открытый настежь Бешенству ветров. Упомянутые здесь ветры нам еще понадобятся. Они станут иными – но много, много позже. Песня – не о Вале, но для нее в том числе – тоже уходит. Миры разделяются: мир людей – это песня, будущее, движение. Весенний мир, где свистит пеночка, прекрасен и наполнен покоем, но теперь пуст. Песня, не согласная ждать, и «двухоборотный свист» птицы – это дети воздуха и дождевых потоков, не земли. Основной цвет не меняется – это синий до черноты, голубой: цвет воды и воздуха, туч, неспокойного неба. Только пеночка – зеленая, цвета новой листвы. Земля, твердь, исчезает из стихотворения, но остается, как прежде, силой недоброй и мучительной. Эдуард Багрицкий сам был болен – астмой – и воздуха ему, наверное, не хватало часто, а земля давила. Может быть, он для себя хотел переписать бесполезную смерть от болезни, сделать ее ценной и символически наполненной. Тогда, в стихотворении о стихии воздуха, это ему удалось. Но есть и другое, гораздо более касающееся смертоносной земли. «TBC» TBC – это медицинская аббревиатура, она означает туберкулез. В этом стихотворении переосмысление самой болезни (изменить банальную астму на туберкулез, куда более обогащенный революционными и литературными смыслами), земли и мира началось уже с названия стиха. Название-аббревиатура – это для причастных, для тех, кто понимает: для больных, которые по-врачебному свою болезнь называют и как-то ее подчиняют себе. Итак, приступаем к стиху. Пыль по ноздрям - лошади ржут. Акации сыплются на дрова. Треплется по ветру рыжий джут. Солнце стоит посреди двора. Рычаньем и чадом воздух прорыв, Приходит обеденный перерыв. В этой строфе больше нет небес – только пыль, жар, рыжина. Сначала возникает видение прошлого, обобщенный эпизод Гражданской войны. Воспоминание призывает лирического героя – но вместо ответа на призыв развивается приступ болезни, как если бы он своим телом хотел закрыть разрыв во времени, между ценнейшим прошлым и обывательским настоящим. Акации – жалкие городские легкие двора, хоть как-то связывающие землю и небо – срубают, чтобы произвести еще больше жара. Ржание лошадей может быть и призывом-воспоминанием Гражданской войны, и отчужденным восприятием собственного хриплого дыхания. Как в древнейшем мифе Индокитая [4], Солнце оказывается прямо на земле. Весь мир оказывается двором, и времени в нем нет. Даже ветер не может помочь – он треплет «рыжий джут»; джут этот даже фонетически воспринимается как сухой и колючий. «Дрова» - «двора» произносятся как остаток скороговорки; у читателя, как и у лирического героя, может начать заплетаться язык. Время в этом мире-дворе появляется как обеденный перерыв, некий фрагмент; его атрибуты – даже не еда, а отравляюще-громкое прибытие каких-то больших вонючих машин. Домой до вечера. Тишина. Солнце кипит в каждом кремне. Но глухо, от сердца, из глубины, Предчувствие кашля идет ко мне. До Революции М. Зенкевич и особенно В. Нарбут писали о плоти как о боли, смерти, крови, фрагментированности ее. Но при этом ландшафты описывались спокойно, красиво и даже гармонично. У Э. Багрицкого страдание начинается с внешнего мира – так больной вначале проецирует свой дискомфорт на мир, и мир ему по меньшей мере неудобен. Строфа о собственном состоянии коротка – хочется избежать и мучительного мира, и не воспринимать собственного состояния как можно дольше. Предчувствие кашля не позволит побыть в покое и сделает так, что страдание всего тела (врачи называют его «общий дискомфорт»), самое мучительное состояние, когда болезнь или приступ еще не определились, опять будут спроецированы вовне. И сызнова мир колюч и наг: Камни - углы, и дома - углы; Трава до оскомины зелена; Дороги до скрежета белы. Надсаживаясь и спеша донельзя, Лезут под солнце ростки и Цельсий. Углы мучают зрение, но это не просто видение: мир колюч и наг, и это значит еще и боль, и беспомощность. Появляется и внутреннее ощущение – оскомина, это предшественник тошноты, только во рту. И слуховое – скрежет. Итак, мир воспринимается сразу и на прикосновения, и зрительно, и на вкус – все это становится единым ощущением. Ничего о небе и ветре здесь нет, но земля меняет свой окрас. В предыдущей строфе она была неконтрастной, рыжей или неопределенного цвета пыли. А теперь становится нестерпимым контраст зеленого и белого. Это цвета травы и дорог; в других стихах Э. Багрицкого и трава, и уж тем более дороги осмысленны и дарят отдых или трудное наслаждение ходьбы и езды. Но теперь, стало быть, и они помочь не могут, только мучают. Как и в первой строфе, в строфе второй последние две строки служат антитезисом первым четырем. Стало быть, нет в мире утоления и облегчения в мире, даже если он расширится за пределы двора. Лирический продолжает проецировать и находится пока не в мире и не в собственном теле. Его болезнь – растение. Солнце заставляет расти и столбик ртути, температуру; ростки поэтому кажутся неприятными и даже вредоносными. (Значит: в гортани просохла слизь, Воздух, прожарясь, стекает вниз, А снизу, цепляясь по веткам лоз, Плесенью лезет туберкулез.) Растительная метафора была найдена, и теперь, в этой вставной строфе в скобках, стало возможно не то чтобы схождение в тело, но восприятие болезни, одновременно и натуралистическое, и символическое. То, что касается собственного тела, реалистично: слизь сохнет, воздух перегревается. Все, что касается головы и шеи, понятно. А вот ниже – таинственно, ведь люди обычно считают себя целыми изнутри и часто побаиваются собственных внутренностей. И в этой строфе не конкретно из легких, а откуда-то из жутковатого места «снизу», лезет туберкулез. Легкие, им пораженные – это лозы. Сам туберкулез – плесень. Растительная метафора прояснила картину болезни – но не может помочь (хотя лечение лоз от плесени можно было бы использовать в терапевтической визуализации). Беда в том, что находящееся ниже гортани воспринимается как чуждое: у лирического героя имеет место телесная диссоциация, от восприятия тела отделены легкие – они чужие, как и болезнь. С помощью образа лоз они пытаются вернуться, но больной не принимает их, потому что они – проводники для плесени туберкулеза, сами – болезнь. Земля надрывается от жары. Термометр взорван. И на меня, Грохоча, осыпаются миры Каплями ртутного огня, Обжигают темя, текут ко рту. И вся дорога бежит, как ртуть. А вечером в клуб (доклад и кино, Собрание рабкоровского кружка). Дома же сонно и полутемно: О, скромная заповедь молока! То, что описано в этой строфе – экстатическая смерть. Взорвался термометр. В предыдущей строфе чрезвычайно красивый и ресурсный образ виноградных лоз оказался запакощен. Проекции своего состояния на мир, ярость на мир за то, что он с тобой сделал, никуда не делись. Наверное, хочется взорвать этот мир, как лопнувший градусник, и освободиться наконец. Все переживания этого отрывка касаются только головы и рта; это настораживает, даже если лирический герой стихотворения держал градусник во рту. Кажется, что некая дорога стекает ему в рот. Он вроде бы избавился от тела, или же почему-то голове разрешено переносить и осмыслять страдания, а остальному телу – нет. Кстати, и в «Смерти пионерки» все описания болезни и страдания относятся вначале только к голове. Такое отделение головы от тела ради того, чтобы как-то пережить смерть, очень похоже на гибель профессора Доуэля от приступа астмы и его посмертные переживания [3]. «- Асфиксия (удушье), короткая агония - и смерть, которая для меня была только потерей сознания... А потом я пережил довольно странные переходные состояния. Сознание очень медленно начало возвращаться ко мне. Мне кажется, мое сознание было пробуждено острым чувством боли в области шеи. Боль постепенно затихала. В то время я не понял, что это значит. Когда мы с Керном делали опыты оживления собачьих голов, отсеченных от тела, мы обратили внимание на то, что собаки испытывают чрезвычайно острую боль после пробуждения. Голова собаки билась на блюде с такой силой, что иногда из кровеносных сосудов выпадали трубки, по которым подавалась питательная жидкость. Тогда я предложил анестезировать место среза. Чтобы оно не подсыхало и не подвергалось воздействию бактерий, шея собаки погружалась в особый раствор Ринген-Локк-Доуэль. Этот раствор содержит и питательные, и антисептические, и анестезирующие вещества. В такую жидкость и был погружен срез моей шеи. Без этой предохранительной меры я мог бы умереть вторично очень быстро после пробуждения, как умирали головы собак в наших первых опытах. Но, повторяю, в тот момент обо всем этом я не думал. Все было смутно, как будто кто-нибудь разбудил меня после сильного опьянения, когда действие алкоголя еще не прошло. Но в моем мозгу все же затеплилась радостная мысль, что если сознание, хоть и смутное, вернулось ко мне, то, значит, я не умер. Еще не открывая глаз, я раздумывал над странностью последнего припадка. Обыкновенно припадки астмы обрывались у меня внезапно. Иногда интенсивность одышки ослабевала постепенно. Но я еще никогда не терял сознания после припадка. Это было что-то новое. Новым было также ощущение сильной боли в области шеи. И еще одна странность: мне казалось, что я совсем не дышал, а вместе с тем и не испытывал удушья. Я попробовал вздохнуть, но не мог. Больше того, я потерял ощущение своей груди. Я не мог расширить грудную клетку, хотя усиленно, как мне казалось, напрягал свои грудные мышцы. "Что-то странное, - думал я, - или я сплю, или грежу..." С трудом мне удалось открыть глаза. Темнота. В ушах смутный шум. Я опять закрыл глаза... Вы знаете, что когда человек умирает, то органы его чувств угасают не одновременно. Сначала человек теряет чувство вкуса, потом гаснет его зрение, потом слух. По-видимому, в обратном порядке шло и их восстановление. Через некоторое время я снова поднял свои веки и увидел мутный свет. Как будто я опустился в воду на очень большую глубину. Потом зеленоватая мгла начала расходиться, и я смутно различил перед собою лицо Керна и в то же время услыхал уже довольно отчетливо его голос: "Пришли в себя? Очень рад вас видеть вновь живым". Усилием воли я заставил мое сознание проясниться скорее. Я посмотрел вниз и увидел прямо под подбородком стол, - в то время этого столика еще не было, а был простой стол, вроде кухонного, наскоро приспособленный Керном для опыта. Хотел оглянуться назад, но не мог повернуть голову. Рядом с этим столом, повыше его, помещался второй стол - прозекторский. На этом столе лежал чей-то обезглавленный труп. Я посмотрел на него, и труп показался мне странно знакомым, несмотря на то, что он не имел головы и его грудная клетка была вскрыта. Тут же рядом в стеклянном ящике билось чье-то человеческое сердце... Я с недоумением посмотрел на Керна. Я еще никак не мог понять, почему моя голова возвышается над столом и почему я не вижу своего тела. Хотел протянуть руку, но не ощутил ее. "В чем дело?.." - хотел я спросить у Керна и только беззвучно шевельнул губами. А он смотрел на меня и улыбался. "Не узнаете? - спросил он меня, кивнув по направлению к прозекторскому столу. - Это ваше тело. Теперь вы навсегда избавились от астмы". Он еще мог шутить!.. И я понял все. Сознаюсь, в первую минуту я хотел кричать, сорваться со столика, убить себя и Керна... Нет, совсем не так. Я знал умом, что должен был сердиться, кричать, возмущаться, и в то же время был поражен ледяным спокойствием, которое владело мною. Быть может, я и возмущался, но как-то глядя на себя и на мир со стороны. В моей психике произошли сдвиги. Я только нахмурился и... молчал. Мог ли я волноваться так, как волновался раньше, если теперь мое сердце билось в стеклянном сосуде, а новым сердцем был мотор?» Лирический герой Э. Багрицкого прибегает к довольно грубым психологическим защитам – сначала к проекции, а когда она уже не помогает – к диссоциации тела и отрицанию его. Он сохраняет голову, она важнее. Профессор Доуэль в силу знания медицины, долгой работы хирургом и довольно выраженной шизоидности использует другой механизм защиты – изоляцию: то, что он видит и знает, не искажается – но зато исчезают все возможные чувства. Лирический герой «TBC» сохраняет способность чувствовать – он тревожится, что вечером должно быть собрание; он хочет полутьмы и молока, заметно регрессирует. У него есть выбор – или регрессия, или игнорирование своего состояния ради исполнения своего долга вечером. Под окнами тот же скопческий вид, Тот же кошачий и детский мир, Который удушьем ползет в крови, Который до отвращенья мил, Чадом которого ноздри, рот, Бронхи и легкие - все полно, Которому голосом сковород Напоминать о себе дано. Напоминать: «Подремли, пока Правильно в мире. Усни, сынок». Лирический герой возвращается к прежним проекциям – это дает не только возможность пережить мучительное состояние, но и сохранить мир стабильным, не дать ему взорваться, как это произошло с градусником. Теперь мир не просто докучает ему, соприкасаясь – он воспринимается как активный враг в своей же крови. Этот мир делает больного ребенком Проекцию сменяет более примитивный, более младенческий механизм защиты – интроекция; это началось, когда ртутная дорога текла ко рту больного. Мир душит, мир впихивает себя в больное тело. Мир, наверное, потому и опасен – что «до отвращения» мил. Он назван кошачьим и детским – потому ли, что взрослые обедают, а дети вышли погулять; или потому, что этот низкорослый мир действительно нужен детям, они способны играть с удовольствием в любых развалинах, на любой помойке, как и кошки. А лирический герой сейчас становится – гастльно – больным ребенком. Но он – изгой. Больной ли, здоровый ли, он этот отвратительно-милый мир вне времени отвергает. Но в двух последних строках, в антитезе, мы видим почти согласие на регрессию – и на смерть. Этот мир – мать. Такая же душащая бессмыслицей, внедряющаяся в ребенка мать была и у Валентины. Мир-мать усыпляет и дает ощущение базового доверия, прямо об этом говорит. Это, по видимости, хорошая мать. И совет она дает неплохой. Однако, раз уж мир внедряется в кровь, то и мать эта совершенно неправильна – она наполняет собою, насилует и душит, а не поглошает, как то полагается делать Ужасной Матери. И поэтому хуже и опаснее. Но неправильно в теле, хотя недостаток кислорода усыпляет, и уснуть нельзя, чтобы мир не удушил во сне. Или не исчезли бы совершенно границы между психикой и миром. Переживания больного принимают паранойяльный характер – это типично при любой концентрации психосоматического больного на своем теле [устное сообщение Д. Колосова на семинаре по символдраме в Ижевске, 2002] Тело уже отчуждено, оно навязывает себя, насильственно ощущается как мешанина крови, метафор и мира – той самой питательной среды, из которой должна взойти новая юность в «Смерти пионерки». Но в «TBC» болезнь, внешний мир смешивают твою кровь с собой, и нет никаких сражений. Тягостно коченеет рука, Жилка колотится о висок. Настоящие телесные переживания даются крайне скупо. Они могли бы и поддержать, и еще более усилить неназванный страх смерти. Рука коченеет – что это, как не смерть? Но зато жилка у виска жива. (Значит: упорней бронхи сосут Воздух по капле в каждый сосуд; Значит: на ткани полезла ржа; Значит: озноб, духота, жар.) В этой полустрофе лирический герой все так же отслеживает болезнь – где борьба с нею и где она сама. Он не может ни помочь себе, ни уснуть – ему нужны иные ресурсы. Ресурсный персонаж появляется в этой же строфе. Жилка колотится у виска, Судорожно дрожит у век. Будто постукивает слегка Остроугольный палец в дверь. Надо открыть в конце концов! Пока этот персонаж не предстал перед лирическим героем воочию, он творится из реалистических ощущений тела, из безопасных ощущений, связанных с головой. Сотворение персонажей из телесных ощущений – действие очень-очень детское, и лирическому герою сейчас психологически 3 – 4 года; так что мать-мир ему все-таки помогла, и регрессия оказалась полезной. «Войдите».