Перейти к содержимому
КНИГИ: Эмиль Дюркгейм. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии (на русском языке) Подробнее... ×
ВНИМАНИЕ! Заработал сайт очередной Минской религиоведческой конференции (18-20 апреля 2019 г.) Подробнее... ×
С ДНЁМ СОЦИОЛОГА! Подробнее... ×
Социология религии. Социолого-религиоведческий портал

Поиск по сайту

Результаты поиска по тегам 'религиозность'.

  • Поиск по тегам

    Введите теги через запятую.
  • Поиск по автору

Тип публикаций


Категории и разделы

  • Сообщество социологов религии
    • Консультант
  • Преподавание социологии религии
    • Лекции С.Д. Лебедева
    • Студенческий словарь
  • Вопросы религиозной жизни
    • Религия в искусстве
  • Научные мероприятия
    • Социология религии в обществе Позднего Модерна
    • Научно-практический семинар ИК "Социология религии" РОС в МГИМО
    • Международные конференции
    • Всероссийские конференции
    • Другие конференции
    • Иные мероприятия
  • Библиотека социолога религии
    • Научный результат
    • Классика российской социологии религии
    • Архив форума "Классика российской социологии религии"
    • Классика зарубежной социологии религии
    • Архив форума "Классика зарубежной социологии религии"
    • Творчество современных российских исследователей
    • Наши препринты
    • Программы исследований
    • Российская социолого-религиоведческая публицистика
  • Лицо нашего круга Клуб молодых социологов-религиоведов
  • Дискуссии Клуб молодых социологов-религиоведов

Искать результаты в...

Искать результаты, которые...


Дата создания

  • Начать

    Конец


Последнее обновление

  • Начать

    Конец


Фильтр по количеству...

Зарегистрирован

  • Начать

    Конец


Группа


AIM


MSN


Сайт


ICQ


Yahoo


Jabber


Skype


Город


Интересы


Ваше ФИО полностью

Найдено 13 результатов

  1. Религиозные проблемы современной социологии. Ж. Пр Сергей Оганесян 2 С.С. Оганесян, главный научный сотрудник ФКУ НИИ ФСИН России, доктор педагогических наук, профессор, государственный советник РФ 1 класса. Sergey Oganesyan, Chief Research Fellow, Scientific-Research Institute of the Federal Penal Service, Dr. Sc. (Pedagogy), Professor, State Councilor 1st Class Религиозные проблемы современной социологии. Аннотация В статье показывается, что подавляющее большинство социологических исследований о числе лиц, которые являются последователями (адептами) той или иной религии, как правило, являются глубоко ошибочными, а потому вводящими в заблуждение мировую общественность со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями, во-первых, для объективной оценки религиозной картины современного мира. Во-вторых, для понимания сущности и причин тех крайне деструктивных процессов религиозного экстремизма и терроризма, которые сегодня протекают в самых различных странах и регионах мира. В-третьих, для эффективного правового регулирования проблем, связанных с эффективным противодействием религиозному экстремизму и терроризму. Ключевые слова Социология, религия, ментальные цивилизации, язычество, единобожие, научное мировосприятие, однополые браки Religious problems of modern sociology. Annotation The article shows that the overwhelming majority of sociological studies on the number of persons who are followers (adepts) of a particular religion, As a rule, are deeply mistaken, and therefore misleading the world community, first, for Objective assessment of the religious picture of the modern world. Secondly, to understand the essence and causes of those extremely destructive processes of religious extremism and terrorism, which are now taking place in the most diverse countries and regions of the world. Thirdly, for effective legal regulation of problems related to effective counteraction to religious extremism and terrorism. Keywords Sociology, religion, mental civilizations, paganism, monotheism, scientific worldview, same-sex marriages Перед данной статьей мы поставили цель показать, что подавляющее большинство социологических исследований о числе лиц, которые являются последователями (адептами) той или иной религии, как правило, являются глубоко ошибочными, а потому вводящими в заблуждение мировую общественность со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями, во-первых, для объективной оценки религиозной картины современного мира. Во-вторых, для понимания сущности и причин тех крайне деструктивных процессов религиозного экстремизма и терроризма, которые сегодня протекают в самых различных странах и регионах мира. В-третьих, для эффективного правового регулирования проблем, связанных с эффективным противодействием религиозному экстремизму и терроризму. Известно, что социология, как наука, не только объясняет социальные явления, исследуя и обобщая информацию о них, но и, прогнозируя тенденции их вероятного развития, предоставляет возможность управлять ими. Поэтому отнюдь не случайно результаты социологических исследований и прогнозов, во-первых, вызывают живой интерес не только у представителей всех ветвей государственной власти и самых различных общественных партий и движений, но и простых обывателей во всех странах мира; во-вторых, они используются в качестве одного из эффективных инструментов воздействия на общественное сознание и манипулирования им. Об этих прописных истинах мы вынуждены напомнить не столько для того, чтобы в очередной раз подчеркнуть роль и значение социологических исследований для жизнедеятельности современных социумов, сколько об ответственности социологов перед обществом. Ибо от их профессионализма и компетентности зависит не только объективная оценка процессов, протекающих в той или иной области бытия, но спокойствие и безопасность людей, как в конкретных странах, так и во всех регионах мира. Так, например, мы вынуждены усомниться в объективности данных о «религиозной» ситуации, сложившейся в современном мире, которые приводит такая широко известная в социологических кругах организация, как Pew Research Center.[6] Дело в том, что исследование этой организацией вопроса о религиозной принадлежности людей в более, чем «230 государствах и территориях», говорит о том, что адептами той или иной религии считают себя примерно 5,8 млрд. из 6,9 млрд. жителей Земли. При этом, около 2,2 млрд. человек (32% от общей численности человечества) «исповедуют христианство»; 1,6 млрд. (соответственно, 23%) – ислам; 1 млрд. (15%) – индуизм; 500 млн. (7%) – буддизм; 14 млн.(0,2%) – иудаизм; примерно 400 млн. человек (6%) практикуют различные традиционные религии, а 58 млн. считают себя приверженцами относительно «молодых» (по сравнению с традиционными) конфессий – синтоизма, сикхизма, бахаизма и пр. И, наконец, более одного миллиарда человек или 16% населения планеты (третья по численности группа) считает себя стоящей вне всяких религиозных конфессий. [6] Позволительно ли верить приведенным сведениям? Насколько они достоверно отражают реальную религиозную картину современного мира? Сразу же скажем, что, с нашей точки зрения, приведенные сведения глубоко ошибочны. Прежде всего, потому, что социологи не учли специфику и сущностную природу такого важнейшего социального явления, как религия. Не учли того, что за последнее столетие значительно изменились значения таких слов, как «религия» и ранее такого его полного синонима, как «вера». В силу закономерных исторически обусловленных процессов не только произошла семантическая дифференциация таких понятий, как «вера» и «религия», но и самих людей, считающих и называющих себя приверженцами и последователями той или иной религии, никак нельзя назвать адептами этой религии. Причем принципиально важно то, что нельзя назвать таковыми, с точки зрения тех священных писаний, которые составляют духовную (мировоззренческую, идейно-идеологическую и правовую) основу религии, которой они якобы придерживаются. Специально подчеркнем, что мы не подвергаем сомнению саму технику проведения социологического исследования, а категорически отвергаем понимание сущности того явления, которое стало объектом социологического исследования и, соответственно, результаты самого исследования. Прежде всего, потому, что социологами не оговариваются такие важнейшие для их исследования понятия и категории, как «вера» и «религия», как «человек верующий» и «человек религиозный». [9] Действительно, позволительно ли считать, например, христианами или мусульманами лиц, которые, проживая в странах не с каноническим (религиозным) правом, а в «светских» государствах, не только не соблюдают норм и правил религии, к которой себя причисляют, но и совершенно не знают основ того вероисповедания, адептами которого себя считают? Для ответа на этот вопрос обратимся к словарям русского языка. Толковые и специальные (философские, социологические и пр.) словари солидарно утверждают, что под словом «религия» понимается, не только специфическое мировосприятие, но и, что не менее важно, соответствующая данному мировосприятию жизнедеятельность. Причем само религиозное мировосприятие, данное человеку извне, во-первых, признает существование некоей Силы (Личности, Персоны, Бога) или сил (богов, демонов и пр.), управляющих окружающим человека миром и предопределяющих жизнь и быт каждого и всех на земле и во Вселенной. Во-вторых, религиозное мировосприятие напрямую связано с определенными четко зафиксированными нормами и правилами поведения людей данными им для безусловного и безоговорочного исполнения. Причем, законодательные системы, как правило, изложены или в священных писаниях (при единобожии), или передаются изустно от поколения к поколению в виде традиций и обычаев, завещанных богами-предками (при язычестве). В-третьих, каждая религия, как и все существующие в ней течения и направления, предполагает наличие специальных обрядов поклонения и почитания Бога или богов. [3,4,7,11,12,13,16,17] Например, с точки зрения, мировосприятия, изложенного в священных писаний единобожия (Торы, Нового Завета и Корана), все воззрения язычников следует отнести к измышлениям невежественных людей, так же, как считаются ложными и греховными обряды, которые соблюдают язычники. А вот, с точки зрения священных писаний единобожия, воспринимаются как скверна и подлежат уничтожению, молельные дома язычников, их капища, идолы, истуканы, священные деревья и все прочие атрибуты их религиозной сферы. Нельзя не сказать и того, что само словосочетание «вера в сверхъестественное» можно найти лишь в современных словарях, поскольку для людей верующих, все явления, которым они поклоняются, не являются