- И он идет сюда: Остроугольное лицо, Остроугольная борода. (Прямо с простенка не он ли, не он Выплыл из воспаленных знамен? Выпятив бороду, щурясь слегка Едким глазом из-под козырька.) Я говорю ему: «Вы ко мне, Феликс Эдмундович? Я нездоров». Дзержинский болел туберкулезом; он может стать примером, объектом-зеркалом, в котором лирический герой может отразиться, и объектом идентификации. Он может стать опорой, в отличие от мира-матери. Что важнее, с его появлением начинает меняться мир. Рыжий, болезненно-белый и болезненно-зеленый сменяются красным, пусть и «воспаленных знамен». Стены дома становятся проницаемыми. Может быть, это связано еще и с тем, что больной чувствует только голову и доверяет только ей. До прихода Дзержинского его голова была проницаемой, и ее наполняли мир и больное тело. Теперь дом больного похож на голову более или менее здорового человека. Головы своей мы непосредственно не видим, границы ее чувствуем плохо, а переполненность нам мешает. Хорошая голова воспринимается как облако мыслей и переживаний, как-то ограниченное, но проницаемое (иногда только извне внутрь и реже – изнутри наружу). Сейчас так появляется Дзержинский, а больной говорит с ним как с реальным человеком или с истинной галлюцинацией (истинные галлюцинации, в отличие от псевдогаллюцинаций, проецируются вовне). Почему лирический герой говорит о своем нездоровье? Он оправдывается? Или боится ареста? Мы не знаем. И исцеляющая встреча начинается. ...Солнце спускается по стене. Кошкам на ужин в помойный ров Заря разливает компотный сок. Идет знаменитая тишина. И вот над уборной из досок Вылазит неприбранная луна. Внешний мир разлагается. Мучительное солнце съедят такие же мучительные кошки. Заря не приносит в этот мир красного (компотный сок, наверное, рыжий, как в столовке) и превращает дневной мир в помойку. Это не так патетично, как извержение лопнувшего градусника и имеет совершенно иной смысл. Луна вообще появляется из сортира. Этот мир плоти с появлением Дзержинского можно увидеть совершенно обесцененным, поглумиться над ним, заставить его разлагаться, как собственное тело. «Нет, я попросту - потолковать». И опускается на кровать. Дзержинский не собирается предъявлять каких-то требований и будет говорить с больным как друг. Монолог этот един, он довольно длинный, и с ним придется разбираться по частям. Как бы продолжая давнишний спор, Он говорит: «Под окошком двор В колючих кошках, в мертвой траве, Не разберешься, который век». Да, Дзержинской согласен с оценкой мира больным. Но он более вял и спокоен. Ко времени создания стихотворения Ф. Э. Дзержинский уже умер – от туберкулеза ли, от инфаркта… Ему, мертвому физически, но вечно живому в революционном мире, нет дела до дискомфортности мира. Кошки просто колючие – уже не ползут в крови, не пожирают Солнце. Ядовито-зеленая трава мертва. Все это неважно. Но Дзержинский приносит в беседу новую тему – безвременья (или вечности?) этого мира. «А век поджидает на мостовой, Сосредоточен, как часовой». Больному предложено сменить увлеченность пространством – оно всегда одно и то же – на понимание времени. Вот он, век – именно этот. Ждет. Интересно, что восприятие мира, пространства и целенаправленного, создаваемого людьми времени очень заметно сказалось на творчестве В. Нарбута. В 1910-х годах его стихи полнились образами плоти, мертвой, мучающейся, кровавой, расчлененной – он как будто бы из потрохов пытался воссоздать тушу, но она распадалась… После революции плоть и материя в его стихах стали иными – логичными, развивающимися; так он писал даже о малярии. Век в «ТВС» человечен. Это Антропос, движитель мира. «Иди - и не бойся с ним рядом встать. Твое одиночество веку под стать. Оглянешься - а вокруг враги; Руки протянешь - и нет друзей; Но если он скажет: «Солги»,- солги. Но если он скажет: «Убей»,- убей». Но пока нет никакого творчества, нет и движения времени. Предлагается паранойя и полное послушание. Непонятно, что делать со старым миром, с этой помойкой. Что делать с плотью, ясно – убей. Лирический герой регрессировал до состояния младшего дошкольника, его соблазняла «упихивающая» мать-мир (может быть, это она-Луна вылезла из сортира, она-Заря испакостила небо), то теперь очень авторитетное и романтическое лицо – этакий Дон Кихот Революции – предложило ему отца, которому можно уподобиться. А что же это за отцовский мир? «Я тоже почувствовал тяжкий груз Опущенной на плечо руки. Подстриженный по-солдатски ус Касался тоже моей щеки». Это сыновство тяжело и нежно. Имеется ли тут в виду ус Сталина, или же просто солдатского вида Века, неважно. Предполагается, что это мир «И стол мой раскидывался, как страна, В крови, в чернилах квадрат сукна, Ржавчина перьев, бумаги клок - Всё друга и недруга стерегло». Здесь появляются по-настоящему красные и черные тона, а ржавчина уже не мучает. Но что предлагает мертвый Дзержинский? Отнюдь не выход в мир, не прямой контакт с ним. Стол, хороший символ бюрократического сознания, становится не символом и подобием, а самим миром. Это напряженное, но менее опасное состояние – чем если ты страдаешь, теснимый миром извне, или когда мир просачивается своим ядом в тебя. Пятна крови, чернил и ржавчина похожи на мир двора. Они могут причинить страдания, замучить трудом и бдительностью – но все это поддается контролю. Здесь можно спрятаться от мира и от пораженной болезнью плоти. «Враги приходили - на тот же стул Садились и рушились в пустоту. Их нежные кости сосала грязь. Над ними захлопывались рвы. И подпись на приговоре вилась Струей из простреленной головы». В мире двора вообще не было людей. С появлением Дзержинского они возникают – как повелители или враги. Мир земли не перестал существовать – но и его используют как помойку для врагов. Враги, в отличие от мертвецов «Смерти пионерки», не воскресают, а «рушатся в пустоту». Такая Мать-Земля-Помойка куда корректнее в качестве образа Ужасной Матери, чем мать-мир, проникающий в тело. И эту Ужасную Мать можно даже не контролировать, а просто использовать. Месть миру тонко и незаметно подменяется местью врагам, достаточно абстрактным людям. Простреленная голова и кровь возникает только раз, но превращается в подпись. Мир под контролем. Все в порядке. Работай, сынок. «О мать революция! Не легка Трехгранная откровенность штыка;» Возникает третья мать – революция. С ее атрибутами и функциями не все пока понятно. Революционеры ее сами сделали – о том, как переделать таким образом живую маму, говорится в известной повести М. Горького «Мать» [8]. Пожаловаться этой матери можно как раз на то, чего требует отец – несгибаемость под тяжестью века. «Он вздыбился из гущины кровей, Матерый желудочный быт земли. Трави его трактором. Песней бей. Лопатой взнуздай, киркой проколи! Он вздыбился над головой твоей - Прими на рогатину и повали. Да будет почетной участь твоя; Умри, побеждая, как умер я». Собеседники договорились, монолог окончен. Самое главное, что предложено – отомстить миру можно и нужно. Убить или переделать, не так уж важно. На психоаналитическом языке это предложение звучит так: преврати проекцию в отреагирование, действуй. Плоть твоя значения не имеет, но смерть может обрести иной смысл – почетный и коллективный, а не одинокий и несколько постыдный смысл болезни. Что ж, добивался ли Эдуард Багрицкий такой смерти или нет, мечтал ли о ней, мы не знаем. Но нам известно: умер он в 1938 году, как редкое исключение, от астмы. Так что именно бессмысленная и негероическая смерть избавила его, быть может, от ареста и казни. Смолкает. Жилка о висок Глуше и осторожней бьет. (Значит: из пор, как студеный сок, Медленный проступает пот.) Разрешение на насилие и месть миру – вместо страха и страдания – получено. Исчез Дзержинский, и снова стала жилка на виске, пульс ее приходит в норму, приступ проходит. Вместо жара приходит прохлада, и производит ее то же самое тело. И ветер в лицо, как вода из ведра. Как вестник победы, как снег, как стынь. Луна лейкоцитом над кругом двора, Звезды круглы, и круглы кусты. Скатываются девять часов В огромную бочку возле окна. Луна-лейкоцит – важный образ: визуализация этих клеток-защитников может сделать их более активными [17]. Сейчас лейкоцит видится в своей реальной форме, понятен и в какой-то степени подвластен больному. Чуть раньше функции лейкоцитов – хелперов и киллеров принадлежали Дзержинскому как следователю и палачу – и были им переданы больному как разрешение переделывать жестоко и по-своему уже саму землю. Важно в этом исцелении и то, что появились ветер и, как сравнение для него, вода. Словно бы водой больного окатили. Вместо углов появляются куда более комфортные круглые формы, даже двор превратился в круг. Появляется нормальное время. Я выхожу. За спиной засов Защелкивается. И тишина. Земля, наплывающая из мглы, Легла, как неструганая доска, Готовая к легкой пляске пилы, К тяжелой походке молотка. И я ухожу (а вокруг темно) В клуб, где нынче доклад и кино, Собранье рабкоровского кружка. Лирический герой идет делать свое дело и из жизни не выпадает. В этом финальном отрывке наиболее интересен образ земли как неструганой доски. Такой вид ее предполагает не грубое расчленение и уничтожение, а аккуратное использование как материал для чего-то. Жесточайшая деструктивность была нужна только для того, чтобы прекратить приступ лихорадки и во время него переосмыслить свое положение в советской истории. Но изменился ли лирический герой, стал ли он мужественнее и духовно богаче – этого мы не узнаем. … Я читала «ТВС», и держалась в моем уме очень стойкая ассоциация с двумя отрывками из Ильяса Низами [16]: старик и старуха осмелились обвинять султана. Переведены эти отрывки были еще до войны – видимо, только так можно было выразить то, что реально, а не в мифе о переустройстве мира, происходило в стране. Сначала меня зацепил очень распространенный в те времена и выразительный размер. Потом – содержание обвинений. Вот что говорит старуха: Справедливости если в тебе не найду, — В день Судный свой счет предъявлю я Суду. Правосудья венца — я не вижу в тебе, Угнетенью конца — я не вижу в тебе. Царь должен народу поддержкою стать, А ты угнетаешь народ, как тать. Не стыдно ль кусок отнимать у сирот, Кто делает так, благороден ли тот? Великий вор мелкой поклажи старух, Стыдись трудовой этой пряжи старух. Ты — раб, хоть и в царское платье одет, — Какой же ты царь, раз приносишь вред? (Перевод М. Шагинян) Эти обвинения совершенно отличаются от мстительности по отношению к миру и героя «ТВС», и Дзержинского. Старуха обращается к реальному султану, персонификации власти как к человеку. Говорит ему, что не доверяет, что он безнадежен как првитель. И говорит – я буду для тебя контейнером, я запомню все, что ты делаешь вредного, походя, не замечая этого. Да и страдания тут совершенно иные – от голода, труда, произвола и разбоя. Мир сам по себе прекрасен; если читать Низами внимательно, его отношение и описание прекрасного и по природе своей гармоничного справедливого мира, что весьма типично для неоплатоников – основная прелесть его произведений. А вот и обвинения старика: Перед старым и малым не зная стыда, Ты грабишь деревни, сосешь города. Я тот, кто пороки твои подсчитал, В дурном и благом тебе зеркалом стал. Ты в нем отразился таким, каков есть, Разбить это зеркало — малая честь!.. (Перевод М. Шагинян) Старик прямо говорит: я – твое точное зеркало. Это обращение к человеку, к безнадежному нарциссу, своего рода психологическая помощь султану, жесткая и твердая конфронтация. В мире «ТВС» нет того, кто может быть персонально виновен. Это мир плоти, материи, и материей становятся «враги», отправленные в пустоту и поглощенные канавами. Мир этот ни в контакте, ни в зеркале не нуждается – его видят так или эдак в зависимости от физического состояния. Способ обращения с таким миром – холодная инструментальная агрессия. Станет ли он после этого переносим и гармоничен – непонятно. Может быть, на время и станет, и придется с ним бороться всегда. Примерно так больной человек, страдая, относится у своему телу. Этот психо-материальный мир Н. Лосский назвал царством вражды – потому что тела плотны, имеют границы и постоянно мешают друг другу; потому что в таком мире необходима смерть как следствие свободы, что не заставляет придерживаться непременно добра. Такой мир для Н. Лосского вполне обычен. и он не нуждается ни в опоэтизировании, ни в преображении и не имеет абсолютной значимости. Преображается человек, потому что Царство Божие с совершенно иными законами реально существует. и человек достигает его, преображаясь. Как это происходит? По Н. Лосскому, человек, медитирующий в горах, если достигнет преображения, то способен будет недвижно стоять во время обвала, и глыбы прокатятся сквозь него, не задев и не повредив [13]. С религиозной точки зрения – христианина ли, буддиста ли – это звучит совершенно обычно. А человека, преданного материи, такое может глубоко разочаровать. Мир «ТВС» - явное царство вражды, пока лирическому герою плохо. Ему помогла визуализация, и мир его пластичен, его мучительность зависит от состояния человека. Но где же и каков же надежный и бесконфликтный мир, доступный для атеиста? «ОТ ЧЕРНОГО ХЛЕБА И ВЕРНОЙ ЖЕНЫ…» От черного хлеба и верной жены Мы бледною немочью заражены... Обычно о жене и хлебе говорят совершенно иначе – это некая база, но она же и суета, труд, постоянное приложение сил для того, чтобы эта база была и сегодня, и завтра, и дальше… Но «бледная немочь» - иная: это скука, это другое название туберкулеза, это смерть, постоянно присутствующая и уничтожающая тебя постепенно и незаметно, как эрозия. Об этом есть прекрасная песня группы «Наутилус Помпилиус» «Умершие во сне» [15]. Песня эта вынесена в эпиграф. Копытом и камнем испытаны годы, Бессмертной полынью пропитаны воды,- И горечь полыни на наших губах... В первой строфе – царство мертвых, настоящее, связанное прежде всего с людьми. В этой строфе – царство жизни, прошлое: оно прошло и теперь, неизменное, будет всегда. Здесь нет отдельных людей, только всадники-стихия, подобная силам природы. Эти кентавры трамированы Гражданской войною, и сам переход от переживания бледной немочи к воспоминаниям – это флэш-бек, один из симптомов травмы, когда воспоминание возникает так, будто событие происходит прямо сейчас во всех своих чувственных подробностях – во вкусе полыни…. Но это не простая травма. Это не события отдельного боя, а обобщенный опыт очень важного и очень опасного прошлого. П. Левин в своей работе о травме пишет, что в травматическом переживании важно найти момент силы – благодаря ему травма перестает быть травмой и становится важным опытом, а человек, перенесший ее когда-то, преображается и выздоравливает [11]. Но «Мы» Э. Багрицкого нашли в травматическом опыте еще тогда, когда он был их настоящим. И не желают отказываться от него, не могут. Поэтому настоящее и прошлое меняются местами: именно настоящее травмирует и заставляет постепенно исчезать. Там скучно, а скука людьми переживается очень плохо – того самого момента силы в ней не найдешь. Нам нож - не по кисти, Перо - не по нраву, Кирка - не по чести И слава - не в славу: Мы - ржавые листья На ржавых дубах... Ни работа, ни слава – а ведь это и есть то самое участие в преображении мира, что Дзержинской предлагал лирическому герою «ТВС» - не подходят и прежним опытом силы, чести и смысла никак не связываются. «Ржавые листья на ржавых дубах» - уже мертвецы, и прежний жизненный смысл их мертв или пребывает в осенней спячке. Это не Я, это Мы – это множество, и очень мощное, но мертвое и ненужное. Множество, но не единство из множества, если воспользоваться выражением Стивена Кинга. Возможно, что распад былого единства из множества – и есть настоящая причина «бледной немочи», которую запускает обыкновенная домашняя жизнь. Мы - ржавые листья На ржавых дубах... Чуть ветер, Чуть север - И мы облетаем. Но и в «бледной немочи», в этой бестелесности и обездушенности, есть очень важный ресурс – способность оторваться и улететь прочь. Но куда – прочь? Прежнего времени больше нет. Чей путь мы собою теперь устилаем? Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут? Потопчут ли нас трубачи молодые? Взойдут ли над нами созвездья чужие? Мы - ржавых дубов облетевший уют... Бездомною стужей уют раздуваем... Если вчитаться внимательно, то окажется – листья одновременно летят и лежат. Их смерть – исчезновение в ночи и в то же время – некая уютная подстилка. Проблема – не в травме: в разрыве связности времени. Ностальгия имеет здесь основное значение – Гражданская война со своими смыслами была, и эти смыслы не желают изменяться. А разрыв во времени, видимо, не может быть восстановлен – Мы не знают, кто и что сменит их, когда они просто уютно лежат и ничего уже сделать не могут. Они одновременно свободны и бессильны. В лечении травмы, в восстановлении нуждаются не только эти Мы, но, главным образом, само время, сама советская история. Исцеления этого не произошло, она до сих пор состоит из разрывов. Когда я училась в начальной школе, ученикам были ближе Революция и Великая Отечественная, а не 60-е годы и не ближайшие к ним 70-80-е. Первый разрыв создан Революцией и Гражданской войной – может быть. общественная паранойя 30-х была попыткой как-то его залечить, завершить и сделать прошлое несуществующим. Великая Отечественная Война послужила стержнем для советской истории. Перестройка и 90-е создали еще один разрыв исторического времени, и его пытаются «залечить» так же, как и в 30-х: приблизить то, что кажется надежным (Великую Отечественную Войну и «Православие, Самодержавие, Народность»), идентифицироваться с ним, а все остальное особо не помнить, не воплощать в слова, как опыт в основном травматический. Так что переживания Мы Багрицкого напрямую касаются многих из нас самих. И наших семейных историй в последних трех-четырех поколениях. Мы в ночь улетаем! Мы в ночь улетаем! Разрыв во времени не закрыт, и остается надежда улететь в другой мир, хотя бы в ночь. Эти ночные листья и ночные всадники улетают и возвращаются, память о прошлом и ностальгия возникают снова и снова. Об этом есть множество стихов, написанных в 20 – 30-е – «Рабфаковке» М. Светлова, например [18]. Или мало известное сейчас стихотворение В. Луговского [14]: По безлюдным улицам, в час полночной мглы Пролетают всадники, как черные орлы. Листья осыпаются, норд течет рекой,- Ты еще не видела полночи такой. Дымные составы волокут мазут. Дом. Ты моешь волосы в голубом тазу. Пар и шелест пены снуют над головой, Сбоку ухмыляется череп восковой. От хребта оторван он, выварен в котле, Здесь ему просторно на девичьем столе. Дырка у надбровья,- тут входила смерть, Тут хлестала кровью смерти круговерть… Всадники – не беспомощные листья. С их появлением ночью перемешиваются времена: пятнадцать лет назад был убит тот, чей череп изучает нынешняя девушка. Связь времен восстанавливается почти насильственно. Но стихотворение «Девушка моет волосы» – тема отдельного исследования, и здесь будет уместен только этот его отрывок. Героической смерти постепенно приходит конец. Вместе с нею изживает себя и идея бессмертия – хотя бы вечно важных подвигов и славы. Смерть становится обыденностью, очень похожей на жизнь. Ее можно освоить и больше не бояться. Такой опыт переживания смерти тела обобщил в одном из своих стихотворений И. Сельвинский [19]. Бояться смерти, что бояться сна: Она, бедняжка, вовсе не страшна. Боится смерти только наше тело, Но это уж совсем другое дело. Предсмертные страданья из лихих… Но сколько раз мы испытали их В теченье жизни! Сколько умирали, Не умерев. Так, значит, не пора ли Возвыситься над смертью? Ведь она На сотни возрождений нам дана, Воскреснем мы не у Господня трона, А под ваяньем бога Электрона. Упрямый скульптор, он наверняка Одних и тех же лепит все века. Значимость смерти и индивидуальности здесь отвергаются совершенно. Умрет не Я, умираем Мы, и Нас же когда-то и где-то налепит бог Электрон. И протестует против этого А. Тарковский [22]: Смерть никто, канцеляристка, дура, Выжига, обшарканный подол, У нее чертог - регистратура, Канцелярский стул - ее престол. И постепенно уходит потребность преобразить свою собственную смерть, придать ей хоть какую-то трансцендентность. Но остается некий разрыв между обыденным и мифическим временем героев, куда можно ускользнуть. Эта тема особенно характерна для В. Крапивина, для его книг о травмированных мальчиках. Здесь я для сравнения со стихами Э. Багрицкого приведу только одно стихотворение-песню из трилогии «Голубятня на Желтой поляне» [11] В. КРАПИВИН Звёздной ночью осенней Улечу из гнезда. На будёновке серой — Голубая звезда. Голубые петлицы — В них клинки скрещены. Рвётся синяя птица В небо гневной войны. Что возвращает нас в уже мифическое прошлое? Размер стиха, очень распространенный в ранней советской поэзии. Реальная вещь – буденовка кавалериста. Головной убор может означать не только и иногда не столько Персону, сколько Самость. С переменой головного убора наступает трансформация героя. Но что здесь одновременно и похоже, и отличается от поэтического видения Э. Багрицкого? Скрещенные клинки присутствуют только как эмблема на буденовке – значит, кто-то преображается только в фантазии. Кроме того, лирического героя Э. Багрицкого звали из обыденного мира ржущие лошади – а тут синяя птица рвется в небо. Синяя птица – персонаж совершенно мифический, и имеет она отношение не к реальному запасу жизненной силы, который некуда применить (как боевого коня в современном поэту дворе), а к воображению. Сама война – это миф, очень похожий на предсмертное видение Вали-Валентины: война происходит в небе. Стих В. Крапивина очень облегчен, комфортен для чтения, плотских подробностей в нем очень и очень мало. Читателя приглашают не к ностальгии, не к переживанию травмы самого времени, а к уходу в некий мир мечты. Верный конь меня знает — Не уронит с седла. Жаль, что шашка стальная Мне пока тяжела. Но нагану я верю — Не изменит в огне. ...Барабан в револьвере. Барабан на коне. Герой – мальчик. Холодного оружия у него нет, шашка ему тяжела – и поэтому близкого контакта со смертью, болью, расчленением и смертной плотью не будет. Наган – оружие дистантное. Сил оно придаст, уверенности в себе – тоже. Наган означает принадлежность Революции или вообще к некоей силе, сражающейся против Зла за Справедливость. Конь служит прежде всего опорой и обеспечивает безопасность. В классическом юнгианском понимании конь – воплощение животной тени героя, его энергии, агрессивной и сексуальной, но тут мальчик сидит на коне как младенец на ручках у мамы или бабушки. И тут же оружие превращается в барабан. Барабанный бой призывает, воодушевляет и ведет. Но лирический герой стихотворения не трогает его, и барабан пока молчит. Наши парни хохочут — Блеск по белым зубам: "Ты зачем приторочил У седла барабан? Это дело пехоты — Топать с маршем везде. Нам совсем неохота Оставлять лошадей..." Эта строфа интересна тем, что обозначает противостояние: вот настоящая война, где мы сражаемся на конях; а во у тебя война какая-то не такая. Вероятно, воображаемая. Так что В. Крапивин прекрасно осознавал, что ведет не к реальности исторической травмы, а к некоему мифу, возможно, исцеляющему. Усмехаются парни, И слова их верны: Гулкий топот конармии — Пульс гражданской войны. Только мне после боя, У ночного костра, Снится небо иное И другая пора: В этой строфе увиденное противоречие подтверждается еще раз. Дремлет летнее поле, Тонко птица звенит. Позабыты все боли. Чист и ясен зенит. В этом ясном затишье Ласков солнечный свет. ...И выходят мальчишки, Вдаль идут по траве. Лирический герой переживает чистейший ресурсный образ: согласно принятому в символдраме способу интерпретации образов, это Луг – с визуализации Луга начинается почти любая серьезная работа. Луг символизирует ранний материнский опыт. В этой строфе, в отличие от «Смерти пионерки» и «ТВС», материнские содержания совершенно позитивны: рассвет, ясность, пение птицы, тишина. Этим ресурсом не страшно и нужно воспользоваться, пережить его в воображении – и вот мальчишки уходят по траве. Такая мать не просто поддержит, но и отпустит, когда придет пора. Но: прежде всего возникает образ поля. Поле, в отличие от луга, окультурено. Появление поля можно трактовать как чрезмерную конформность того, кто видит образ – он создает нечто заданное, идеализированное, не совсем верно отражающее реальность. Возникает подозрение, что лирический герой В. Крапивина – своего рода Крысолов с барабаном, он обещает совершенно идеальные переживания мира… Над лугами, над лесом — Тишина, тишина. Лишь из песен известно, Что бывала война. От невзгод отгороженно Можно жить не спеша. ...Почему же тревожен Их мальчишечий шаг? И второй раз В. Крапивин вступает в диалог с сами собою: пусть все хорошо, но именно прекрасный покой и настораживает. Какой-то опыт травмы есть, и ему не дано воплотиться в столь идеализированном мире. Что подняло их рано? Чей далёкий призыв? Может, в их барабанах Эхо дальней грозы? Пальцы палочки сжали, Как сжимают наган. Травы бьют по изжаленным Загорелым ногам... Барабан каким-то образом оказался у мальчиков – этих или каких-то других юных барабанщиков, без контекста всей трилогии понять нельзя. Связь времен восстановлена – тем, кто видит будущее из прошлого, но и мальчиками тоже. Что ж, мальчишек призвали, и они идут на зов. Дальше резко меняется длина строф, но размер остается прежним. Тревога становится более явной. Вам никто не расскажет, Что разбило их сон. Эти мальчики — стража На границах времён. Появляется третья сторона – некие Вы, слушатели или читатели. Мальчики соединяют время? Или разделяют его периоды? Так или иначе, именно им предназначено сторожить нормальную связь времен. В книгах В. Крапивина пространство мира настолько фрагментировано, а время рвется так легко, что герой очень легко может растеряться, в какое где и когда он попал. Такая фрагментированность мира может быть связана не только с с травмой, но и с непереносимой скукой реальности – поэтому-то герои Крапивина, как и многие другие персонажи фэнтези, предпочитают не возвращаться в свой мир (это характерно для героев сказки), а остаются в подаренном им новом: там они значимы, их дела имеют важный смысл, они могут бороться со злом и побеждать. Они струнками-нервами Чуют зло тишины: "Нет, ребята, не верим мы В слишком тихие сны. Такое переживание – опасность тишины, мира, нормальное самочувствие только в экстремальных ситуациях – признак травмы, ставшей образом жизни. Дальше строфы снова становятся довольно длинными – это тревогу сменяет размышление, попытка понять этот тихий мир. Что-то стали на свете Дни беспечно-легки. На уснувшей планете Прорастут сорняки. Чья-то совесть задремлет, Чья-то злоба взойдёт, И засохнут деревья, И моря стянет лёд..." Материнский мир надежен, но способен на все – если будет слишком хорошо, то он превратится в мир зла и гибели. Хорошая мать может зачахнуть и умереть: такое часто происходит в сказках, например, сказка «Василиса Премудрая» [6] начинается именно с этого. А мальчики-барабанщики и приглашают в абсолютно хороший материнский мир, и контролируют его, чтобы абсолютно хорошая мать постепенно не превратилась в мать-смерть. По сути, они препятствуют нормальному существованию архетипа Великой Матери, ведь он предельно амбивалентен. Солнце плечи им трогает, Ветер спутал вихры. И быть может, тревога их — Что-то вроде игры. Но скользит тёмным крылышком Тень по сжатым губам. ...Я вот этим мальчишкам Свой отдам барабан... Если для мальчишек боевое прошлое становится миром мечты, то для лирического героя ресурс – именно они, стражи времен. И он поступает своеобразно: отдает барабан, сам не становится ни Ветерком, ни стражем. Эти мальчики не принимают само существование смерти как уничтожения или иссыхания, эрозии. Недаром для них существует особый ритуал инициации [10]: если мальчик сумеет переплыть разграничивающую миры Реку, выучить там некое заклинание, прыгнуть с башни и в падении прочесть его, то он превратится в Ветерка. Он сможет менять форму – превращаться или в мальчика, или в небольшой смерч. Он не погибнет, но навсегда превратится в Ветерка. За это он заплатит отчуждением от мира людей: сможет на короткое время преврашаться в ребенка-подкидыша, жить в семье до возраста своей прежней гибели, а потом тосковать по родителям, друзьям и утраченному миру. Так сепарация воспринимается как смерть. Ветерки очень притягательны – и не исключено, что многие мальчики предпочли бы такую живую смерть обыкновенной человеческой жизни и смерти. Может быть, именно такой мир – вечного детства или юности, бдительности и охраны, огромной ответственности, которая реализуется как игра, и улетают герои-листья Багрицкого, возвращаясь потом всадниками полночи в стихотворении Луговского? Литература: 1. Х. -К. Андерсен, «Русалочка» - http://www.chitaikin.ru/rusalochka12.htm 2. Э. Багрицкий, «Контрабандисты» - http://www.stihi-rus.ru/1/Bagrickiy/17.htm 3. А. Беляев, «Голова профессора Доуэля» - http://lib.ru/RUFANT/BELAEW/doul.txt 4. Ю. Березкин, Е. Дувакин, «Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог» - http://ruthenia.ru/folklore/berezkin/ 5. У. Берроуз, «Дикие мальчики» - https://www.e-reading.club/book.php?book=5859 6. «Василиса и Премудрая» - 7. А. Гайдар, «Сказка про военную тайну, Мальчиша-Кибальчиша и его твердое слово» - http://lib.ru/GOLIKOW/boy-kib.txt_with-big-pictures.html 8. М. Горький, «Мать» - http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0003.shtml 9. В. Крапивин, «Голубятня на желтой поляне» - https://archive.org/details/KarapivinGolubyatnaCd138 10. В. Крапивин, «Звездной ночью осенней…» - http://www.rusf.ru/vk/stihi/tom_3/3_10.htm 11. П. Левин, «Пробуждение тигра – исцеление травмы» - 12. О. Лекманов, М. Свердлов, «Для кого умерла Валентина» - журн. «Новый мир», № 6 – 2017. 13. Н. Лосский, «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция» - 14. В. Луговской, «Девушка моет волосы» - http://kcherepanov.livejournal.com/86400.html 15. «Nautilus Pompilius», «Умершие во сне» - http://naufan.com/text_umershie_vo_sne.html 16. И. Низами, «Пять поэм» - https://www.e-reading.club/book.php?book=1023361 17. К. и С. Саймонтон, «Психотерапия рака» - http://www.klex.ru/8yb 18. М. Светлов, «Рабфаковке» - http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=9628 19. И. Сельвинский «Бояться смерти, что бояться сна…» - 20. А. и Б. Стругацкие, «Гадкие лебеди» - https://www.e-reading.club/book.php?book=55028 21. А. Тарковский, «Четвертая палата» - http://ruthenia.ru/60s/tarkovskij/4_palata.htm 22. А. Тарковский «Смерть никто, кацеляристка, дура..» - 23. К. Г. Юнг, «Психология переноса» - 24. И. Ялом, «Экзистенциальная психотерапия» - https://www.e-reading.club/book.php?book=68150 https://www.proza.ru/2017/11/21/1767
  4. Из "Осеннего деграданса" ПЕСНЬ О ГОМЕОПАТИИ А как славный мой царь - миротворец и лекарь - слёз моих вещество расщеплял на молекулы и шутам раздавал, палачам и любовницам, чтобы чашам их тоже слезами наполниться. Есть такая метОда старинной традиции: чтобы хворям людским в бесконечности длиться, тело чувств убивать, изымая подробно и подобных себе заражая подобным. Чтоб не стать человекам железа железней, всем полезно вкушать от единой болезни.
  5. Сверни с проезжей части в полу- слепой проулок и, войдя в костел, пустой об эту пору, сядь на скамью и, погодя, в ушную раковину Бога, закрытую для шума дня, шепни всего четыре слога: - Прости меня. 1971 Спасибо Диане Давтян!
  6. Благодарю тебя, воздвигнувший копьё над безобразьем сумрачной нирваны, изобретающей красивое житьё наперекор любви обетованной. До многодетной доброй Хайфы ползвонка. Комфортны щедрой Устинки чертоги. А нить поэзии бездомна и тонка. И не понять, куда ведут дороги. Крутясь у беса на бессонном поводке, устану, и приснится: «Аллилуйя!..» Я припадаю к верно-радостной руке и перстень окровавленный целую.