ни мистическими, ни сверхъестественными. Они вполне естественны и реальны, хотя и обладают возможностями и способностями, которых нет у обычных людей. Причем, сами «сверхъестественные силы» в сознании религиозных людей, как правило, существуют в состоянии, которое не подвластно ни зрению, ни слуху, ни другим органам чувств человека. Поэтому отнюдь не случайно, в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля, который был издан всего лишь за пятьдесят лет до возникновения СССР, где стала царить идеология «воинствующего атеизма», в словарной статье «религия» не существует упоминания о «вере в сверхъестественное и мистическое». Более того, слова «религия» и «вера» в названном словаре употребляются в качестве полных синонимов. [3] Из сказанного более чем ясно, что определение места религий в жизнедеятельности людей лишь по их вере в существование так называемой «сверхъестественной и мистической силы», – глубоко ошибочно. Ибо, к примеру, те, кто считает себя христианами, мусульманами и иудеями, проживая в странах со светским «правом», не только солидарны в существовании некоей «сверхъестественной силы» и составляют единое духовное целое без какой-либо иной дифференциации, но и соблюдают не каноническое право, а законодательство страны своего проживания. Позволительно ли не только с точки зрения священных писаний, но и исторически сложившихся в том или ином религиозных течении и направлении обрядов поклонения и почитания Бога религиозную принадлежность того или иного человека, если он не соблюдает ни соответствующие данной религии нормы и правила жизнедеятельности, ни обряды почитания и поклонения Богу? Не секрет, что те же католики и православные, хотя и почитают Иисуса Христа за одну из ипостасей Бога, а морали и нравственности учат по одним и тем же книгам Нового Завета, но, тем не менее, и спустя тысячелетие после «раскола» продолжают находиться в противоборстве по «толкованиям» отдельных постулатов веры, а также расходятся по обрядам почитания и поклонения Всевышнему. В частности, по-разному относятся к структурному единству Церкви; к «нисхождении» Духа Святого (от Отца или Сына, «филиокве»); к наличию или отсутствию чистилища для душ после смерти, предназначенных для рая, но еще не готовых к нему; к «таинствам» брака и развода супругов. Расходятся они и в обрядах поклонения Богу. Но при этом католики, православные, протестанты и прочие течения христианства, при необходимости не упускают случая противопоставлять себя иным религиям, например, исламу, говоря о едином «христианском мире» и единых «христианских ценностях». Заметим, что «ценности» христианства, связанные с отношением к человеку и миру ничем принципиальным не отличаются от «морально-нравственных ценностей», изложенных в Коране. Поскольку Коран почитает Тору и Новый Завет за истинные священные писания, также ниспосланные Единым Богом для тех народов, которые ранее арабов созрели для принятия единобожия. Более чем убедительно, о том, что лишь в единстве всех трех вышеупомянутых компонентов (элементов), составляющих понятие «религия», позволительно судить о религиозной принадлежности человека, и, соответственно, достоверно определять роль и место религий в жизнедеятельности прошлых и современных социумов (родов, племен, этносов и народов), говорят сами священные писания. [1,5,15] Так, в Торе (Пятикнижии Моисеевом Ветхого Завета, который считают священным писанием не только иудеи, но также христиане и мусульмане) вера в Единого Бога, а также необходимость безусловного соблюдения законов и обрядов поклонения всесильному и всемогущему Единому Богу представлены в нерасторжимом единстве. Поэтому отнюдь не случайно Тору называют Законом Моисея или просто Законом, т.е. законодательной системой, изложенной в Торе. Причем в Торе более чем ясно все заповеди, законы и установления даны сынам Израиля на вечные времена. Как специально указано и то, что те личности, которые не придерживаются всего ниспосланного через Моисея, не могут считаться истинными верующими в Единого Бога и поэтому на них лежит проклятие Всевышнего: «Смотри, я предлагаю вам сегодня благословение и проклятие. Благословение – если послушаете заповедей Бога, всесильного вашего, которые я заповедую вам сегодня; а проклятие – если не послушаете заповедей Бога, всесильного вашего, и сойдете с пути, который я указываю вам сегодня, и пойдете за богами чужими, которых вы не знали». (Тора, Дварим 11 Ръэ,26-28) На необходимость безусловного соблюдения заповедей, законов и установлений Единого Бога указывает и Иисус Христос: «Не всякий говорящий мне: «Господи, Господи», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! Не от Твоего ли имени пророчествовали? и не Твоим ли именем пророчествовали? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие». (Новый Завет, Мф. 7:21-23) Апостол Иисуса Иаков, безоговорочно следуя наставлениям своего Учителя, сообщает: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь скажет им: «идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. Но скажет кто-нибудь: ты имеешь веру, а я имею дела»: покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва <…> Видите ли, человек оправдывается делами, а не верою только? Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» (Новый Завет, Иак. 2:20,26). Надо ли говорить, что не только верой в существование Единого Бога (по-арабски, Аллаха) и признанием Мухаммеда Его пророком, но и исполнением нормы шариата, т.е. правовой системы, изложенной в Коране, человек может считать себя мусульманином. Ибо уже в первой Суре Корана возвещается: «Во имя Аллаха, Всемилостивого и Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров! Всемилостив и милосерден (Он один), Дня Судного Один Он властелин. Мы предаемся лишь Тебе. И лишь к Тебе о помощи взываем: «Направь прямой стезею нас, стезею тех, кто милостью Твоею одарен, а не стезею тех, на ком Твой гнев, не стезей заблудших». (Сура 1:1-7) Действительно, позволительно ли социологам относить человека к христианскому вероисповеданию, если в повседневной жизни он не исполняет основополагающих «заветов» (норм и правил жизнедеятельности), заповеданных Иисусом Христом, хотя и верует, по его словам, в Святую Троицу? Позволительно ли считать человека христианином, если он не только терпим к супружеским изменам и постоянным «половым контактам» с разными «партнерами» (прелюбодеянию), но и, будучи «толерантным» к «содомскому греху», благосклонно относится к геям и лесбиянкам, допуская однополые браки, хотя добросовестно носит нательный крест и не забывает посещать храмы?! Приведем конкретный пример. В Испании недалеко от Барселоны существует городок Ситчес, в который отдохнуть и развеяться стекаются многие геи Европы и США. Здесь несравнимо чаще можно встретить идущих в обнимку парней, чем пар разнополых. Причем парни, как правило, красуются не только крепкими бицепсами, но и массивными католическими и православными крестами. С точки зрения Нового Завета, позволительно ли относить этих «парней», как, впрочем, лесбиянок, трансгендеров и пр. к лицам христианского вероисповедания?! Конечно, нет! Ибо они пребывают в «содомском грехе», который и Ветхим, и Новым Заветами отнесены к смертным. Этим лицам однозначно предусмотрена анафема. Как предусмотрена она и тем, кто проявляет к ним терпимость (толерантность). Причем, проявляет толерантность как на бытовом, так и на государственном уровнях. А в так называемом «христианском мире», выделяемом социологами, по состоянию на май 2017 года однополые браки и связи юридически разрешены уже более чем в 120 странах [14], т.е. подавляющее большинство граждан этих стран одобряют грех, за который Единый Бог уничтожил города Содом и Гоморру! (Тора, Брейшит 19:4-11; Ветхий Завет, Быт. 19:24—25) Добавим к этому числу также тех, кто состоит во внебрачных связях или с легкостью разводится «не за грех прелюбодеяния», как это требует Иисус Христос, а по иным основаниям. Иисус более чем ясно указывал: «Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует». (Новый Завет, Матф.5:31-32) К примеру, официальная статистика разводов в нашей стране, где православными считают себя почти 70 % населения, перевалила в 2016 году за 60%. Примерно такое же количество и в США, и во многих других странах так называемого христианского мира. [13] Учитывали ли социологи все перечисленные обстоятельства при отнесении людей к христианскому вероисповеданию? Разумеется, нет. Так же, как не учитывали особенностей «современного вероисповедания» и при определении места и роли в современном мире не только христианского вероучения, но и других религий. К примеру, считается, что в нашей стране около 16% людей мусульманского вероисповедания.[10] Но живут ли они по нормам шариата, которые предусмотрены Кораном и Хадисами пророка? Разумеется, нет. Ибо они обязаны жить по нормам права Российской Федерации. Так же, как по законодательствам своих государств живут «мусульмане» не только европейских стран, но и стран всех остальных континентов мира. Более того, даже те страны, которые относят себя к государствам с коранической правовой системой (Иран, Ирак, Саудовская Аравия, Египет, Сирия, Ливан, Турция, Пакистан, Судан и др.), сегодня приводят свое законодательство в соответствие с существующими международными нормами и правилами. Не только потому, что они являются членами ООН, но и потому, что в Коране не прописаны, например, формы государственного устройства мусульманской «уммы» (общины). В частности, нет указания на разделения социумов на ветви власти, на региональные структуры, на взаимоотношения с банковскими структурами других (немусульманских) стран и т.д. Кроме того, сегодня в мире насчитывается свыше 232 млн. официально зарегистрированных мигрантов, в числе которых внушительная часть из стран арабского мира. [12] Все они вынуждены подчиняться законодательству стран своего проживания, а не шариату. При этом не упускают случая приобщиться к «благам» европейских цивилизаций, нарушая тем самым предписанные шариатом нормы. К примеру, Коран запрещает ростовщичество, и, соответственно, любой срочный или бессрочный депозитный вклад с процентным начислением для истинного мусульманина запрещен. Но многие ли, называя себя мусульманами, следуют этой принципиальной норме Корана, проживая в странах Запада?! Было бы очень интересно найти ответ на этот вопрос в исследованиях социологов. Как нет и ответов на вопросы, связанные с соблюдением норм канонического права, например, теми, кто относит себя к иудеям. Ибо дело отнюдь не в употреблении кошерной или не кошерной пищи. В конце концов, в современном мире этот вопрос находится в компетенции гастроэнтерологов и диетологов, к которым в случае необходимости постоянно обращаются и священнослужители разных направлений иудаизма, а в соблюдении тех, норм, данных на «вечные времена», которые предписывают, например, «кровомстителю», при каких условиях убивать или не убивать убийцу своего родственника. (Тора, Дварим19 Шофтим, 1-13) Пользуются ли те, кто относит себя к иудейскому вероисповеданию этой нормой, проживая в России, США или в том же Израиле?! И в том, что подавляющее большинство наших современников живет не по нормам и правилам, данных в священных писаниях, а по законодательству, которое является результатом их собственной интеллектуальной деятельности, нет ничего странного или удивительного. Напротив, неизбежность перехода человека к собственному нормотворчеству более чем ясно изложена в самих священных писаниях и именно это совершенно не учитывают социологи, в силу своей религиозной некомпетентности, пытаясь представить общественности современную религиозную картину мира. [9] В ряде публикаций, в том числе и на страницах данного журнала (Оганесян С.С. К вопросу о периодизации ментальных цивилизаций в истории развития человечества // Представительная власть - XXI век: законодательство, комментарии, проблемы. 2013. № 4, 5,6 (123,124,125), мы уже говорили о том, что все мировосприятие людей, а также нормы и правила их поведения с незначительными отклонениями укладываются в три ментальные цивилизации: язычества, единобожия и «научного мировосприятия». Первые две – цивилизации религиозные. Последняя цивилизация связана с активной интеллектуальной деятельностью самих людей, которая охватывает практически все сферы их жизнедеятельности. Для каждой ментальной цивилизации характерно не только свое мировосприятие, но и свой ценностный мир, а также свои специфические нормы и правила поведения людей, как в собственных социумах и государствах, так и во взаимоотношениях с иными, «духовно чуждыми», социумами и государствами. Причем человечество стало переходить к принципиально новому для себя мировосприятию и жизнедеятельности, начиная с эпох Возрождения и Просвещения в странах Европы. Как язычество не разом, не одномоментно и повсеместно уступало свои мировоззренческие, идейно-идеологические, морально-нравственные и правовые позиции единобожию, а растянулось у человечества на долгие «кровавые» тысячелетия. Так и единобожие постепенно, но неуклонно у различных этносов и народов, в разных странах и на разных континентах мира под воздействием принципиально новых условий жизнедеятельности уступает свои позиции «научному мировосприятию». Разумеется, уступает не без колоссального психологического перенапряжения, ментальных сдвигов, разломов и расколов как внутри социумов, вплоть до семьи, так и между этносами и народами. Уступает не без перегибов и притирок в мировосприятии и организации быта, не без вооруженных конфликтов, терактов и войн в разных частях нашей планеты. Здесь вполне уместно напомнить слова Иисуса Христа, принесшего Новый Завет Бога с людьми, о ментальном разломе при переходе к новому мировосприятию и жизнедеятельности даже в рамках одной семьи: «Итак, всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным. Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку-домашние его». (Мф.11:32-36) Таким образом, практика более чем убедительно показывает, что социологи не учитывают переход основной массы современного человечества от религиозного мировосприятия и характерных для религиозного сознания норм и правил поведения, к самостоятельному нормотворчеству. Они не учитывают уже состоявшуюся смысловую дифференциацию таких понятий, как «человек верующий» и «человек религиозный». [9] Ибо внушительная часть людей, скорее, в память о религии своих предков, чем по своему мировосприятию и реальной жизнедеятельности, называет себя иудеями, христианами, мусульманами, буддистами или индуистами. Именно поэтому мы позволяем себе усомниться не только в тех религиозных картинах мира, которые «рисуют» социологи, не очень «осведомленные» в основах вероучений, но и подвергаем сомнению их социологические прогнозы. Например, те «прогнозы», которые были опубликованы в июле 2017 года на портале Asiarussia.ru. со ссылкой на консультанта одного из силовых ведомств. [2] В частности, данный портал сообщает, что поскольку за последние 15 лет количество мусульман в нашей стране увеличилось на 40%, то при сохранении существующих тенденций к середине нынешнего столетия каждый четвертый россиянин будет мусульманином. Сегодня, по данным этого портала в России чуть больше 12% адептов ислама. Этот прогноз сомнителен не только потому, что на повседневную жизнь наших граждан несравнимо меньшее влияние оказывают все священные писания, включая Новый Завет и Коран, но и потому, что именно Конституция и законодательства всех государств мира, включая РФ, в современных условиях обязаны быть тем самым «священным писанием», которое необходимо безальтернативно соблюдать всем гражданам страны, включая священнослужителей. Специально подчеркнем, что переход от единобожия к «научному мировосприятию» отнюдь не случаен. Он предусмотрен мировоззренческими основами и содержанием таких священных писаний, как Тора, Новый Завет и Коран, и более чем ясно изложен в них. Но это тема для отдельного рассмотрения. Так же, как не случайно, что нравственной основой формирования и принятия законов для всех законодательных органов современных государств, продолжает оставаться норма, данная Иисусом Христом: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». (Мф. 7:12) Именно эту мировоззренческую и идейно-идеологическую норму, которую в современном мире принято называть «золотым правилом нравственности», внедряли в сознание людей не только Новый Завет и Коран, но и учение Будды. Но этот факт лишь в очередной раз подчеркивает непреходящую значимость священных писаний на жизнедеятельность всего человечества, но он никак не влияет на так называемую религиозную картину мира, которую пытается представить современная социология, находясь под влиянием исторически изживших себя представлений и категорий. Литература 1.Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Международный Издательский центр православной литературы. Москва, 1995, - 1375 с. 2. В прессу попали закрытые данные о национальном составе Москвы [Электр. ресурс] https://www.islamnews.ru/news-463314.html (Дата обращения 27.07.2017) 3. Даль В.И.. Толковый словарь живого великорусского языка. 7-е издание, Т. 1-4. — М.: Русский язык, 1978. 4. Ефремова Т.Ф. Толковый словарь русского языка. [Электр. ресурс] URL: http://www.slovopedia.com/15/192-0.html 5.Коран. Перевод смыслов и комментарии иман Валерии Пороховой. Изд. десятое, дополненное. М., Рипол Классик, 2008, - 800 с. 6.Мировые вероучения: статистика - [Электр. ресурс] Информационно ...inance.ru/2015/01/veroucheniya-statistika/ (Дата обращения 25.07.2017) 7. Новейший философский словарь: 2-е изд. Переработ. и дополн. -Мн.: Интерпрессервис; Книжный Дом. 2001. -1280 с. - (Мир энциклопедий) 8. Под каким богом ходят люди Земли? (Дата обращения 25.07.2017) 9.