  7. Реформация неизбежна 5 ДНЕЙ НАЗАД ДИАКОН АНДРЕЙ БЕЛОУС Весь христианский мир, не считая РПЦ и РФ, отмечает в этом году пятисотлетие реформации. Протестанты его празднуют, католики пишут про «как мы дошли до жизни такой». Оценки самые разные: от начала эры свободы и экономического процветания до варварского уничтожения христианской культуры целых народов и причины религиозных войн. Раз так, то и нам нужно или повторить ее, или ни в коем случае не допускать. Например, сделать вид, что ее просто не было. Но мне хотелось бы сказать о том, что обычно забывают. Причины реформации Обычно среди них вспоминают о разврате вокруг папского престола, семейке Борджиа и прочих прелестях эпохи Возрождения. Но дело совсем не только в Риме. Дело в том, что это становилось нормой по всей Европе. Это был не первый случай, когда Католическая Церковь переживала подобный кризис, но раньше появлялись движения за возрождение церковной жизни, и перемены происходили изнутри. И в этот раз появилось «Общество Иисуса», но появилось оно через 15 лет. Здесь иные католики говорят «вот видите» и заявляют, что Лютер просто поторопился и реформация — чуть не роковая случайность. Если бы Лойола родился раньше Лютера, тот бы мог просто вступить в иезуиты. Ну, конечно, мог бы. А могло бы и не быть никакого «общества». Обычно, живущим в роскоши епископам не слишком нравится идея очищения церкви. И, если посмотреть с другой стороны, все предыдущие внутренние обновления католичества тоже начинались с внешних вызовов и разделений в ней. Время свв. Франциска Ассизского и Доминика — это эпоха альбигойских войн, когда пограничье Франции и будущей Испании стало государством гностиков, а их проповедники ходили по всей Европе. Реформы папы Иоанна XXII — это время «великой схизмы», когда половина европейских государств считала его самозванцем. Даже оба Ватиканских собора были ответами на кризис, а не его причиной. Сначала люди стали все меньше и меньше ходить на мессу, а уже потом случилась богослужебная реформа, включая и перевод на национальные языки. Через 450 лет после реформации, если что. Если что, эта тема обсуждалась и до реформации, и до Лютера, и раз за разом в этом отказывали. Теперь посмотрим на карту. Католические страны, в основном, говорят на романских языках. Латынь для них — тот же старославянский для нас. Что-то понятно почти без перевода, что-то нужно учить, но учить это им гораздо легче, чем жителям Германии или Скандинавии. В южных городах латынь знают не только юристы и врачи, но и купцы с их сотрудниками, дворяне (а процент дворян в республиках выше, чем в королевствах, и получить дворянство проще). В общем, латынь знает не только элита, но и значительная часть среднего класса и даже простолюдин, регулярно ходящий в церковь, думает, что понимает богослужение. Он, конечно, много что понимает не так и половину додумывает, но для обычного жителя Бранденбурга это просто чужой язык, который он не понимает вообще. Конечно, есть франкоязычные протестанты (они, в основном, сохранились в Швейцарии) и германоязычные католики (Австрия, Бавария и не только), но в целом разделение получилось именно такое. А между ними — другие народы Европы, тянувшиеся то к одному, то к другому. Среди чехов огромное число протестантов, да и началось там все даже раньше, чем в Германии. В Польше победило католичество, а в Литве, которая была с ней в одном союзном государстве, утвердился протестантизм. В общем, что это значило-то? Идеи того же перевода богослужения и Библии обсуждали до реформации и получали в ответ отказ за отказом вместе с приказом «разобраться». Обычный механизм самоочищения перестал работать. Но почему? Есть простое объяснение, что люди прочитают из Писания, что епископ не должен жить в роскоши, что в Библии нет про индульгенции и, вообще, каждый начнет толковать все, как ему вздумается, и единству Церкви придет конец. Наверное, в нем есть определенная доля истины. Но дело не только в этом. Главный конфликт средневековья – спор о власти между церковной властью и королевской. Кто настоящий «наместник Христа» — Папа или Император. Спор начался примерно во времена Златоуста и закончился для католиков на Первом Ватиканском соборе. Победил Папа. Победил, отчасти от того, что исчезли его противники в споре. Император стал фактически королем Австрии, Испанская империя потеряла колонии, и даже Португалия вернула свою независимость, Французское королевство исчезло, и возвращение Бурбонов имело не больше сторонников, чем у нас сейчас реставрация Шуйских (а Василий Шуйский, между прочим, последний русский царь из династии Рюриковичей). Католические короли и сейчас получают священное помазание, но не могут тягаться с папой по влиянию на церковную жизнь даже в своих королевствах. Но тогда было не так. Священное миро и священная кровь казались не меньшим основанием власти в христианском мире, чем тройная корона Папы. А то и большим, потому как «сколько дивизий у Папы Римского»? У Папы была, возможно, самая сильная армия в Италии, но с армией Франции, Германии или Испании она тягаться не могла. Император хотел сам считаться главой церкви, а каждый Карл или Людовик – быть «почетным святым и почетным Римским папой нашего королевства». Ну, если не каждый, то каждый второй. Реформация попала на подготовленную почву, и короли ухватились за эту возможность. Одни прямо становились протестантами, другие угрожали этим и требовали от Рима уступок. А на это накладывался и национализм, только что ставший в Европе мейнстримом. Зачем нам подчиняться Папе, если мы можем иметь свою, национальную церковь. Например, Церковь Англии. Так и вышло, что реформация освободила церкви от далекой и относительной власти Рима, но подчинила ее местным правителям. Как молиться — решал теперь не далекий Римский папа, а король Англии, например. Свободу во внутренней жизни эти церкви получили не в XVI, а в XIX веке, и тоже из-за того, что власть монархов ослабла или вовсе исчезла. «Протестантизм уничтожил культуру»… Это тоже не совсем так. Конечно, погибло немало статуй и изображений, были разрушены некоторые церкви, но делали это чаще не традиционные протестанты, а фанатичные реформаторы. С традиционными же все немного сложнее. Очень многое они потеряли от того, что за «возрождение первохристианского богослужения» взялись люди, не имевшие представления об истории богослужения. Потому как наука такая была на уровне «если ап. Петр использовал опресноки, то он служил по римскому обряду». Соответственно, наоборот — если он использовал квасной хлеб, то по служебнику 1497 года, изданному в Венеции или в Москве. Вроде бы как в таких условиях то, что не нравится реформатору, он объявит поздними вставками, а то, что нравится – оставит. Кальвину не нравилось все, а Елизавете Тюдор почти все нравилось, Лютер был где-то посередине. Вроде как кошмар и ужас, но тут есть два момента. 1. Из-за этого в богослужении англикан и, в меньшей степени, лютеран остались местные особенности, которых в католичестве стало заметно меньше после Тридентского собора. 2. Католики возмутились и стали писать, что все вы правите неправильно, и Никон, собака, все святые книги извратил. Ой! Это не отсюда, но к месту. Если в Европе историю богослужения стали изучать из-за споров католиков и протестантов, то у нас процесс пошел из-за полемики со старообрядчеством. В истории богословских споров католиков и протестантов родились многие принципы и методы, которыми сейчас пользуются все гуманитарные науки. Например, критика источников, анализ текста. Споры о том, мог ли апостол Павел написать Послание к Тимофею и не подделка ли Послание Иакова, дали нам те методы, которыми сейчас определяют, написал ли оду Овидий или подражатель XV века. Реформация вывела богословие из университетских гетто, сделало его жизненным вопросом, чего не было в христианском мире (ни на Востоке, ни на Западе) уже тысячу лет. Можно было сказать, как во времена Григория Богослова: «Я иду в баню, а меня спрашивают о латыни. Спросишь, сколько стоит хлеб, а тебе говорят о пресуществлении». И так было не только в протестантских странах, но и в католических, а гравитационными волнами задевало и далеких православных. Скажем, наш Стоглавый собор не только начался во время продолжавшегося Тридентского, но и вопросы решал примерно те же. Увы, без кафедр теологии в университетах (да и без университетов, если на то пошло) решал он их гораздо хуже. Религиозные войны Европейские королевства всегда воевали друг с другом. Если посмотреть на историю, любая из стран Западной Европы воевала со своими соседями гораздо чаще, чем с Россией. Феодальные войны коалиции герцогов против своего короля тоже не были чем-то необычным, а в Германии так и вовсе было странно, если их не было лет 50. Но реформация дала им религиозную основу, вовлекла в них народные массы. Эти войны стали более жестокими, и если раньше местные крестьяне были ценным ресурсом, который во время войны старались не трогать (грабили, если денег на фураж не было, но не уничтожали), то теперь иноверные крестьяне были еретиками и врагами, которых нужно уничтожить. В общем, это был кошмар, который закончился законами о веротерпимости, когда стало ясно, что «окончательного решения религиозного вопроса» добиться невозможно, потому как силы обоих сторон в масштабе Европы примерно равны. Эти законы были несовершенны, часто в них была дискриминация религиозных меньшинств, но они гарантировали, что вот этими «еретиками» не будет заниматься ни королевское правосудие, ни даже местная инквизиция. Быть гугенотом во Франции XVIII века больше не преступление, равно как быть католиком в Пруссии, хотя уход из «господствующего исповедания» им очень даже может быть. Так что полная веротерпимость и равенство — это уже конец XIX века, но это тоже продолжение той истории. Реформация в современной России Она (реформация) не то, что невозможна, она идет. Просто о ней не принято говорить так. Возьмем, областной центр Н-ск. В нем есть двадцать православных храмов, в которые в среднем в воскресенье приходит по 200 человек. Итого – четыре тысячи. В некоторых из них две литургии и цифру можно поднять до 4 500 человек. Это люди, которые, в целом, принимают порядки в РПЦ. Кто-то из них хочет службу на русском, а кто-то требует запретить все вокруг, но уходить они не собираются и активно протестовать могут до определенного предела. А еще в городе есть десяток протестантских церквей, в которых по нескольку служб за день, с утра до вечера. Если это центральная Россия, число их прихожан будет сравнимо с числом православных, если Сибирь – превосходить. Есть ниша и для тех, кому РПЦ не нравится, но хочется и русского языка, и традиции. Ее занимают католические приходы латинского обряда. Соответственно, человек, которого не устраивает ситуация в РПЦ прямо так же, как Лютера, может уйти куда угодно — от старообрядцев до баптистов, а не биться головой об стену. Остановить его может только убежденность, что вне РПЦ и признанных ей Поместных Церквей (список периодически обновляется) нет ни благодати, ни спасения. Собственно, поэтому-то иерархия РПЦ и свернула экуменизм внутри России. Если кардинал будет молиться в алтаре Храма Христа Спасителя, верующие могут подумать, что они такие же христиане, и уйти к ним. Поэтому же МП не борется с «борцами с экуменизмом». Им можно даже патриарха критиковать — пока они сами не объявляют об уходе из МП, никто их не преследует и не притесняет. Факт же в том, что люди «голосуют ногами», и число практикующих православных и протестантов в России примерно равно. Так что «реформация в России» и так уже случилась. Просто ее у нас не замечают ни РПЦ, ни государство (и слава Богу, хочется добавить, а то начнут запрещать). В общем, власти РФ не отмечают юбилей реформации, чем еще раз доказывают правоту старого гэбиста Андропова, и спустя 35 лет после его смерти они все еще не знают общества, в котором живут. http://ahilla.ru/reformatsiya-neizbezhna/
  8. Он отказался снять крестик и был обезглавлен: в Москве представили фильм о герое Родионове, погибшем в Чечне Игорь Балдин 19:06 20.10.2017 Мать солдата 17 раз ездила на переговоры к боевикам, чтобы забрать тело сына и доказать, что он не дезертир, а герой. Двадцатого октября в Москве представили документальный фильм «Мой сын рядовой Родионов» о подвиге двух людей. В центре внимания – повествование матери, которая похоронила сына, Евгения Родионова. События произошли в разгар первой чеченской кампании на границе с Ингушетией в селе Бамут. Только прибывшие с учебки новобранцы, среди которых был рядовой Евгений Родионов, несли службу на пропускном пункте. Ночью к шлагбауму подъехала машина скорой, внутри которой были террористы из банды полевого командира Хайхороева. По словам Павла Кузнецова, участника контртеррористической операции в Чечне, сослуживца Евгения Родионова, бандит Руслан Хайхороев вез в двух машинах большую партию оружия. Российские военные осуществляли досмотр этих машин. Боевики взяли нескольких пограничников в плен. Затем была холодная сырая камера и три месяца пыток. Боевики заставляли Родионова принять радикальный ислам и перейти на их сторону, но рядовой не согласился. Двадцать третьего мая 1996 года, в 19-й день его рождения, террористы предупредили: если он не снимет крест, сегодня же казнят. На это русский солдат снова ответил отказом. Тогда террористы обезглавили пограничника. «Евгений Родионов, по сути, советский мальчик. Он ходил в советскую школу, был пионером, не являлся монахом и тем не менее совершил такой подвиг», – считает режиссер документального фильма «Мой сын рядовой Родионов» Роман Зимин. Эту картину Роман Зимин снимал два года. Он говорил и с сослуживцами Родионова, и с жителями Чечни, которые называют русского солдата своим героем, но самое сильное впечатление на него произвела мать рядового – женщина, достойная отдельного фильма. Тогда, в мае, она получила телеграмму из части, которой не поверила ни на секунду: «Ваш сын – дезертир». Она тут же собрала вещи и отправилась на поиски, одна пробиралась через блокпосты. Выходила на связь с боевиками, которые не раз ее избивали, пока наконец, девять месяцев спустя, не встретилась лицом к лицу с полевым командиром Хайхороевым. После долгих уговоров он согласился отдать ей тело рядового, но за большие деньги. Заложив квартиру, она выкупила у террористов тело своего сына, но вскоре опять вернулась в Чечню – забрать его голову. Рядовой Родионов не дезертир, а герой – благодаря его матери об этом узнала вся страна. Посмертно солдата наградили орденом Мужества. «Семнадцать раз торговаться за могилу. Семнадцать раз встречаться, плакать. Но никогда не унижаться. Хочется порой себя ущипнуть, мне все еще кажется, что какое-то кино идет, что это не со мной. Удивительно то, что солдаты из армии НАТО стали презжать к Жене на могилу. Они приезжают, чтобы поклониться. У Жени на могиле бывают мусульмане», – рассказала Любовь Родионова, мать Евгения Родионова. Родионова чтит весь православный мир. В Сербии, Болгарии, России рядового предлагают канонизировать, пишут иконы. А жители Чечни ставят крест – в память о герое. ■