Оганесян С.С. «Человек верующий» и «человек религиозный» – разные понятия современной ментальной эпохи. Научные исследования и разработки. Современная коммуникативистика. 2017. № 4. С. 10. Сколько мусульман в мире - [Электр. ресурс] Ansar.Ru. www.ansar.ru/analytics/skolko-musulman-v-mire (Дата обращения: 17.10.2016). 11. Словарь религий: иудаизм, христианство, ислам./ Под. ред. Зюбера, Ж. Потэна / Пер. с франц. Е.А. Терюковой / под. ред. М.М. Шахнович, Т.В. Чумаковой - СПБ.: Питер, 2008. - 656 с. 12. Социологи подсчитали количество верующих: треть населения ...[Электр. (Дата обращения 25.07.2017) 13. Cтатистика разводов в мире [Электр. ресурс] Метки: процент …https://www.baby.ru/blogs/post/146669645-13506159/ (Дата обращения 21.03.2017). 14. Страны, где разрешены однополые браки » [Электр. ресурс] Про ... proau.info/2013-g-strany-gde-razresheny-odnopolye-braki/ (Дата обращения 27.07.2017). 15. Тора (Пятикнижие Моисеево). С русским переводом. Редактор русского перевода П.Гиль. Под общей редакцией Г. Бранновера. “ШАМИР”, ИЕРУСАЛИМ *5753*1993*, М.,: “АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР”, - 1136 с. 16. Dunn R. S. The Age of Religious Wars, 1559-1689. - New York: W. W. Norton & Co., 1970. 17.Volksentscheid fur Religion gescheitert [Электр. ресурс] // Focus Online. 26.04.2009. URL: http:// www.focus.de/schule/schule/unterricht/religion/ (last visit: 27.07.2017). http://www.proza.ru/2017/11/14/1872
  2. МОЛОДЕЖЬ, ЖИЗНЕННЫЙ УСПЕХ, РЕЛИГИЯ (ПО МАТЕРИАЛАМ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ) Клинецкая Н. В. В статье рассматривается вопрос о влиянии религиозности студентов вузов Санкт-Петербурга на представления ими жизненного успеха. В религиях понятие жизненного успеха имеет смысл, отличающийся от представлений о жизненном успехе в западном обществе. Опрос, проведенный в 2013 году кафедрой социологии молодежи и молодежной политики СПбГУ в вузах Санкт-Петербурга, показал, что представления верующей молодежи о жизненном успехе отличаются от представлений атеистов. В понятие жизненного успеха верующими студентами включаются духовные элементы. soc2.pdf
  3. ДЕСЕКУЛЯРИЗОВАННОЕ ОБЩЕСТВО КАК ПОКАЗАТЕЛЬ ВИТАЛЬНОСТИ РЕЛИГИИ Благоевич М. Год выпуска 2015 Номер выпуска 4 (6) Сс. 3-7 Аннотация. В своей работе автор делает попытку показать, что не подтвердились прогнозы отдельных теоретиков, философов и социологов теории секуляризации о неизбежном исчезновении или маргинализации религии в процессе модернизации общества. Религия выжила, а в некотором отношении предвестила свое возвращение в общество и значение не только для индивида, но и для коллективных представлений и действий. Детерминистические рамки поворота от секуляризации к десекуляризации общества складываются из сплетения нескольких важных изменений общества. С одной стороны, имеет место приобретение религиозной традицией политического значения, а с другой стороны, упомянутые традиции, предвещая свое возвращение, деприватизируют принятые, синкретические верования и поведение, что является существенными элементами процесса десекуляризации религиозной жизни. Многие социологи и специалисты по религиоведению в период указанных общественных событий с середины 70-х видят религию, которая, готовя свое возвращение, ставит под серьезное сомнение тезис секуляризма или же сужает его в культурно-географическом смысле, ограничивая Европой или даже только Северной, точнее Западной Европой, как ранее предложил это «правоверный» сторонник парадигмы секуляризма Питер Бергер, а затем и Дэвид Мартин. Ключевые слова: теории секуляризации; маргинализация религии; процесс модернизации; десекуляризация; рынок религиозных взглядов. Как определить десекуляризацию Проявление отдельных элементов десекуляризации общественной жизни мы встречаем еще с 70-х годов прошлого века. Однако, только в конце прошлого и в начале нового века робко ставится вопрос концептуализации теории десекуляризации и лишь немногие авторы рассматривают проблемы и неоднозначность религиозных изменений в направлении десекуляризации подобно авторам, которые в течение 50-70-х годов прошлого века занимались понятием и процессом секуляризации. Парадокс состоит возможно и в том, что в отдельных случаях речь идет об авторах, которые за минувшие время подорвали свои собственные теоретические исходные установки. Парадигматичным является пример Питера Бергера, бывшего некогда одним из серьезных сторонников теории секуляризации [1], который в конце прошлого века в своем, сейчас известном и часто цитируемом тексте [2; 3], пишет о процессе десекуляризации многих обществ и даже всего мира, и о том, что предположение, что мы сегодня живем в секуляризованном мире ошибочно. «Сегодняшний мир, если не считать некоторых исключений, ...безмерно религиозен, каким был и всегда, а в некоторых районах даже больше, чем ранее. Это значит, что вся литература, созданная историками и социологами, которые достаточно легко опубликовали «теорию секуляризации», по существу ошибочна» [3, с. 12]1 . А больше всего ошибочно предположение просветительства, что модернизация ведет непосредственно к снижению роли религии и религиозности, хотя это предположение может быть точным для некоторых обществ, например на Западе, и оттуда определенные географическо-цивилизационные сокращения парадигмы секуляризации, к которым прибегает Дэвид Мартин [4, c. 123-128; 5, с. 23- 24]. Ясно, тем не менее, что отношения между модерностью и религией непростые и неодносторонние ни в обществах Запада, не говоря уже о тех обществах, которые не принадлежат к данной группе обществ2 . При всем этом особенно важны общественные группы и индивиды, которые не приспосабливаются к современному секуляризованному миру, а борются против секуляризации или секуляризма. При этом мы не принимаем во внимание тех индивидов и общественные группы, которые не проявляют активности в этом противостоянии, но не могут вынести состояние относительности общественных ценностей, индивидуализма, неопределенности и неуверенности в современном секуляризованном мире. Консервативные, ортодоксальные и традиционные религиозные организации и движения не только в христианстве, но и в других мировых религиях, − пишет Бергер, которые на международной религиозной сцене активны в отрицании или борьбе с эффектами секуляризации, повсюду в экспансии в отличие от тех движений и организаций, которые в течение многих десятилетий вложили много энергии в то, чтобы приспособиться к современному миру. Все это важно как раз потому, что современный процесс десекуляризации в первую очередь определяется и понимается в виде контрасекуляризации и должен обозначать общественный процесс, противоположный процессу секуляризации [6; 7]. Это, с другой стороны, говорит о сложности религиозной и глобальной общественной ситуации: во многих современных обществах сосуществуют секуляризационные и контрасекуляризационные тенденции, деятели и силы и их изучение как процессов, которые не взаимоисключают друг друга, и далее является важной задачей современной социологии религии. Примеры витальности религии: в прошлом и в настоящем Детерминистические рамки поворота от секуляризации к десекуляризации общества складываются из сплетения нескольких важных изменений общества, относительно которых у социологов в основном нет разногласий, которые парадигматично подтвердили изменение как положения самой религии и религиозных институтов в обществе, так и духовной атмосферы в культуре. С одной стороны, имеет место приобретение религиозной традицией политического значения, а с другой стороны, упомянутые традиции, предвещая свое возвращение, деприватизируют принятые, синкретические верования и поведение, что является существенными элементами процесса десекуляризации религиозной жизни. Речь идет о событиях, которые показали, что религия не проиграла, т.е. что она опять восстановила потенциалы, чтобы вдохновить значительные коллективные усилие людей, направленные на изменения, которые касаются самой сути их политической и религиозной жизни. Даже в Европе, центре процесса секуляризации в начале 80-х годов религия и церковь начинают публично выступать с все более очевидными политическими притязаниями. И католическая, и протестантские церкви поднимают свою голос против ядерного вооружения, а также против загрязнения окружающей среды, подчеркивая таким образом не только свою современность, но и ангажированность, касающуюся ключевых вопросов и проблем современного мира. В это время, или несколько позже, и в коммунистических странах религия начинает играть все более заметную роль в обществе, прежде всего в Польше, а затем и на Балканах в ситуации военных конфликтов и распада югославской социалистической федерации. Занятые делами, которые в значительной мере превосходят заботу о душе, религиозные организации в упомянутых регионах приобретают ощутимый вес в обществе, который используется больше всего в политике, что является очевидным сдвигом по сравнению с предыдущим десятилетием при социалистическом строе. Многие социологи и специалисты по религиоведению в период указанных общественных событий с середины 70-х видят религию, которая, готовя свое возвращение, ставит под серьезное сомнение тезис секуляризма или же сужает его в культурно-географическом смысле, ограничивая Европой или даже только Северной, точнее Западной Европой, как ранее предложил это «правоверный» сторонник парадигмы секуляризма Питер Бергер, а затем и Дэвид Мартин. Как мы уже отметили, Бергер кратко обосновывает отдельные важные тезисы парадигмы секуляризма, среди которых и тезис о неизбежном последствии модернизации – снижении значения религии как в смысле общественных институтов, так и в смысле индивидуального сознания. Этот тезис основан на ряде предпосылок, которые Юрген Хабермас систематизирует следующим образом: первая предпосылка касается научно-технического прогресса, который влияет на развитие антропоцентричного понимания развенчанного мира в ущерб теоцентричным и метафизическим картинам мира; второе, в процессе дифференциации общественных подсистем, церкви и религиозные общины теряют влияние на правоведение, политику, культуру, образование, науку – и ограничиваются предоставлением «милости Божьей» тем, кому она необходима, теряют прежнюю роль в обществе и третье, в индустриальном и постиндустриальном обществе возрастает экгзистенциальная безопасность людей и исчезает потребность людей прибегать к Богу или потусторонним силам, чтобы обуздать обстоятельства, на которые невозможно влиять [9]. Но эта теория никогда не была подтверждена эмпирически и споры вокруг нее в конце 70-х годов прошлого века, становясь яростными, ставили ее сторонников в неловкое положение, вынуждая корректировать теорию определенным культурно-географическим ограничением, так что она «была, также как сегодня, правильной для одной части мира, для Европы, нескольких обособленных территорий и немногочисленных европейски образованных интеллектуалов в разных странах мира. Остальное человечество является столь же глубоко религиозным, как и раньше, вероятно даже больше, чем это было в начале века» [5, с. 23-24]. Причины неспособности социологов объективно представить религиозную ситуацию в мире автор видит не только в идеологических убеждениях социологов, но и в их ограниченности: социологи плохо знают «остальной мира», поскольку действительно живут в секуляризованной среде, далекой от верований и религиозной практики. Мартин признает энергичный ход секуляризации в Западной Европе в виде определенных обстоятельств, таких как конфликт церкви и просвещения, разрыв органического сообщества (урбанизация) и появление мегалополисов. Однако, даже в этих обстоятельствах отдельные национальные сообщества или субсообщества, которые выносили чужую и внешнюю власть (Польша, Ирландия, Страна Басков, Фландрия, Словакия, Хорватия и Бретань, затем миграционные мусульманские общины в современной Европе) находят свой источник и идентичность в исторической вере и их религиозность заметно более жизнеспособна, чем где-либо в другом месте. Констатируя, что Европа не является центром мира, и изучая религиозную ситуацию в Северной и Латинской Америке и на исламском Ближнем Востоке, а также в Северной Африке, Мартин показывает, что в тех областях динамика религии несколько отличается от европейского опыта и европейского образца религиозных перемен и приходит к идее о необходимости фундаментального сужения действия парадигмы секуляризма на Европу, где «социологическая модель секуляризации создана и, возможно, поэтому к ней и относится» [4, c. 123-128]. Любопытно при этом то, что индивидуализация, всеобщая рационализация общественной жизни и общественно- экономическое развитие, столь характерные для европейского опыта модернизации и секуляризации, не действительны для других территорий с теми же самыми характеристиками. В качестве лучшей иллюстрации этого чаще всего приводят Соединенные Штаты Америки. В протестантских странах Европы процесс секуляризации наиболее выражен по сравнению с другими конфессиональными областями Европы, чего никак нельзя сказать о протестантских США с весьма многочисленными и активными церквями и высоким уровнем религиозной веры. Здесь как будто не действует тезис о модернизации и секуляризации общества как ее последствия. Секуляристы находили ответ в определении специфики, точнее отличии Америки. Эти отличия заключались в нескольких важных аспектах истории Америки и развития культуры на этой территории: в Соединенных Штатах религиозные организации традиционно играют важную роль в социализации и интеграции людей в общество путем формирования групповой солидарности; там существовал плюрализм, характерный для культуры в целом, и в итоге религия в Америке исторически сопровождала модернизацию. Другие авторы толковали тезис о секуляризации и модернизации общества в контексте европейской эксклюзивности процесса секуляризации, где теория секуляризации хорошо объясняет общественные и религиозные изменения, являясь при этом не вполне эффективной для остального мира. Тарнер выделяет несколько макро социальных факторов, которые могут помочь в объяснении актуальности религии в современном мире. В первую очередь он выделяет крах организованного коммунизма и упадок марксистско-ленинской идеологии в Европе, особенно в Польше, Украине и бывшей социалистической Югославии. Наиболее важной была связь между православной церковью и русским национализмом и патриотизмом с примерами периода II мировой войны и постсоветского периода. Но и в других коммунистических странах, от Вьетнама, Кубы до Камбоджи, возвращение к религии происходит из- за разочарования людей в упомянутой идеологии. Второй фактор касается глобализации и роста миграций в мире и расселения мигрантов в странах с развивающейся экономикой, где их до того времени не было, что привело к возникновению диаспорных общин, которые чаще всего складываются на религиозно- этнической основе. Примером этого являются турки исламского вероисповедания в Германии, китайские буддийских меньшинства по всему миру и т.д. «Сложная связь между религией и политикой идентичности устанавливается повсюду в мире – от индуизма в Индии до католицизма в Польше и синтоизма в Японии и таким образом религия становится частью внутренней структуры публичной сферы общества» [10, с. 31]. С другой стороны, такая ситуация порождает напряженность и конфликты, не существовавшие ранее. Любопытны данные, отражающие опыт Европы, и статистика. Так, по данным Европейского социологического исследования (The European Social Survey, ESS, Round 4, 2008-2009) в странах Европы абсолютное большинство верующих составляют представители христианских конфессий, так что религиозно-конфессиональная карта показывает, что Европа остается христианской. Ho упомянутые современные миграционные процессы и социокультурные тенденции привели к ослаблению ранее однородного культурно- религиозного европейского пространства. На этом пространстве можно наблюдать различные этнические и религиозные группы, которые относят себя к другим религиозным традициям, прежде всего к исламу. Например во Франции 8% верующих исламского вероисповедания, в Бельгии – 6%, в Швеции – 5%, Швейцарии – 5%, а в Великобритании – 4% [11, с. 23]. Интересно, что доля мусульман больше как раз в тех европейских странах, в которых установленный уровень религиозности коренного населения особенно низок. Отсюда вытекает серьезная проблема при поиске возможностей для мирного сосуществования различных религиозных традиций, а также большой вызов для государства, которое должно регулировать взаимные отношения этих традиций, что, как пишет Тарнер, может заставить его отказаться от традиционно либерального подхода, предполагающего отказ государства от вмешательства в дела церкви. Например, в США и Сингапуре государство начинает регулировать ислам, чтобы включить в общество «умеренных мусульман». В качестве третьего фактора присутствия и публичности религии в современном мире Тарнер приводит слом постколониального секулярного национализма на Ближнем Востоке и в Северной Африке и подъем духовной революции (Иран) и различных видов радикального ислама, имеющих свои корни, с одной стороны, в массовом протесте против банковского сектора и коррумпированных и авторитарных секулярных структур власти, а с другой стороны, в борьбе за защиту культурной и религиозной идентичности против либерального и секулярного влияния Запада. На секуляризацию, указывает Тарнер, можно смотреть и другими глазами, а именно, в контексте современного превращения религии в товар на рынке религиозных идей и практик. Это новое в либеральном обществе, поскольку раньше на религию смотрели как на систему идей и практики, основанной на неизъяснимой природе религиозной коммуникации. Сейчас религия изъяснимое выражение, которое имеет свой сбыт на рынке и поэтому в полной мере совместима с современным миром. Список литературы (References) 1. Berger, Peter (1969) The Sacred Canopy, Elements of a Sociological Theory of Religion, New York. 2. Berger, Peter (1999) The Desecularization of the World: A Global Overview, The Desecularization of the World: Resurgent Religion and World Politics, Grand Rapids: Wiiliam B. Eerdmans Publishing Company. 