  9. 30 октября 2017 г. 14:34:52 Назад от цивилизации. Почему древняя религия вновь становится популярной Бывший москвич рассказал, как уехал из столицы в Белгородскую область, чтобы жить в гармонии с природой Велеслав ещё в столице загорелся идеей гармонии человека и природы. Фото из личного архива Лада, Сварог, Перун – в названиях небольших местных фирм всё чаще просматривается интерес к древнеславянским богам. И в соцсетях число сообществ, пропагандирующих языческие культы, за пару лет выросло в разы. Их называют неоязычниками. Хотя, по мнению учёных, к древним они не имеют прямого отношения. Журналисты «Белгородской правды» побывали в гостях у жителя Борисовского района, которого им рекомендовали как одного из «продвинутых» неоязычников. Обычные люди Встречаемся на небольшой полянке у санатория Красиво. Деревянный указатель гласит: «Поляна любви». От обычной опушки она отличается только дубом, увешанным разноцветными ленточками. По его словам, в древности такие места назывались «местами силы», которые наши предки умели очень хорошо чувствовать. Велеслав приветлив и вежлив. Никаких языческих амулетов. Густая борода, льняная рубашка, камуфляжные брюки, на поясе болтается нож. Сразу пояснил, что живёт со своей семьёй обособленно, не вступая ни в какие языческие объединения. — Судя по имени, вы выделяете какого‑то конкретного бога? — Нет. Когда мы созерцаем природу, то не можем сказать, что главнее – небо, земля, солнце. При отсутствии хотя бы одного элемента живые организмы не смогут существовать. А имён, имеющих славянскую основу, в современном мире очень много. Владимир, Ярослав, например. Моего сына зовут Яромир. А Велеслав – от Велеса. Славяне подразумевали его как мудрого бога, который покровительствовал богатству. Велеслав Донской. Фото Вадима Заблоцкого О Москве не скучает Велеслав не любит, когда его называют неоязычником. Впрочем, по отношению к нему это слово действительно звучит странно. Ещё несколько лет назад он был госслужащим в столице. А сегодня живёт земледелием и воспитывает троих детей, совмещая всё это с юридической практикой. Рассказывает, как, определившись и нащупав научную базу, загорелся идеей гармонии человека и природы. Супруга Екатерина, с которой он познакомился на празднике летнего солнцестояния (в ночь на Ивана Купала), полностью его поддержала. Пара приобрела участок земли в Белгородской области. — А почему не родовое поместье? Вы имеете отношение к «Звенящим кедрам»? — Наша семья наблюдает за этим явлением. Издания Владимира Мегре призывают людей жить на гектаре земли. Почему нет? Главное, чтобы эти люди жили в гармонии с природой, осознавая себя как её часть. Нам же вполне хватает участка, чтобы прокормить семью и поделиться излишком, – отвечает он. Сегодня для семьи бывшего москвича Велеслава язычество – не религия, а, скорее, образ жизни, практическая философия. У предков они учатся, в первую очередь, земледелию и социальным взаимоотношениям. В качестве примера приводит общинный дом, который до недавнего времени существовал в селе Никитском Борисовского района. Со слов старожилов, он служил не только резервным складом для зерна. Любой погорелец, семья, попавшая в трудную ситуацию, могли жить там. А в случае гибели урожая местный житель мог позаимствовать зерно со склада, при возможности вернув его обратно. Бездрожжевой хлеб по старинному рецепту. Фото Вадима Заблоцкого Услышать другого Велеслав убеждён: несмотря на то что большинство белгородцев исповедуют христианство, элементы язычества встречаются в нашем быте постоянно. Разделить современные и древние традиции так же сложно, как желток и белок в свежем яйце. Языческая мифология сохранилась в наших сказках, ту же сущность имеет под собой русская хороводная культура, ряд детских и ролевых игр. — А христианские традиции вы поддерживаете? — Некоторые – да. Например, в воскресенье стараемся не работать. Важно уважительно относиться к людям, которые нас окружают. Одному легче осознавать мир через православие, другому через буддизм. Главное, чтобы твоя система взглядов не мешала жить другому человеку. Велеслав говорит откровенно. Заметно, что синдром избранности, который часто диагностируют неоязычникам, у него отсутствует напрочь. На выборы ходит, но за политической ситуацией особенно не следит – в доме намеренно нет телевизора. К вере подходит как исследователь, а не как мистик, старается читать больше по теме. И «покой мятущейся души» ищет не в экзотических землях, а в глухих уголках собственной. Как жить гармонично Однако при всём стремлении «жить на земле» Велеслав от благ цивилизации не бежит. Наоборот, пытается найти пути, объединяющие деревенский образ жизни с городским бытом. Например, в работе использует мобильный телефон и компьютер. Занимаясь органическим земледелием, не отказывается от современной техники вроде газонокосилки, но при этом категорически против агрохимикатов. Велеслав Донской с дочкой Златой. Фото Вадима Заблоцкого Детей у Велеслава трое. В детсад они не ходят и при желании помогают в домашнем хозяйстве. Каждую неделю семейство проводит мастер-классы по приготовлению бездрожжевого хлеба по старинному рецепту, который сильно отличается от промышленного. — Раньше мы продавали баранину, сейчас козий сыр, молоко, масло, хлеб, – рассказывает он. – Продукты делаем для себя, а когда получается больше, чем нам нужно, продаём или обмениваем их. Это делается не ради рентабельности хозяйства, а чтобы показать личным примером, как гармонично можно жить на земле. — Ваша супруга тоже трудится на земле? — Да, и совмещает это с профессией. Она графический дизайнер. — Язычество предполагает отношение к женщине как к богине. Как вы считаете, женщина должна работать? — Корректнее говорить о свободном выборе. Если у неё есть талант, то почему она должна его прятать? Я не делю людей по конфессиям. Если мы хотим жить мирно и долго, то должны уважать друг друга. Для примера: мне довелось общаться с турками-месхетинцами, которые давно живут в Белгородской области. Это высоконравственные люди, которые взяли из ислама всё лучшее. Их женщины не вульгарны. И то, что они смогли сохранить это в нынешних условиях, делает им честь. Без счёта и звания Сколько всего неоязычников в регионе, сказать трудно – явление это относительно новое и малоизученное. Одни регулярно совершают обряды, другие ограничиваются фестивалями народной культуры, третьи свои взгляды вообще не афишируют. Посчитать, сколько тех, кто сам так назвался, а кто действительно живёт как язычник, невозможно. Но очевидно, что львиная доля людей, симпатизирующих неоязычеству, – из разряда сомневающихся, тех, кто принимает религию за чистый патриотизм. Регистрировать себя как религиозную организацию в Минюсте современные язычники не торопятся. Во‑первых, это противоречит их внутренним правилам. Во‑вторых, привлекать к себе внимание и попадать под наблюдение никому не хочется. Местные религиоведы полагают, что в нашем регионе неоязычники пока просто не сложились как религиозная группа. В большинстве своём они находятся в стадии «клуба по интересам». Оживление же древней религии на Белгородчине стало возможным во многом благодаря усилиям людей, увлекающихся фольклором и этнографией. Мнение Сергей Лебедев, социолог-религиовед, профессор НИУ «БелГУ»: Фото из личного архива Отец Николай (Дубинин), настоятель старооскольского храма Феодора Стратилата: Фото из личного архива Анна Морозова https://www.belpressa.ru/news/news/nazad-ot-civilizacii-pochemu-drevnyaya-religiya-vnov-stanovitsya-populyarnoj19014/
  10. Теперь всегда снега Стихи Геннадия Айги как снег, Господь, что есть и есть что есть - снега, когда душа, что есть - снега, душа и свет... а все вот - лишь о том, что те, как смерть - что есть, что как они и есть признать, что есть и вот - средь света тьма и есть, когда вокруг снега о бог, опять снега, как, может быть, что есть - а на поверку нет - как трупы - есть и нет о есть Муляж-Страна - вопроса нет, что есть когда народ - Глагол, который значит Нет... а что такое есть? причем тут это есть? и лик такой Муляж что будто только есть страна что тьма-и-лик эпоха-труп-такой а есть одно что есть, когда их сразу нет о Бог опять снега их нет как есть одно: лишь мертвизна-страна есть так, что есть и нет и только этим есть, но есть что только есть есть вихрь как чудом вмиг нет мертвости страны о Бог опять снега душа их свет и снег снега, мой друг, снега а будь что есть их нет о Бог опять снега душа их свет и снег снега, мой друг. снега и есть, что Бог, что снег
  11. 4 часа назад, источник: Интерфакс Поэт Илья Резник написал молитву императору-страстотерпцу Николаю II. Источник: РИА "Новости" «Патриарх благословил меня на этот труд, и я написал уже 60 молитв. Как раз та, которую посвятил Николаю II, стала 60-й», — говорит поэт, которого цитирует газета «Мир новостей». По словам автора, на это его подвигли дискуссии о судьбе и об исторической роли последнего российского императора, которые сейчас ведутся в обществе. Резник заметил, что пишет молитвы уже 20 лет. По его словам, в 1997 году «молитвы на него как бы спустились — в течение десяти дней шел непрерывный поток». «Записывал на клочках бумаги, салфетках… Потом этот поток закончился. А где-то через месяц я подумал, что надо бы все это переписать. И, к сожалению, не нашел ни одного листочка», — рассказывает он. Читайте также Что нужно знать о скандале вокруг «Матильды» «Позже мне позвонил художник-иконописец Игорь Каменев, мой старый друг, который иногда звонит из своей деревни и просит: “Почитай что-нибудь”. Я ему читаю, а он рисует… Спрашивает: “А что у тебя такой загробный голос?” “Помнишь, — говорю, — я тебе читал молитвы? Вот они пропали”. И вдруг он говорит: “Нет, они не пропали. Не знаю почему, но, когда ты читал, я нажал на запись…” Я поехал к нему в деревню, мы расшифровали», — продолжил рассказ Резник. Через какое-то время поэт дал рукопись патриарху Алексию, и он благословил эти молитвы, после чего их выпустили книгой. Позже молитвы Резника привлекли внимание патриарха Кирилла. «У нас состоялся разговор о том, что сейчас есть необходимость в поэтических молитвах, написанных ясным, доступным языком, что стало бы продолжением традиции русских поэтов, начиная от Сумарокова и заканчивая Ахматовой и Анненским», — отметил Резник. https://news.mail.ru/society/31409924/?frommail=1
  12. В сети, с капустной бородою Сидел и плакал человек. Шел мимо черт, узрев изгоя, Остановился и изрек: «Я часть великой древней силы, Творим добро, желая зло, Меня печалит вид унылый, Тебе помочь не западло, Скажи мне, друг, какое горе Тебя грызет? Мы подсобим.» И тот сказал "Я - Холмогоров" И черт заплакал вместе с ним.
  13. Конь в пальто. В рейтузах лошадь. Пони в майке "Адидас"... Выходи и ты, хороший, Выходи - и Бог подаст Может денег, может песен - Всем завистникам назло, Может радости отвесит Или счастья полкило... Не сиди ты дома только И - как знать - радушный Бог Вдруг подаст удачи дольку Тем, кто грустью занемог.... Ты выходишь, веря в случай, Смотришь в небо, дара ждёшь, Ну, а сверху лишь колючий Мокрый снег и едкий дождь, Света тусклая помада И вдали - судьбы рожок: Нету дара? И не надо. Жив - и радуйся, дружок!.......
  14. Маршал Язов о чудовищной лжи и правде о Сталине Опубликовано 18 июля, 2017 - 09:08 Корр.: Недавно кинорежиссёр Никита Михалков предложил признать преступной деятельность Горбачёва и Ельцина. Неплохо было бы присоединить к ним «дорогого Никиту Сергеевича». Есть и подходящий повод: исполнилось 60 лет тому самому «историческому» докладу, который Николай Стариков назвал «сборником небылиц, лжи и клеветы», а американский историк Гровер Ферр — «антисталинской подлостью». Д.Т. Язов: Заметьте, приступив к анализу хрущёвского доклада, дотошный американец, столкнувшись с первыми нестыковками, делает осторожный вывод: «преступное мошенничество?» Пока со знаком вопроса. К концу работы у него уже не оставалось сомнений: «Из всех утверждений „закрытого доклада”, напрямую „разоблачающих” Сталина или Берию, не оказалось ни одного правдивого». У нас на эту тему появилось много честных, серьёзных исследований. Я имею в виду книги Арсена Мартиросяна, Юрия Жукова, Елены Прудниковой, того же Николая Старикова. Надо только захотеть услышать правду. Корр.: Но беда-то в том, что нашим оппонентам правда не нужна. Хотя спесь с них понемногу сбивают. Недавно в телевизионной передаче, обсуждавшей «юбилейный доклад», достойный отпор антисталинистам дали: Николай Стариков, Виталий Третьяков, Карен Шахназаров, Сергей Шаргунов. Я знаю, что в 1956 году Вы учились на последнем курсе Военной академии имени Фрунзе. Как в вашем коллективе восприняли «откровения» Хрущёва? Д.Т. Язов: Для нас, недавних фронтовиков, имя Сталина было, можно сказать, святым. В те дни маршал Рокоссовский так и сказал: товарищ Сталин для меня святой. Военный авторитет Верховного Главнокомандующего был непререкаемым. Там есть такие сроки: «Не мать, не сына — в этот грозный час Тебя мы самым первым вспоминаем». Вот и посудите, как мы могли воспринимать обрушившийся на нас поток самых фантастических обвинений? Наверное, самое первое ощущение — шок. Чувство какой-то чудовищной несправедливости. Преподаватель, знакомивший нас с докладом, плакал. Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный военачальник. Он сказал тогда — за точность слов не ручаюсь, но смысл передаю точно — товарищ Сталин был великим вождём и гениальным Верховным Главнокомандующим. Таким он и останется для нас на всю жизнь. Это, понятное дело, говорит человек военный. Его мнение — честное и смелое — объяснимо. Но вот ещё одно мнение: человека, который в тридцатые годы был репрессирован и, как говорится, хватил лиха сполна. Побывал в трёх ссылках. Одну отбывал, как и Сталин, в Туруханском крае. Я говорю о Валентине Феликсовиче Войно-Ясенецком. Святителе Луке. Бывшем архиепископе Симферопольском и Крымском, известном хирурге. Во время войны он совмещал служение Богу с работой в эвакогоспитале. Написал несколько серьёзных статей, в том числе по гнойной хирургии, за что был удостоен Сталинской премии. Специалисты говорят, что его работы не утратили своей актуальности и сейчас. Не знаю, был ли он знаком с пресловутым докладом, но его мнение прямо противоположно хрущёвскому: «Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для мира. Поэтому я, как православный христианин и русский патриот, низко кланяюсь Сталину. Сталин — богоданный вождь». Заметьте, эта оценка звучит от человека, причисленного к лику святых. А вот мнение другого религиозного деятеля, митрополита Иоанна Санкт-Петербургского: Корр.: Может, атеист Хрущёв потому так и ополчился на вождя? А заодно и на всю православную церковь. Говорят, по его указанию, было снесено храмов больше, чем в самые богоборческие времена. Д.Т. Язов: Вот это как раз нетрудно проверить. Хрущёвский «крестовый» поход против церкви происходил на глазах многих ныне живущих людей… Корр.: Что не помешало нашим либералам и этот грех «повесить» на Иосифа Виссарионовича. Д.Т. Язов: Ну это либо невежество, либо злой умысел. Известно, например, письмо Сталина Менжинскому от 1933 года. Приведу из него короткую выдержку: «ЦК считает невозможным проектирование застроек за счёт разрушения храмов и церквей, что следует считать памятниками архитектуры древнерусского зодчества». В то же, примерно, время из репертуара одного из московских театров была снята комическая опера «Богатыри», что не обошлось, конечно же, без вмешательства Сталина. В обосновании говорилось, что опера «даёт антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являющегося в действительности положительным этапом в истории русского народа». Корр.: Я читала, что сталинская Конституция 1936 года вернула священнослужителям избирательные права, верующие же получили право венчаться, крестить детей, праздновать Пасху… А чем лично Вы обязаны Иосифу Виссарионовичу? Д.Т. Язов: Если на время абстрагироваться от военной составляющей, могу сказать, что не только я, но и большинство моих сверстников тем, кем мы стали, обязаны, в первую очередь, Сталину. Социализм, который он построил в «отдельно взятой стране, дал миллионам таких как я: образование, профессию, возможность совершенствоваться в своём деле. При какой другой власти мальчишка из глухого сибирского села мог стать маршалом? А ведь нас в семье было 10 детей. И поднимала мать такую ораву почти в одиночку. Отец рано умер, а позже и отчим погиб в Великой Отечественной. Всех вырастила, поставила на ноги. Корр.: Похожая ситуация была в крестьянской семье бывшего диссидента, известного философа Александра Зиновьева. Детей было одиннадцать. Все вышли в люди. Один стал профессором, другой — директором завода, третий — полковником и так далее. В эту эпоху, — пишет Зиновьев, — «происходил беспрецедентный в истории человечества подъём многих миллионов людей из самых низов общества в мастера, инженеры, учителя, врачи, артисты, офицеры, учёные, писатели, директора». При Сталине, приходит он к выводу: «было подлинное народовластие…, а сам Сталин был подлинно народным вождём». Вот потому-то мать Зиновьева, простая крестьянка всю жизнь хранила в Евангелии портрет Сталина. Д.Т. Язов: Сейчас ёрничают, говоря о Сталине: «отец народов». А он действительно был для народа кем-то вроде отца. Эту глубинную связь со своим вождём люди чувствуют до сих пор. Потому и голосуют за него, рисуют иконы и ставят памятники вопреки колоссальным препятствиям. Люди тоскуют по былому величию страны, по одержанным при Сталине победам, по уверенности, с которой народ смотрел в своё будущее, по справедливости, которая царила тогда в обществе. Кто-то назвал это народное состояние «поисками отца во времена безотцовщины». Точнее не скажешь! Корр.: Сейчас, в связи с «юбилеем» опять подняли тему репрессий. Опять у наших антисталинистов капитаны командуют дивизиями, поскольку все, кто выше, поголовно истреблены. «Покажите мне хоть одного такого капитана! — неоднократно взывал к своим оппонентам Владимир Сергеевич Бушин. Блестящий публицист, фронтовик и мой давний друг. Я решила поискать. Нашла подсказку. Якобы в Ленинградском военном округе накануне войны во главе дивизий были сплошь капитаны. Вот я и отправилась на Волховский фронт. Проштудировала мемуары Кирилла Афанасьевича Мерецкова. И, представьте, нашла одного замечательного капитана. История эта связана с трагическими событиями 1942 года, когда в окружение попала 2-я ударная армия. На поиски Военного совета и штаба армии Мерецков отправил танковую роту с десантом и своего адъютанта капитана Михаила Григорьевича Бороду. А дальше рассказ продолжит сам командующий фронтом: «Выбор пал на капитана Бороду не случайно. Я был уверен, что этот человек прорвётся сквозь все преграды. Когда началась Великая Отечественная война, краснознамёнец Михаил Григорьевич Борода, отличившийся ещё во время войны с Финляндией, являлся начальником 5-й погранзаставы возле Суоярви на финляндской границе. Финнам удалось… взять заставу в кольцо… 22 дня герои выдерживали осаду. А когда боеприпасы оказались на исходе, пограничники штыковой атакой прорвали кольцо окружения с неожиданной стороны — в направлении к Финляндии — и ушли от преследования в полном вооружении и неся с собой раненых». И дальше Мерецков продолжает: «Михаил Григорьевич не раз отличался в бою. Так, весной 1942 года под Мясным Бором он получил от меня задание: помочь дивизии полковника Угорича отбить атаку противника, рвавшегося к Ленинградскому шоссе. Когда комдив был смертельно ранен, Борода временно принял на себя его функции и не дал дивизии отступить». Д.Т. Язов: Да, такого капитана стоило поискать. А чтобы покончить с этой темой, скажу, что и во время войны и после мне не случалось встречать во главе дивизий капитанов. Командовали исключительно полковники и генералы. Кстати, я воевал по соседству с капитаном Бородой — на Волховском фронте. Корр.: Почти все наши крупные военачальники — из крестьянских, часто многодетных семей: и Жуков, и Конев, и Черняховский, и Чуйков, и многие другие. У родителей Чуйкова, например, было 12 детей. Геббельс, рассматривая в 1945 году фотографии советских военачальников, признал: «По лицам их видно, что вырезаны они из хорошего природного дерева… Приходишь к досадному убеждению, что командная верхушка Советского Союза сформирована из класса, получше, чем наша собственная». Как же это удалось — крестьянским детям превзойти немецких «сверхчеловеков»? Д.Т. Язов: Вынужден повториться: и это во многом тоже благодаря заботам Иосифа Виссарионовича. Он большое внимание уделял подготовке военных кадров. В стране действовали десятки военных училищ, несколько академий, включая Академию Генерального штаба. На должность её начальника был назначен крупнейший военный специалист — Борис Михайлович Шапошников. Сталин его очень ценил и уважал. Однажды поинтересовавшись, чему учат будущих военачальников, вождь обнаружил, что третья часть учебного процесса отведена… политобразованию. Такова была традиция. Сталин собственноручно вычеркнул этот раздел и дал указание возникший пробел заполнить военными дисциплинами. Для Иосифа Виссарионовича такой подход к делу был вполне типичным. «Армия, — говорил он, — может быть сильной только тогда, когда пользуется исключительной заботой и любовью народа и правительства… Армию надо любить и лелеять». При Сталине к армии так и относились. Внимателен и заботлив был Верховный Главнокомандующий и к своим подчинённым. Как нельзя лучше это доказывает история с генералом Вольским. Корр.: У некоторых авторов, пишущих о войне, я встречала мнение, что такого случая вообще не могло быть… Д.Т. Язов: Случай, действительно, не ординарный. Но какие могут тут быть сомнения. Об этой истории довольно подробно рассказал Александр Михайлович Василевский. Он был тогда начальником Генштаба и представителем Ставки на Сталинградском фронте. Готовилось наше контрнаступление. Была определена дата: 19 ноября. И вдруг 17-го вечером Сталин вызывает Василевского в Москву и знакомит с письмом командира 4-го механизированного корпуса генерала Вольского. А надо сказать, что именно этот корпус должен был стать главной ударной силой фронта. Письмо примерно такого содержания: «Дорогой товарищ Сталин! Считаю своим долгом сообщить Вам, что я не верю в успех предстоящего наступления. У нас недостаточно сил и средств для этого. Я убеждён, что мы не сумеем прорвать немецкую оборону и выполнить поставленную перед нами задачу. Что вся эта операция может закончиться катастрофой и вызовет неисчислимые последствия, принесёт нам потери, вредно отразится на всём положении страны… Корр.: Не могу удержаться от реплики: это какой же верой в своего Главнокомандующего надо было обладать, чтобы в столь неподходящий момент поделиться с ним своими сомнениями. Ведь реакция могла быть самой суровой. Д.Т. Язов: На самом деле произошло вот что. Сталин поинтересовался, что за человек, написавший ему это тревожное письмо. Получив отличную характеристику, попросил соединить его с Вольским. Со слов Василевского, он сказал ему: «Я думаю, что Вы неправильно оцениваете наши и свои возможности. Я уверен, что Вы справитесь с возложенными на Вас задачами и сделаете всё, чтобы ваш корпус выполнил намеченное и добился успеха… Готовы ли Вы сделать все от вас зависящее, чтобы выполнить поставленную перед Вами задачу?» Услышав положительный ответ, Сталин спокойно закончил: «Я верю в то, что вы выполните вашу задачу, товарищ Вольский. Желаю вам успеха». Василевский вернулся в Сталинград. Операция развивалась успешно. Вольский действовал смело и решительно. Поставленную задачу выполнил. Вот как зафиксировал этот факт Василий Иванович Чуйков в своей книге «От Сталинграда до Берлина»: «23 ноября в 16 часов части 4-го танкового корпуса под командованием генерал-майора А.Г. Кравченко и 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта под командованием генерал-майора В.Т. Вольского соединились в районе хутора Советский. Кольцо окружения сомкнулось». Когда Василевский в очередной раз докладывал Сталину об обстановке, тот спросил, как действовал Вольский и его корпус. Услышав, что действовали они отлично, сказал: «Вот что, товарищ Василевский, раз так, я прошу Вас найти там, на фронте, хоть что-нибудь пока, чтобы немедленно от моего имени наградить Вольского. Передайте ему мою благодарность и дайте понять, что другие награды… впереди». У Василевского был трофейный немецкий «вальтер». К нему прикрепили дощечку с соответствующей надписью, и Александр Михайлович передал командиру корпуса слова Сталина и подарок. «Мы стояли с Вольским, — вспоминал позже Василевский, — смотрели друг на друга и с ним было такое потрясение, что этот человек в моём присутствии зарыдал, как ребёнок». Вот, что значит вовремя поддержать человека, помочь ему обрести уверенность и сказать напоследок доброе слово. Таким он был, наш Верховный Главнокомандующий. Корр.: Но на этом ведь история не закончилась… Д.Т. Язов: Да. Было у неё героическое продолжение. Это случилось уже после того, как армия Паулюса была окружена. Но на выручку ей спешила специально созданная группа «Дон» под командованием Манштейна. Танкам немцев удалось прорвать нашу оборону. Сложилась опаснейшая ситуация. Могло пройти суток двое и уже поздно было бы что-то предпринимать. Трёхсоттысячная армия Паулюса могла уйти из Сталинграда. Ставка решила выдвинуть навстречу Манштейну 2-ю гвардейскую армию Малиновского. Но её нужно было перебросить с другого фронта. К нужному сроку она не успевала. Положение спасли корпус Вольского и находившиеся поблизости части. Они задержали немцев до подхода гвардейцев Малиновского. Вот что писал по этому поводу командующий фронтом Ерёменко: «Величайшая заслуга наших частей и соединений, вступивших в неравный бой с группой войск Гота — Манштейна, состоит в том, что они ценой неимоверных усилий и жертв выиграли восемь дней драгоценнейшего времени, необходимого для подхода резервов». В те дни газета «Красная Звезда» писала об одном из полков корпуса Волького: «подвиг, совершённый этим полком, перекрывает все представления о человеческой выносливости, выдержке и воинском мастерстве». Корпус вскоре стал гвардейским. А что касается письма, с которого всё началось, то тут, видимо, сказались и страшное перенапряжение тех дней и чувство огромной ответственности и опасение, что может не получиться. Такое на войне бывало, особенно с теми, кто не прошёл боевого крещения, не успел побывать в серьёзных боях. Корр.: А как сложилась дальнейшая судьба Вольского? Д.Т. Язов: Я потерял его из виду. Знаю, что после корпуса он командовал гвардейской танковой армией. В 1944-м ему было присвоено звание генерал-полковника. Наши пути не пересекались. Слышал, что он рано ушёл из жизни. Наберётся немало случаев, когда Сталин выручал человека в трудную минуту, входил в его положение, поддерживал, оказывал доверие. Об одном из таких примеров рассказывает комиссар Генштаба Ф.Е. Боков. В январе 1943 года он знакомил Верховного Главнокомандующего с документами. Среди них оказалось предписание командующего Южным фронтом Ерёменко и члена Военного совета Хрущёва. Они требовали снять с должности командира 4-го гвардейского механизированного корпуса генерала Танасчишина. Он обвинялся в превышении власти. Приведу с небольшими сокращениями состоявшийся диалог. — Это какой Танасчишин? — спросил И.В. Сталин. — В прошлом кавалерист? — Да. Зовут его Трофим Иванович. — Я его хорошо знаю. Боевой рубака… А как его корпус воюет? — Очень хорошо. При Танасчишине стал гвардейским. Уточнив, в чём конкретно обвиняют генерала, Сталин подытожил: «личных мотивов у него не было. Болел за выполнение боевого задания, но переусердствовал…» И вынес решение: «Снимать не будем. Передайте Ерёменко и Хрущёву, что Сталин взял Танасчишина на поруки». Ерёменко с Хрущёвым оставалось только повторить: на поруки, так на поруки. Корр.: Дмитрий Тимофеевич, а я ведь встречала похожий случай в мемуарах Главного маршала авиации Александра Евгеньевича Голованова. Там фигурирует лётчик-истребитель, прибывший в Москву за боевой наградой — звездой Героя Советского Союза. Получил, отметил с друзьями и поздно ночью возвращался домой. Услышав женский крик, бросился на помощь. К незнакомой девушке приставал солидный мужчина. В случившейся разборке лётчик застрелил обидчика. Пострадавшим оказался ответственный работник какого-то наркомата. Доложили Сталину. Разобравшись в происшедшем, он спросил, что можно сделать по закону? Ему ответили: до суда героя можно взять на поруки. Сталин написал заявление в Президиум Верховного Совета с просьбой отдать боевого лётчика ему на поруки. Просьбу удовлетворили. Лётчик вернулся на фронт, геройски воевал и погиб в одном из воздушных боёв. Рассказав об этой истории, Голованов, близко знавший Сталина, отмечает: «Строгий спрос по работе и одновременно забота о человеке были у него неразрывны. Они сочетались в нём так естественно, как две части одного целого и очень ценились всеми близко соприкасавшимися с ним людьми. После таких разговоров как-то забывались тяготы и невзгоды. Вы чувствовали, что с вами говорит не только вершитель судеб, но и просто человек». Д.Т. Язов: Вы спрашивали, как нашим полководцам удалось превзойти немецких. Их воспитывала, поднимала на служебные высоты сама атмосфера, созданная в армии при Сталине. Главный маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев отмечал: «Сталин обладал завидным терпением, соглашался с разумными доводами. Но когда по обсуждаемому вопросу принималось решение, оно было окончательным». В своей книге «Об артиллерии и немного о себе» Николай Дмитриевич описывает совместную работу с Верховным Главнокомандующим. «Работу в Ставке отличала простота, большая интеллигентность. Никаких показных речей, повышенного тона, все разговоры — вполголоса… Он не любил, чтобы перед ним вытягивались в струнку, не терпел строевых подходов и отходов. При всей своей строгости Сталин иногда давал нам уроки снисходительного отношения к небольшим человеческим слабостям. Особенно мне запомнился такой случай. Как-то раз нескольких военных задержали в кабинете Верховного дальше положенного. Сидим, решаем свои вопросы. И тут как раз входит Поскрёбышев и докладывает, что такой-то генерал… прибыл. Пусть войдёт, — сказал Сталин. И каково же было наше изумление, когда в кабинет вошёл не совсем твёрдо державшийся на ногах генерал! Он подошёл к столу и, вцепившись руками в его край, смертельно бледный, пробормотал, что явился по приказанию. Мы затаили дыхание. Что-то теперь будет с беднягой! Но Верховный молча поднялся, подошёл к генералу и мягко спросил: — Вы как будто сейчас нездоровы? — Да, — еле выдавил тот пересохшими губами. — Ну тогда мы встретимся с вами завтра, — сказал Сталин, — и отпустил генерала. Когда тот закрыл за собой дверь, И.В. Сталин заметил, ни к кому не обращаясь: — Товарищ сегодня получил орден за успешно проведённую операцию. Что будет вызван в Ставку он, естественно, не знал. Ну и отметил на радостях свою награду. Так что особой вины в том, что он явился в таком состоянии, считаю, нет. . Рассказав эту поучительную историю, Яковлев добавляет, что во многом благодаря Сталину, в руководстве страной с первого дня войны и до последнего было нерушимое единство. Слово Верховного Главнокомандующего было законом. Корр.: Дмитрий Тимофеевич, заметили, что наши либералы запустили по новому кругу свою заезженную пластинку: войну мы выиграли вопреки Сталину? Жириновский просто в истерике заходится, пытаясь доказать недоказуемое. Д.Т. Язов: Всё объяснимо. Приближаются выборы. В Думу хочется. А предъявить народу нечего. Вот и пускают в ход давно опровергнутые небылицы. Я недавно прочитал книгу Феликса Чуева о нашем выдающемся авиаконструкторе Сергее Владимировиче Ильюшине. Ему принадлежат вот эти слова: «У Сталина была хорошая черта: он не любил всякую сволочь и очень любил Россию Он был для честных. И воспитывал надёжных. Потому и побеждали». Корр.: Слово русского гения Ильюшина против домыслов «сына юриста» Жириновского. Неплохо выглядит. Мой отец во время войны летал на знаменитом ильюшинском штурмовике «Ил-2». О войне он рассказывать не любил, но в семье были книги про авиацию. В одной из них я нашла слова английского генерала: «Россия выпотрошила немецкую армию. Ил-2 был одним из её наиболее важных хирургических инструментов». Д.Т. Язов: А Вы знаете, что в судьбе этого прославленного самолёта, можно сказать, решающую роль сыграл Иосиф Виссарионович. Не знаю, что было причиной — может быть, недомыслие, косность, не исключена и зависть — но против самолёта ополчились все, от кого зависел его выпуск. Особенно упорствовали военные. Ильюшин не сдавался. Но на всякий случай приготовил чемоданчик с сухарями. До серьёзной опалы дело не дошло. Вмешался Сталин. Отправил за конструктором машину. Привёз к себе, сказав: — Если не возражаете, товарищ Ильюшин, поживёте пока у меня. Здесь, надеюсь, Вам никто не будет мешать работать. Конструктор прожил у вождя неделю. Позже он делился своими впечатлениями с сотрудниками: «У Сталина никакой роскоши, но огромное количество книг. Все стены в книгах. Он читал по ночам по триста-пятьсот страниц… Мы вместе питались — щи, гречневая каша, никаких разносолов… Конечно, за эту неделю я измучился до предела. Выдержать темп работы Сталина непросто». Но самое интересное было впереди. В один из дней вождь привозит Ильюшина на заседание Политбюро. Кроме соратников Сталина присутствуют авиационные специалисты. Выслушав разные мнения, Иосиф Виссарионович сказал: «А теперь послушайте, что думаем по этому поводу мы с товарищем Ильюшиным…». В итоге ильюшинское КБ осталось в Москве, а Сергей Владимирович и его сотрудники получили возможность спокойно заниматься своим делом. Казалось бы, всё улажено. Но Сталин не выпускает историю с самолётом из своего поля зрения. И вот через какое-то время директорам авиационных заводов Шенкману и Третьякову летит грозная сталинская телеграмма: «Вы подвели нашу страну и Красную Армию. Вы не изволили до сих пор выпускать самолёты Ил-2. Самолёты Ил-2 нужны нашей Красной Армии теперь как воздух, как хлеб. Шенкман даёт по одному Ил-2 в день, а Третьяков даёт Миг-3 по одной, по две штуки. Это насмешка над страной, над Красной Армией. Нам нужны не МиГи, а Ил-2. Если 18-й завод думает отбрехнуться от страны, давая по одному Ил-2 в день, то жестоко ошибается и понесёт за это кару. Прошу Вас не выводить правительство из терпения и требую, чтобы выпускали побольше Илов. Предупреждаю последний раз». Корр.: И кто-то ещё смеет утверждать, что войну мы выиграли вопреки Сталину. Д.Т. Язов: Послушайте, что было дальше. «Отбрехнуться» не удалось. После сталинских указаний всё нашлось для производства необходимого количества самолётов. И на фронт ежедневно пошло по сорок Илов. А машина была, действительно, замечательной. О ней говорили: это русское чудо, звёздный час Ильюшина. В мире не было равного этому самолёту. А вот немецкая оценка: «Самолёт Ил-2 — свидетельство исключительного прогресса. Он является главным, основным противником для немецкой армии». Для Сталина всегда на первом месте было дело. И, конечно, человек, от которого зависела судьба этого дела. Известен, например, такой случай. Верховный Главнокомандующий был недоволен работой начальника Главного штаба Военно-морского флота. Встал вопрос о замене. Рекомендовали адмирала Исакова, но были сомнения: утвердят ли его кандидатуру. У адмирала была ампутирована нога. Все сомнения развеял Сталин. Он сказал: «Лучше работать с человеком без ноги, чем с человеком без головы». Корр.: Вы, конечно, смотрели один из последних телевизионных «Поединков», где скрестили шпаги лидер ЛДПР Владимир Жириновский, производивший, мягко говоря, впечатление человека не совсем вменяемого и спокойный, корректный, вооружённый множеством фактов, Николай Стариков. Основной удар, естественно, наносился по Сталину, но досталось и Старикову, его защищавшему. Против него ополчились не только команда Жириновского, но и так называемый эксперт с какой-то учёной степенью и даже Соловьёв, ввернувший по ходу разговора про зловещие энкаведешные «воронки», забирающие по ночам добропорядочных граждан. И что в итоге? Старикова поддержало на 50 тысяч телезрителей больше, чем его коллективных оппонентов. Народ чует ложь за версту. Д.Т. Язов: Если вернуться к Александру Зиновьеву, то он называл Сталина не только «величайшей личностью нынешнего столетия», «величайшим гением», но и «самым подлинным и верным марксистом». Но я бы хотел вернуться к разговору о сталинских военачальниках. Посмотрите, какую блестящую плеяду командующих вырастил Иосиф Виссарионович во время войны. Вот перед вами типичная судьба крестьянского парня, ставшего маршалом бронетанковых войск, дважды Героем Советского Союза. Всё, что связано со Сталиным, Михаил Ефимович Катуков отображает в своей… автобиографии. Корр.: Почему в биографии? Он не отделяет свою личную жизнь от вождя? Разве не проще было написать мемуары? Д.Т. Язов: Он их и напишет. Позже. Но самое сокровенное — в автобиографии. «В сентябре месяце я впервые увиделся с товарищем Сталиным. Много я думал, как доложу ему… Но вышло совсем не так. „В прихожую вышел сам товарищ Сталин, протянул мне руку и сказал: Здравствуй, товарищ Катуков, заходи ко мне…” В тот день был у меня двойной праздник. Я первый раз увидел товарища Сталина, говорил с ним, и в день 17 сентября мне исполнилось 42 года». — Я брал на себя, — продолжает Катуков, — серьёзную ответственность в тяжёлые годы войны и честно выполнил свой долг, закончив войну в Берлине. И самой высшей для меня наградой было сознание, что и присягу, и данное слово товарищу Сталину, я выполнил». Под автобиографией дата: 1960-й год. Позже в своей книге «Памятное» Екатерина Сергеевна так описала свои ощущения тех лет: «Товарищ Сталин был для нас таким высоким идеалом коммуниста-большевика, что все мы, в том числе и я, отдали бы за него свои жизни, не задумываясь». Д.Т. Язов: Побывавший в 1937 году в Москве известный немецкий писатель Лион Фейхтвангер, размышляя о Сталине, заметил: «Скоро начинаешь понимать, почему массы его не только уважают, но и любят. Он часть их самих… Сталин, как он предстаёт в беседе, не только великий государственный деятель, социалист, организатор, — он, прежде всего — настоящий человек». Корр.: А вот в человечности — то ему как раз и отказывают. Изображают патологическим злодеем, монстром и так далее — в соответствии с фантазией злопыхателей. Д.Т. Язов: Я уже рассказывал, каким внимательным, терпеливым, заботливым он был руководителем. Приведу ещё один пример. Иван Степанович Конев рассказывает Константину Симонову о том, как он с группой других военачальников был на совещании у Сталина. Дело происходило уже после войны и встал вопрос об отпуске. Вождь спрашивает: — Как здоровье? — Здоровье так себе, товарищ Сталин. — В отпуск идёте? — Да, иду. — Насколько? — На полтора месяца… Больше не положено, товарищ Сталин. — Как так не положено? И, обращаясь к Булганину, который был первым заместителем наркома, говорит: — Дайте ему три месяца. И ему три месяца, и ему три месяца, и ему три месяца. Надо понимать, что люди вынесли на своих плечах. Какая была тяжесть, как устали… Надо три месяца, чтобы почувствовали, привели себя в порядок, отдохнули, полечились». Вот и судите, каким он был человеком. Таким, как у Фейхтвангера и Конева. Или таким, как у Сванидзе и Жириновского. Корр.: Дмитрий Тимофеевич, не прощу себе, если не спрошу Вас о Рокоссовском. Он был из тех, кто как и Катуков, сохранил верность своему Главнокомандующему до конца. Хотя мог затаить обиду за то, что Сталин перебросил его с 1-го Белорусского, нацеленного на Берлин, на 2-й Белорусский фронт. Многие считают, что это было несправедливо, что русскому шовинисту Сталину нужен был в Берлине человек с русской фамилией. Д.Т. Язов: Начну с того, что Сталин любил Рокоссовского за его деликатность, интеллигентность и, конечно, за огромный военный талант. А замена его Жуковым на 1-м Белорусском никакого отношения к национальности Константина Константиновича не имеет. Жуков был первым заместителем Верховного Главнокомандующего. Он знал людей, с которыми ему предстояло иметь дело. Как заместитель Сталина он правомочен был вести переговоры и в конце концов подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии. Так что тут дело в простой субординации, если можно так сказать. Кстати, манера общения с людьми и Сталина, и Рокоссовского схожи. Те же доброжелательность, уравновешенность, спокойствие. Этим Рокоссовский отличался от многих своих коллег военной поры. Вот как сам Константин Константинович определяет свой стиль общения с подчинёнными: «У каждого руководителя своя манера, свой стиль работы с ближайшими сотрудниками. Стандарт в этом тонком деле не изобретёшь. Мы старались создать благоприятную рабочую атмосферу, исключающую отношения, построенные по правилу „как прикажете”, исключающую ощущение скованности, когда люди опасаются высказать суждение, отличное от суждения старшего». Корр.: Наверное, нелегко ему пришлось с этим своим сводом правил, попав в подчинение к Жукову на Западном фронте? Д.Т. Язов: Не забывайте, что это было под Москвой, в самые критические дни, когда всё висело на волоске. Может быть, в тот момент там и нужен был такой человек, как Жуков. Жёсткий, бескомпромиссный, не щадящий никого ради победы. Так было и в том случае, о котором я хочу рассказать. Рокоссовский тогда командовал 16-й армией. Оценив обстановку, он попросил разрешения отвести свои ослабленные в непрерывных боях дивизии за Истринское водохранилище, там подготовиться и дать врагу отпор. Иначе, считал он, противник опрокинет с трудом обороняющиеся войска и, как говорится, на их плечах форсирует водохранилище. Последовал незамедлительный ответ: «Приказываю стоять насмерть, не отходя ни на шаг». Стараясь избежать катастрофы, командующий армией обратился напрямую к начальнику Генштаба. Тот, приняв во внимание сложившуюся ситуацию, разрешил отвод. Но всё решила грозная телеграмма Жукова: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать!» Видимо, узнав о стычке, Сталин позвони л Рокоссовскому. Тот приготовился получить ещё одну выволочку. Как и предполагал командарм, его войска вынуждены были отступить. Но вопреки ожиданиям в телефонной трубке услышал спокойный, доброжелательный голос Иосифа Виссарионовича: «Прошу Вас продержаться ещё некоторое время, мы вам поможем». На следующее утро в 16-ю армию поступили: полк «катюш», два полка противотанковой артиллерии, четыре роты солдат с противотанковыми ружьями, три батальона танков и две тысячи москвичей, чтобы пополнить поредевшие дивизии. Я привёл этот случай, чтобы ещё раз показать, каким заботливым, внимательным и человечным был Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин. Так, что Лион Фейхтвангер не ошибся в оценке нашего вождя. В заключение хотел бы привести слова старейшего сталинского соратника Вячеслава Михайловича Молотова, разжалованного Иосифом Виссарионовичем, что не помешало ему сохранить верность вождю и объективность его оценки. «Чем больше на него нападают, тем выше он поднимается… Более последовательного, более талантливого, более великого человека, чем Сталин, не было и нет». Корр.: А я бы добавила ещё одно свидетельство Вячеслава Михайловича: «Мне наши полководцы рассказывали, что Сталин перед сражением, напутствуя, обычно говорил: «Ну, дай Бог!» или: «Ну помоги, Господь!» Спасибо, Дмитрий Тимофеевич. Надеюсь, мы продолжим этот разговор. И, как говорил Иосиф Виссарионович, помоги, Господи! Беседу вела Галина Кускова. http://www.kramola.info/vesti/vlast/marshal-yazov-o-chudovishchnoy-lzhi-i-pravde-o-staline?utm_medium=referral&utm_source=lentainform&utm_campaign=kramola.info&utm_term=1245878s7953&utm_content=5608068
  15. ГАЛИНА СЛЁЗКИНА БАБУШКИНА МОЛИТВА Бесконечно длинный и знойный день лениво клонился к закату, неохотно уступая место надвигающимся сумеркам, когда я зашла во двор и увидела бабушку. Обычно занятая нескончаемой работой по дому, вся в хлопотах, в движении, она сидела теперь у порога, на низком стульчике, подперев рукой подбородок и глубоко задумавшись. Во всём её облике поражала необычная отрешённость. Уйдя в свой внутренний мир, она словно бы отошла от всего, что её окружало: от своей большой семьи, от большого хозяйства, от всего того, что являлось предметом её забот, любви и тревоги. Такою и осталась она в моей памяти, усталая, отрешённая, всей душой устремлённая в вечность, так мне чудилось. Наверное, потому что для бабушки это лето оказалось последним. В начале зимы она умерла… Совсем не случайно я упомянула о внутреннем мире своей, покойной теперь, бабушки: знала я о том, как этот мир богат. С нею можно было говорить обо всём, она всё понимала. Как ей это удавалось, не знаю. Однако, убеждена и в другом, в том, что центром этого мира являлся Бог, а точнее, глубокая непоколебимая вера в Него. Вера эта была не фанатичной или наивной, она органически сочеталась с её тонким природным умом, и воспитала в сознании непоказную житейскую мудрость и великое терпение. Иначе, как бы она пережила всё то, что выпало на её долю. Помнится, она сетовала и мучилась от того, что не знает, где находится могила её мамы, умершей, когда ей (бабушке) едва исполнилось шесть лет. Странно, что не помнил этого отец, доживший до глубокой старости. И горячо любящая дочь ни разу не упрекнула его за это, так же, как за все жестокие обиды от мачехи, которых он словно бы не замечал. А с какой заботой ухаживала за ним, смертельно больным! Как безутешно плакала на его похоронах! К тому времени выросли не только её дети, но и внуки, старшему из которых было двадцать лет. У неё же самой оставалась долгая и так трудно прожитая жизнь. Замужество. Первые семь лет были, пожалуй, самыми счастливыми в её жизни. Добрый покладистый муж очень любил её. К тому же свекровь… Она стала для неё настоящей матерью, щедро даря ей незаменимое тепло материнской любви, которой бедная бабушка была лишена в детстве. И в этом она, по её словам, остро почувствовала Божью милость. В семье мужа, как впрочем, и дома, почитались православные праздники. Все ходили в храм, держали Великий пост, накануне которого выполняли трогательный обычай: все просили друг у друга прощения. И молодая невестка не знала, куда глаза девать, когда вспыльчивый, своенравный свёкор обращался даже к ней: «И ты прости меня, Андреевна. Может, обидел чем. Грешен. Каюсь…» На всю жизнь для бабушки самым радостным и самым главным оставался праздник — Светлое Христово Воскресение. Жили бедно, трудно, очень много работали. Но какими прекрасными остались в её памяти эти праздники! Чего стоил один этот, галдевший на всю округу звон церковных колоколов. Четыре (чудом уцелевших ) храма в округе, и в каждом звонили колокола, возвещая захватывающую радость. Однако, довольно скоро весь этот жизненный уклад погубила война. Пришла беда, настал час жестоких испытаний. Уход мужа на фронт, беспросветная работа в колхозе, и самое невыносимое — голодные дети. Как и все женщины, спасая от голодной смерти своих малюток, ездила бабушка куда-то на Украину, чтобы обменять уцелевшее барахлишко на горсть муки или пшена. Она терпела всё то же, что терпели все, но она так много молилась. Молила Бога спасти её мужа и детей. И даже в самые тягостные минуты не роптала, не спрашивала того, кому молилась, за что ей выпали такие испытания, и где же они, Его милости. Хотя… можно предположить, что Бог помиловал её, сохранив живыми и мужа, и детей. Однако, послевоенная жизнь была такой же тяжёлой и беспросветной. Изнуряющий труд, нищета, заботы о подрастающих детях. Умерли один за другим свекровь и свёкор, и незаметно умирал прежний семейный уклад. Вернувшийся с войны муж жил теперь другими интересами: читал газеты, рассуждал о делах колхоза, где его назначили бригадиром. Заодно увлёкся выпивкой, и стал совсем непохожим на того, прежнего. Часто напиваясь, скандалил и обижал бабушку, и на её плечах оставалась вся работа, грубая и тяжёлая. Грешили выпивкой и взрослые теперь сыновья. А из-за этого начинался разлад в их собственных семьях. Разлад…. Именно разлад везде и во всём остро чувствовала бабушка в этой новой послевоенный жизни, когда не стало единства — в семье, в родне — каждый жил сам по себе, без почитания старших, без боязни Божьего наказания. И, несмотря на безграничную любовь к детям и внукам, она острее ощущала усталость и внутреннее, никому неведомое, одиночество. Её всё больше влекло к старикам. Если кто-то неподалёку лежал, как говорят, на Божьей постели, то есть, медленно умирал, она обязательно навещала этого человека. Причём, делая это столь ненавязчиво, что ей всегда были рады. Для неё же самой теперь не было другой радости, кроме праздничных дней, когда она могла пойти в храм. Это был отдых для её обременённой души. Служба в храме возвращала ей всё самое дорогое и радостное, что глушили серые будни. Хотя в любой день с нею было самое насущное — молитва. Бабушка неустанно молилась. За всех нас: за детей, за внуков, за правнуков…. За два десятилетия после её смерти в нашей большой семье произошло столько бед, столько тягостного, что невольно на ум приходит ошеломляющая мысль: а ведь за нас теперь никто не молится! Никто не просит для нас у Бога милости и прощения за грехи…. Эта безотчётная мысль настойчиво бьёт мне в самое сердце. 2017 http://literabel.ru/books/galina-slyozkina/2476-galina-slyozkina-babushkina-molitva-2017.html
  16. У моря (Неподвижность) Мы с тобою старые, как море, море, у которого лежим. Мы с тобою старые как горе, горе от которого бежим. Мы устали, милая, с тобою. Не для нас белеют корабли. (х2) Мы упали около прибоя, мы упали около любви. Я дышу твоими волосами, словно незнакомою страной, Счастлив тем, что море рядом с нами Счастлив, что у моря ты со мной. Добрая всезнающая бездна нас ничем не будет обижать. (х2) Неподвижность - лучший способ бегства, только от себя не убежать. (если больше некуда бежать.) Как песчинки с мокрой твоей кожи тихо переходят на мою, наши души переходят тоже. Я уже свою не узнаю. Нас не станет, снова мы родимся, в мир придём из вечной тишины. (х2) Мы с тобою в море превратимся, мы к нему добавим две волны... ------------------------------------------ http://song5.ru
  17. На дне реки На дне реки есть хрупкий мост, А под мостом - ракушки звёзд И зим жемчужины, и лет, Забытый веком амулет, Колечко, медных два гроша И плавки Бога в камышах.... Там солнца впитывает пыль Недоразбитая бутыль, Там рыб задумчивых косяк Грусть разгоняет так и сяк, Там, не обласканный волной, Хранит кувшинки водяной. Там я, стоящий на мосту, Ловлю плывущий мимо *Ту*, Там ты, познавшая обман, Клянёшь присевший рядом *Ан*, И на невзлётной полосе - Песочный луг во всей красе....... Не разобраться: чья вина? И нынче нам не до того..... И углекисла тишина, И непроточна АШ ДВА О....... Вздыхаем: БУЛЬ.... Читаем билль О глубине... Сирены вой. И грузовой автомобиль, И пароходик легковой Спешат куда-то под мостом, Настичь пытаясь год и час..... А, впрочем, я здесь не о том, Я не об этом тут сейчас................. Картина Антона Лобанова
  18. Я учился траве, раскрывая тетрадь, И трава начинала, как флейта, звучать. Я ловил соответствие звука и цвета, И когда запевала свой гимн стрекоза, Меж зеленых ладов проходя, как комета, Я-то знал, что любая росинка - слеза. Знал, что в каждой фасетке огромного ока, В каждой радуге яркострекочущих крыл Обитает горящее слово пророка, И Адамову тайну я чудом открыл. Я любил свой мучительный труд, эту кладку Слов, скрепленных их собственным светом, загадку Смутных чувств и простую разгадку ума, В слове п р а в д а мне виделась правда сама, Был язык мой правдив, как спектральный анализ, А слова у меня под ногами валялись. И еще я скажу: собеседник мой прав, В четверть шума я слышал, в полсвета я видел, Но зато не унизив ни близких, ни трав, Равнодушием отчей земли не обидел, И пока на земле я работал, приняв Дар студеной воды и пахучего хлеба, Надо мною стояло бездонное небо, Звезды падали мне на рукав.
  19. Остепенившись, старый блудный сынПрисох к жене, хозяйству, слёз не точит,Порой, забывшись, в ржавые усы Мотивчик легкомысленный бормочет Да сплюнет, усмехнувшись, что за срам, И в воскресенье сходит в местный храм. Хворает помаленьку, ни ногой В собранье нечестивых, ну, пропустит С приятелем рюмец один, другой С молитвой, для здоровья, не от грусти, По вечерам тоскует без отца, Коснувшись вдруг фамильного кольца. Отец стоял как церковь на горе, Раскрыв во мраке жаркие объятья, И ждал... ...Эй, люди, кто там во дворе? Да нет. Чужой бродяга в пыльном платье. Ну, покормите, что ли, Бог простит. Оставьте свет, вдруг мальчик навестит. 2.9.17
  20. Angelika Astakhova 17 ч · Город Берлин, Германия · Две пенсионерки едут в автобусе на перепеченское кладбище Одна только что побывала на двух других.Делятся впечатлениями. Обе нарядно одеты,с цветами!Другие пассажиры тоже с цветами,тоже нарядно одеты,но видно,что по другому поводу.Тети идут убирать сорняки И жечь муравьиные кладки,а женщины с мужиками едут положить цветочки И упорхнуть,шатаясь на каблуках. Тетечки искали могилку.Подошел один из рабочих кладбища в голубом комбинезоне: -Что ищете?!Могилу потеряли?! -Нашла!Здесь!-Крикнула одна. -Так.Навести порядок.-несколько приказывая сказал рабочий.И пошёл, улыбаясь, доволен собой. Могила принадлежала молодой женщине,видимо дочери одной из посетительниц. За работу взялись,как будто уже пообыкновению,изредка переговариваясь: -На муравьев напоролась... Кусаются! -Передай скребок! мох надо поскоблить! Скребком использовали табличку с мобильным номером. Потом помыли камень с портретом красивой И печальной женщины,в землю повставляли искусственные цветы: по большей части белые лилии,сакуру,потом букет абрикосовых роз ,потом какие-то пучки толи гиацинтов, толи акации,но розовые...Могилка выглядела как невеста. Тетки,даже не помолились.Одна-потому что рьяно следовала каким-то непонятным,строгим канонам православия.Другая - несла свой крест молча.Она ничего не спрашивала.Ее рациональность ей не позволяла. -Теперь возьмутся за нас.Слышала,министр сказал,что нас ,пенсионеров слишком много! Вымыв отекшие от работы руки И искусанные ноги, медленно потекли к остановке.В ожидании ознакомились со стоимостью памятников...Загрузились в автобус,который на полпути загорится,И две тетушки пересядут в другой,потом в трамвай И за три часа преодолеют путь,проделанный ими утром за полтора. Как на кладбище-так бегом! А как с кладбища-так ползком...
  21. Иосиф Бродский ПИЛИГРИМЫ «Мои мечты и чувства в сотый раз Идут к тебе дорогой пилигримов.» В. Шекспир Мимо ристалищ, капищ, Мимо храмов и баров, Мимо шикарных кладбищ, Мимо больших базаров, Мира и горя мимо, Мимо Мекки и Рима, Синим солнцем палимы, Идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, Го́лодны, полуодеты, Глаза их полны заката, Сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, Вспыхивают зарницы, Звёзды встают над ними, И хрипло кричат им птицы, Что мир останется прежним, Да, останется прежним, Ослепительно снежным И сомнительно нежным, Мир останется лживым, Мир останется вечным, Может быть, постижимым, Но всё-таки бесконечным. И, значит, не будет толка От веры в себя да в Бога. ...И, значит, остались только Иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, И быть над землей рассветам. Удобрить её солдатам. Одобрить её поэтам. 1958
  22. И будет день........................ Пройдёт каких-то триста лет, Взойдут на небе полом листья И состоюсь я, как поэт, - Глашатай вымученных истин. Открою дням текущим счёт, В рассветный дождь войду с повинной И в слове пагубном ЕЩЁ Дух будней выветрится винный. И к небу руки возводя (Исход у времени - летальный), Под колыбельную дождя Переспрошу о ближних, дальних. Чьё солнце село? Чьё - взошло?. И Бог ответит мне: "Служивый, Ну что ты - столько лет прошло - Уже давным-давно все живы"...........
  23. Каждый третий ближний - лишний, Только СЛОВО - есть и будет..... Тише, тише - кот на Кришне, Тише, тише - мышь на Будде....... Ночь. Дожди отморосили. Звёзд рубиновые гроздья. Кто желает стать Мессией - Знамя в руки, крест и гвозди. Мир лишается рассудка, Лет распутывая строфы..... Ловишь первую попутку - Автостопом до Голгофы........................
  24. АУЕ – недетские игры сибирских детей Новая криминальная субкультура захватывает российские школы В России сформировалась новая опасная молодёжная субкультура, известная в стране под аббревиатурой АУЕ. Она в считанные годы распространилась почти по всей территории страны, массово внедряясь в школы, интернаты и ПТУ. Основной контингент – дети в возрасте от 10 до 17 лет – самая беззащитная часть населения, и главное – та её часть, которой в скором времени предстоит строить будущее. И каким же ценностям сегодня учат этих «строителей будущего» на школьной скамье? Вы не поверите. Арестанским. АУЕ – дословно означает «Арестанский уклад един» или «Арестанское уркаганское единство» – перевести аббревиатуру можно и так, и так. Собственно, основной посыл её идеологии отражён в названии – это фактически культ тюремных «понятий», тюремной романтики, стилизованный под молодёжную культуру. Это культ силы, воровства и тунеядства Впервые о нём заговорили на федеральном уровне год назад, когда банда подростков АУЕ атаковала полицейский участок в Забайкалье. В марте 2016 года в эфире телеканала «Россия 24» вышел 25-минутный репортаж-расследование, посвящённый новой молодёжной субкультуре в целом и этим событиям в частности В течение всего 2016 года тема АУЕ активно поднималась во многих федеральных и региональных СМИ. Журналистам удалось выяснить, что это неформальное движение уже опутало собой всю Сибирь и часть Дальнего Востока. Однако больше всего оно распространилась в Забайкалье. В Чите, например, вся местная молодёжь знает об АУЕ, а большая часть открыто причисляет себя к этому движению. Остальные вынуждены с ним считаться. Так, в некоторых местных школах члены молодёжной группировки, не стесняясь, собирают ежемесячные подати со своих одноклассников и других учеников. На их языке это называется «греф на зону» – деньги переводятся криминальным авторитетам, отбывающим наказания в тюрьмах. Об этом знают все – от родителей школьников до администрации учебных заведений, однако помешать такому положению дел никто не в силах. Правоохранительные органы в таких историях сами едва не становятся жертвами, как мы видим из репортажа «России 24». В небольших населённых пунктах Дальнего Востока штат полицейских участков обычно очень маленький и противостоять разъяренной толпе подростков без применения оружия, он не в силах. До судов «подвиги» малолетних уголовников тоже доходят крайне редко, так как мало кто осмеливается писать заявления на них. Для школьника из Забайкальского края пойти против АУЕ (то есть дать любые показания в суде) – значит пойти против всех своих друзей и одноклассников, стать призираемым изгоем в их обществе.В некоторых случаях на помощь детям приходят их родители. Но даже взрослые состоявшиеся мужчины не могут найти законный подход к молодёжной среде. На их стороне остаётся лишь опыт и сила. Так, в посёлке Новопавловка Читинской области разъярённые родители учинили жестокий самосуд над школьниками, собиравшими дань для АУЕ с их детей. При этом, несмотря на откровенно незаконный характер их действий – похищение несовершеннолетних, нанесение им побоев и угрозы, – местные полицейские не спешат задерживать правонарушителей. Ибо родители несчастных школьников, по сути, выполнили за правоохранителей их работу. Поэтому то, что в столице вызвало бы бурю негодования и скандальные судебные процессы – в суровой реальности Читинской области оказалось необходимой мерой и, быть может, даже неким актом правосудия. Однако заниматься самосудом – не только не законно, но и опасно. В некоторых случаях жестокость малолетних уголовников может распространиться и на родителей жертвы. Так, два года назад в Казани представители АУЕ убили школьника, отказавшегося выплачивать им «дань», забили насмерть его отца, избили мать и ограбили квартиру. К счастью, их удалось задержать по «горячим следам», после чего подростки сознались ещё в нескольких убийствах. Тем временем криминальная субкультура активно стремится на запад – поближе к белокаменной, и добралась уже до Урала. Там идеи АУЕ особенно популярны в Челябинске – городе-миллионнике. Наглядное свидетельство тому можно было увидеть в ходе недавнего инцидента на фестивале красок «Холи», состоявшегося 27 мая на одной из центральных улиц Челябинска. Толпа обезумевших школьников – детей от 13-16 лет – буквально напала на автомобиль полицейских, прибывших обеспечивать порядок на мероприятии. Они облили красками служебную машину, пинали её и выкрикивали оскорбления в адрес правоохранителей, вынудив в результате тех покинуть фестиваль. Всё это сопровождалось радостными криками «АУЕ!». Причём этот лозунг одинаково скандировали и парни, и девушки, что прекрасно слышно на выложенной в Сеть видеозаписи.В считанные годы, а быть может, и месяцы, криминальная субкультура распространилась по территории большей части России – от небольших вспышек в Подмосковье до тотального контроля молодёжи в Забайкалье. В результате проблему признали на федеральном уровне, причём степень угрозы уже оценивается как общенациональная. Об этом прямо заявляет ответственный секретарь Совета по правам человека России и глава Союза добровольцев России Яна Лантратова. По её словам, масштабность и актуальность проблемы была выявлена специально созванной рабочей группой, в которую вошли действующие сотрудники прокуратуры и правоохранительных органов. Суть её Лантранова описывает просто. «Выяснилось, что многие детские учреждения, в том числе и Забайкальского края, находятся под влиянием криминальной субкультуры под названием АУЕ – «арестантско-уркаганское единство», – рассказала Лантранова и тут же пояснила. – Это когда на зоне сидит человек, у него есть телефон, и он может поставить своих «смотрящих», устанавливающих свои порядки (речь идёт о школах, ПТУ и других общеобразовательных учреждениях, – прим. «КР»). В том числе и в детских домах. И детей заставляют сдавать деньги на «общак» для зоны. А если они не сдают, то переходят в разряд «опущенных», над ними издеваются, у них отдельная посуда, столы. Мы узнали, что рядом находится многопрофильный лицей, в котором за полгода пять детей совершили самоубийства. Историю тихонечко замяли – сказали, что никакого отношения эти самоубийства к АУЕ не имеют. Хотя сами сотрудники нам сказали, что все взаимосвязано». В конце прошлого года эти сведения были переданы главе государства. В ответ Владимир Путин пообещал поддержку СПЧ в борьбе с новой напастью. Собственно, масштабы, с которыми криминальная субкультура проникла в российские школы и общеобразовательные учреждения, поражают. Особенно заметно это в интернете. В социальных сетях существуют сотни специализированных групп, посвящённых АУЕ. А число их подписчиков может дать фору количеству подписавшихся на любое СМИ в тех же сетях. Комментарии вроде «АУЕ – жизнь ворам!» или «Фарту масти АУЕ!» можно легко найти на многих интернет-форумах, в чатах и даже в многопользовательских онлайн-играх. Пожалуй, все активные пользователи Сети так или иначе сталкивались с этой аббревиатурой. Насколько можно судить, с её помощью представители криминальной субкультуры находят «своих» и отсеивают «чужих». Любые расспросы на тему «что такое АУЕ?» – тут же пресекаются. В лучшем случае, собеседник расшифрует аббревиатуру и начнёт неумело отшучиваться – на том разговор и закончится. *** Дело в том, что один из законов (или вернее – «понятий») АУЕ запрещает рассказывать о движении посторонним людям, в особенности журналистам и полицейским. Поэтому добыть информацию непосредственно из первоисточника – очень сложно. Однако крупица за крупицей, читая их комментарии, изучая соответствующие паблики и анализируя деятельность этого движения, можно составить примерное представление о нём. Картина, в общем-то, рисуется совсем не радужная. Итак, в России действует некое неформальное криминальное движение, ориентированное на молодёжь школьного возраста. Чтобы примкнуть к нему, ненужно никуда записываться или где-то регистрироваться – достаточно просто заявить о своей принадлежности к этой субкультуре и соблюдать её законы (фактически тюремные законы на молодёжный лад). А вот покинуть движение уже нельзя. Как говорят, сами представители АУЕ – «тюрьма не отпускает». Попробуешь дать задний ход – тут же начнутся проблемы, вплоть до низложения на низшую ступень криминальной иерархии. «Опущенные», к слову, тоже ведь часть АУЕ, просто они находятся в самом низу иерархической лестницы. Выходит, что в отличие от любых других известных субкультур, АУЕ – крайне хваткая и не по культурному агрессивная, которая, не стесняясь, хватает своими щупальцами всё, до чего может дотянуться. При таком раскладе, надо полагать, многие подростки причисляют себя к АУЕ не по собственной воле, а только лишь для того, чтобы чувствовать себя «своим» среди сверстников, а в иных случаях и вовсе ради личной безопасности. Для субкультуры в её классическом и привычном понимании – это, пожалуй, уже чересчур. Никакая альтернативная культура не может быть столь навязчивой. Культура вообще не должна быть навязчивой. АУЕ – это не субкультура и никакое не движение, как заявляют в СПЧ. Это секта. Классическая тоталитарная секта для подростков со всеми атрибутами – от неприемлимости чужих взглядов до крайне агрессивных способов распространения своего влияния. Здесь всё то же самое, только вместо религиозной составляющей адептам предлагает некий «свод правил», или, если угодно, «понятий», согласно которым необходимо строить свою жизнь. И главное – не только свою, но и чужую – жизнь каждого окружающего, по мере возможностей. Мораль при этом у сектантов очень своеобразная. Даже бывшие заключенные далеко не все поддерживают АУЕ. Многие выступают против них, считая «что у этих малолеток совсем ничего святого». Понимают они только силу, да и то по-своему. «Количество» и «качество», например, в их понятии что-то вроде синонима. То есть, если они смогут забить толпой здорового сильного мужчину и отнять у него кошелёк – они это сделают, ибо это «по понятиям». А тот факт, что жертва была явно сильнее любого из них один на один, никого не смутит. О классическом трудоустройстве члены АУЕ даже не думают. Ведь «работать – западло». Можно только воровать, заниматься грабежами или, на худой конец, мошенничеством. Учиться, получать образование или просто читать книги в понимании – тоже «западло». Члены АУЕ верят только в тот опыт, который они, рано или поздно, получат в тюрьме. А в том, что такой этап в их жизни случится – они даже не сомневаются. Собирая «греф на зону» малолетние уголовники говорят примерно так: «Сегодня мы греем тюрьму подачками, завтра эти подачки будут собирать для нас». Подводя итог, можно констатировать, что страна столкнулось с новой, ужасно извращённой тюремной идеологией, оказавшейся куда страшней своего оригинала. Она каким-то подозрительным образом сумела пробраться в массы, захватить умы миллионов подростков по всей России. И всё это – в считанные годы. Совершенно не управляемая и хаотичная, на первый взгляд, субкультура вдруг оказалась построена на жёсткой иерархии, объединяющей разрозненную дикую стаю малолетних хулиганов в некое подобие общества. Это выглядит, по меньшей мере, странно. Даже гораздо более образованные и адаптированные к социуму люди не способны так объединяться без наличия лидера, обладающего должной харизмой и, желательно, внушительном кошельком. Значит, наверняка такой лидер есть и у АУЕ. Кто-то управляет этой стаей, кто-то поддерживает её информационно, материально и идеологически. Ответ, кажется, лежит на поверхности. Кто-то из внушительных представителей криминального мира – некий авторитет, взявший на себя ответственность «за воспитание будущего поколения». Это самое простое объяснение, и, как правило, на него ссылаются все, кто так или иначе поднимал проблему АУЕ. Действительно, скорее всего, так оно и есть. Или кто-то очень хочет, чтобы все так думали. Если же копнуть чуть глубже, то нам придётся представить последствия, которыми может грозить стране популяризация АУЕ в перспективе. Ведь это не просто локальная секта – её идеология распустила свои щупальца по всей России. Сегодня АУЕ – это уже целое поколение. Поколение, которое скоро войдёт во взрослый возраст. И войдёт оно туда без образования, воспитания и каких-либо человеческих ценностей. К чему это приведёт – догадаться не сложно. Целое поколение будет потеряно. Даже хуже – не просто потеряно или уничтожено, а превращено в быдловатую агрессивную стаю, которая всеми силами будет вставлять палки в колёса нормальным работающим людям. Страна окажется в глубокой социально-экономической яме, наподобие той, что возникла на Украине в ходе известных событий, закончившихся государственным переворотом. Со временем рухнет вся финансовая система, обесценив национальную валюту в несколько раз. Тогда на улицах наступит хаос – по городам прокатятся локальные «майданы», сопровождаемые криминальным беспределом. А бессильную полицию заменят уважаемые и авторитетные воры, быть может, как раз из тех, кто сегодня громче всех кричит «АУЕ!». В таких условиях ни одна страна не сможет сохранить свой суверенитет… Кому это нужно? Уж точно не ворам. Иван Чимбулатов Источник: http://kolokolrussia.ru/kriminal/aue--nedetskie-igr-sibirskih-detey