3. Berger, Piter L. (2008) Desekularizacija sveta – preporod religije i svetska politika, Meditteran Publishing, Novi Sad. 4. Martin, Dejvid (1994) „Pitanje sekularizacije: perspektiva i retrospektiva”, u Povratak svetog? Niš, Gradina. 5. Berger, Piter (2001) „Sociologija: povlačenje poziva”, u Đorđević, B. D. Sociologija forever, Niš, Punta. 6. Karpov, Vjaceslav (2010) „Desekularization: A Conceptual Framework”, Jouranl of Chursh and State, Vol. 52, No. 2., P. 232-270. 7. Карпов, Вячеслав (2012) „Концептуальные основы теории десекуляризации”, Государство, религия, церковь в России и за рубежом, № 2., С. 114-164. 8. Dejvi, Grejs (2008) „Evopa: izuzetak koji dokazuje pravilo? ”, u Piter L. Berger (priredio) Desekularizacija sveta – preporod religije i svetska politika, Meditteran Publishing, Novi Sad. 9. Habermas, Jirgen (2008) „Dijalektika sekulaeizacije”, Nova srpska politička misao, Beograd, 29. april 2008., URL: http://www.nspm.rs/granicemultikulturalizma/dijalektika-sekularizacije.html, posećeno 23. decembra 2009. 10.Тернер, Брайан (2012) „Религия в постсекуларном обществе”, Государство, религия, церковь в России и за рубежом, № 2., С. 21-51. 11. Kofanova Elena; Mčedlova Marina (2012) „Religioznost građana Rusije i Evorpe”, Filozofija i društvo, br. 1, str. 21-39. СВЕДЕНИЕ ОБ АВТОРЕ Благоевич Мирко доктор социологических наук, ведущий научный сотрудник, руководитель FOREL Института общественных наук. ул. Краљице Наталије, д. 45, Белград, Сербия. E-mail: blagomil91@sbb.rs
  4. Внеконфессиональные формы религиозности 31 Окт 2017 Конференция ФГБОУ ВО «САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО» ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА ТЕОЛОГИИ И РЕЛИГИОВЕДЕНИЯ НАУЧНОЕ СТУДЕНЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО ИЗУЧЕНИЯ РЕЛИГИЙ (НСОИР) РУССКОЕ РЕЛИГИОВЕДЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО 24-25 ноября 2017 г. проводят II Международную научно-практическую конференцию «ВНЕКОНФЕССИОНАЛЬНЫЕ ФОРМЫ РЕЛИГИОЗНОСТИ» ТЕМАТИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ КОНФЕРЕНЦИИ Понятие религиозности шире, чем понятие религиозной конфессии или религиозной институции. Современные отечественные религиоведческие исследования должны выйти за рамки устаревшей схемы «церковь — секта-культ» и расширить исследовательскую оптику. В современном российском обществе наблюдается увеличение числа верующих, не относящих себя к какой-либо конфессии, религиозной институции, так же мы наблюдаем рост популярности индивидуальных (синкретических и комбинативных) форм религиозности принимающих самые необычайные религиозно-мировоззренческие формы от маргинальных до фундаменталистских. На этот феномен влияет множество факторов: глобализация, постсекуляризация, Интернет, киберкультура, новый мировой кризис, информационные войны и т.д. Эти формы религиозности, которым раньше не придавалось особое значение и не уделялось внимание отечественных ученых-религиоведов, сегодня требуют пристального изучение, поскольку по некоторым исследовательским прогнозам, именно за этими формами будущее религии. Так ли это или нет? Этот и другие вопросы связанные напрямую или косвенно с вопросами внеконфессиональной религиозности, мы бы и хотели обсудить в ходе нашей конференции. ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ И НАПРАВЛЕНИЯ РАБОТЫ КОНФЕРЕНЦИИ: новые религиозные движения или внеконфессиональные верования? социологические, психологические и феноменологические методы в исследовании внеконфессиональной религиозности внеконфессиональная религиозность и общество типология внеконфессиональных верующих внеконфессиональная религиозность через призму постмодерна будущее религии в глобальном мире: приватизация религиозного или реконструкция традиционализма? проблемы социологических исследований неконфессиональных верующих на территории Саратовской области и других регионов ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ декан философского факультета СГУ, проф. д.ф.н. Орлов М.О., проф. д.ф.н. Рожков В.П., проф. д.ф.н. Фриауф В.А, доц. кафедры теологии и религиоведения СГУ Петров Д.Б., доц. кафедры теологии и религиоведения СГУ Иванов Е.М., доц. кафедры теологии и религиоведения СГУ Дорошин И.А., преподаватель кафедры философии религии и религиозных аспектов культуры ПСТГУ Колкунова К.А., старший преподаватель кафедры философии религии и религиоведения МГУ Костылев П.Н., асп. СГУ Петрова К.Ю., маг. СГУ Ольденбург А.Д. ОТВЕТСТВЕННЫЕ СЕКРЕТАРИ студ. Торяник Ю.А., студ. Мочинская К.А. Заявки на участие в конференции принимаются до 20 ноября 2017 года по электронной почте religsar@gmail.com (в прикрепленном документе формата Фамилия участника.doc) ЗАЯВКА НА УЧАСТИЕ В КОНФЕРЕНЦИИ «Внеконфессиональные формы религиозности» 2017 1 Ф.И.О. участника (полностью) 2 Тема выступления 3 Ученая степень, звание 4 Город 5 Место работы (учебы) 6 Должность (полностью) 7 Ф.И.О., звание, должность, место работы научного руководителя (для студентов и аспирантов) 8 Контактный телефон участника 9 E-mail 10 Форма участия в конференции (отметить нужное) Очное / Заочное 11 Тезисы доклада (100-200 слов) По итогам конференции лучшие статьи будут опубликованы в электронном журнале. Статьи для публикации (до 20 тыс. печ. зн. с пробелами) должны быть отправлены не позднее 1 февраля 2018 года. Оргкомитет конференции оставляет за собой право отклонять материалы, содержащие плагиат и не соответствующие тематике конференции. Требования к публикациям: Ф.И.О. автора (авторов) в правом верхнем углу над названием статьи (курсив); название статьи заглавными буквами (шрифт 14Times); все поля по 25 мм.; шрифт 14 Times NewRoman; междустрочный интервал – 1; библиографический список литературы должен быть оформлен по ГОСТ 7.1-2003 и включать: фамилию и инициалы автора, название статьи, название журнала, том, год, номер или выпуск, страницы, а для книг – фамилии и инициалы авторов, точное название книги, место издания (город), издательство, год издания, количество страниц (список источников сортируется по алфавиту, указание на источник (ссылка) – в квадратных скобках в формате [номер источника, страница]). Контакты: Петров Дмитрий Борисович: religsar@gmail.com Адрес оргкомитета: 410012, Саратов, ул. Вольская, 10а. Философский факультет СГУ, Тел.: 8(845-2)21-36-03 (кафедра теологии и религиоведения).
  5. Цитата из интервью Дмитрия Орешкина о выборах. Я исхожу из результатов тех самых думских выборов 2016 года. Никогда со времен крушения Советского Союза страна не испытывала столь четкой географической или геополитической, если угодно, внутри себя поляризации. Когда в 1991 году был референдум насчет сохранения СССР, невероятно четко была выражена асимметрия. Если смотреть результаты по республикам и по доле проголосовавших за сохранение Союза от числа зарегистрированных избирателей, т.е. от списочного состава, на первом месте был Туркменистан, на втором – Узбекистан, на третьем – Киргизстан, затем Таджикистан, Казахстан и т.д. Там было больше 90%. А минимальное значение показали шесть республик западного фланга, где вообще не проводился этот референдум, за исключением воинских частей. Это три республики Прибалтики, Молдавия, Армения и Грузия – все те, кто ориентировались на европейский путь развития. В России от списочного состава за сохранение Союза голосовали примерно 53%, на Украине – 58%, в Белоруссии – чуть больше 60%. Довольно четко было видно: на одном краю условный юго-восток с преобладающей исламской культурой, посередине – православная культура, с другого края – католическая и протестантская Прибалтика и православные, но более европеизированные Молдавия и две закавказские республики. То есть довольно четко распалась страна на ценностные социокультурные кластеры. После этого такого разделения внутри России уже никогда не было до 2016 года. В 2016 году мы наблюдаем практически такую же асимметрию в социокультурном плане. Я не хочу сказать, что это однозначно задано религиозными ценностями. Я просто говорю, что дают о себе знать разные культуры. Так вот, максимум поддержки «Единой России» от списочного состава избирателей дает, естественно, Чечня – 91,4%. Понятно, что этот результат нарисован, там не было наблюдателей, там не было гражданских активистов. Сколько-то людей действительно голосовали за ЕР, сколько-то голосов приписали – не важно. Важно, что 91,4%. На втором месте – Дагестан, на третьем – Ингушетия, затем Кабардино-Балкария, тут же рядом Кемеровская область имени Амана Тулеева. В целом примерно полтора десятка таких регионов, где явка больше 80% и поддержка «Единой России» за 75%. Это называется «электоральные султанаты». Это и раньше было, но сейчас более выражено. Однако гораздо более радикальные изменения произошли в той части страны, где есть оппозиция. Противоположную ось возглавляет город Петербург. Там от списочного состава за «Единую Россию» проголосовало менее 13% избирателей. На втором месте – Москва, где от списочного состава за ЕР голосовали 13,3%. Такой же результат в Новосибирской области. Близкие к этому результаты показали регионы, которые называются русской Россией: Калужская, Смоленская области, Алтайский и Красноярский края и другие – всего примерно 40 субъектов Федерации. Они дали меньше 20% голосов за «Единую Россию» от списочного состава. Это значит: явка примерно 40% и голосование за ЕР примерно 40%. Впервые за 25 лет образовался такой разрыв между разными ценностными структурами. Людям в крупных, продвинутых, русскоязычных, космополитичных городах эти выборы были не интересны, они понимали их бессмысленность. Но в то же время эти люди как социокультурная среда не позволяют нарисовать результат. Я говорю о том, что оппозиция, ценностная оппозиция, проявляется как раз в таких вещах. Потому что никогда раньше «Единая Россия» и власть в целом в такой степени не опирались на «электоральные султанаты». На думских выборах 2016 года ЕР получила 28,5 млн. голосов, и из них порядка 12 миллионов – почти 40% – она получила в этих «электоральных султанатах». Хотя это всего 15 субъектов Федерации, которые в сумме составляют 15 млн. избирателей. А регионы с европейской системой ценностей эти выборы проигнорировали. Особенно люди в крупных, продвинутых, промышленно и социально развитых регионах, где человек себя чувствует достаточно свободно. Это можно назвать скрытой оппозицией, и ее стало больше. При том, что эти люди не ходят на улицы. Они же рациональные – для чего ходить на улицы? Они даже в принципе и не против Путина, но в выборы не верят и на них не ходят. И это очень плохой признак для государства, потому что это означает, что люди испытывают когнитивный диссонанс. Да, вроде бы дали отпор противникам, выдержали санкции, поднялись с колен, но радости как-то нет – то ли от того, что цены растут, то ли от того, что врут слишком много. В целом негативно-пренебрежительное отношение, в том числе к государству. Источник: http://politcom.ru/22148.html
  6. Будущее религиозности в контексте деятельности Русской Православной Церкви обсудят на встрече с Александром Щипковым 26 января 2017 года в 18:30 состоится встреча Экспертного клуба ВЦИОМ "Платформа" с А.В. Щипковым, социологом религии, первым заместителем председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ. В рамках встречи будут обсуждаться следующие вопросы: 1. Сколько в России православных? 2. Социология "горячей и холодной веры" – как оценить качество религиозности? 3. Как отражаются на церкви общественные конфликты, в которые она оказывается вовлеченной? 4. Как будет меняться характер религиозности населения и его отношение к Русской Православной Церкви? 5. Как Русская Православная Церковь будет реагировать на изменения в обществе? Адрес: Берсеневский переулок, д. 3/10, стр. 2, Институт ВЦИОМ. Аккредитация и справки: tegina@pltf.ru, +7 (999) 973-16-25, Наталия Тегина. Источник: http://www.religare.ru/2_111323.html
  7. Доклад Всемирного русского народного собора «Глобальные вызовы. Религия и секуляризм в современном мире» появился вовремя. Разобраться, в чем состоят различия между религиозным, секулярным и секуляристским, сегодня очень важно. Без этого трудно понять и общее положение религии в современном мире и те политические и мировоззренческие вызовы, которые стоят перед верующими. Цель Доклада — обобщить солидарный опыт верующих и одновременно предложить новое направление дискуссии вокруг названных вопросов. В докладе две основные мысли. Первая – о феномене секуляризма и его подлинной природе. Вторая – о тяжелых последствиях принятия обществом секуляристской идеологии и возможности её преодоления. Прежде всего необходимо определить различие между двумя базовыми понятиями. «Секулярность» означает «далекое от религии», «мирское». «Секуляризм» означает навязывание норм и ценностей, якобы вытекающих из традиции секулярной мысли (естественное право, гуманизм, трансгуманизм, антиклерикализм, политкорректность и проч.) в качестве нового символа веры, новой сакральности и обязательного условия обретения идентичности в современном обществе. То есть в качестве квазирелигии. Сегодня мы видим, что экспансия секуляризма не привела к вытеснению традиционной религии из системы культуры. Секуляризм не стал универсальной системой категорий современного общества, хотя и претендовал на эту роль. Зато в нём самом легко заметить признаки религиозного дискурса, точнее, квазирелигиозности. Тот факт, что эти признаки хорошо видны, а само их наличие кардинально расходится с базовыми принципами секулярного гуманизма, говорит о серьезном кризисе данной идеологии Кризис секуляризма во многом вызван ощущением его исторической вторичности. Тем не менее, секуляристская, постгуманистическая модель искусственно навязывается современному обществу его политическим классом. И на основе этой «конфронтационной, воинствующей квазирелигии формируется своеобразная «антицивилизация», угрожающая бытию всех культурно-исторических цивилизационных типов планеты… Наибольший урон эта «антицивилизация» уже нанесла западноевропейской христианской цивилизации». Тем не менее, секуляризм навязывается современному обществу его политическим классом, порождая некий суррогат цивилизации. Каковы последствия этого диктата? С одной стороны, реакция псевдорелигиозных, например, исламских радикалов. С другой стороны — деградация и архаизация западного общества и его институтов, что ведет к процессам расчеловечивания личности, ярко выраженных в идеях трансгуманизма, рыночного фундаментализма, десуверенизации, неоколониализма, а также в реабилитации наиболее пещерных видов идеологии, включая культур- и социал-расизм и открытый неонацизм. Характерно, что процессы десекуляризации протекают на фоне кризиса легитимности постгуманистического типа мышления и сопровождаются явлением «вакуума идеологии». Авторы обсуждаемого нами Доклада связывают выход из тупика с отказом от идеологии секуляризма и дальнейшей секуляризации, с «объединением религиозных и светских норм», в том числе в области юриспруденции. Определяющее значение будет иметь «сохранение религиозных ценностей, отказ от модели воинствующей секуляризации, равно как от модели воинственного навязывания вероисповедания». Светскость предлагается рассматривать «не как признак атеизма и равноудалённости от религиозных общин, а как равное приближение к базовым религиозным ценностям, поиск взаимоприемлемого общего знаменателя при создании государственной правовой системы». Словом, речь идее о поиске общего знаменателя. На мой взгляд, за последний век верующие столкнулись с двумя мифами о религии – атеистическим и секуляристским. Эти мифы связаны с двумя линиями в культуре модерна: либеральной (основной) и коммунистической (побочной). В рамках атеистического мифа религия – это выражение чьих-то экономических интересов и элемент «политической надстройки» общества. Но с этой точки зрения невозможно объяснить, почему первые христиане во враждебном языческом окружении подвергались гонениям и были распинаемы. Позднее ситуация повторилась в СССР, а теперь повторяется в западном мире, где набирает силу христианофобия. Секуляристский миф утверждает, что секулярность — это новый тип сознания, не имеющий ничего общего с религиозным, поскольку он основан на рационализме, приоритете научного знания, естественном праве и т.п. Собственно этот миф и лёг в основу идеологии модерна. Мифологема секулярности означала и утверждала инаковость по отношению ко всем религиозным традициям и религиозности как таковой. Это давало право секуляризму на ничем не оправданную метапозицию. А его историческое обоснование строилось, в частности, на том, что после периода религиозных войн было необходимо искать противоядие против продолжения такого рода войн в будущем. Отсюда утопические проекты «вечного мира» у Вильгельма Лейбница и Иммануила Канта. Жизнь опровергла этот взгляд. В период господства секуляризма человечество пережило несколько кровавых революций, две мировые войны, военные преступления и геноцид. В официальной политике и идеологии еще господствует старый подход. Но в научном мире уже идет коррекция представлений о разных типах религиозности, о религиозности и рациональности и т.п. Сегодня мы понимаем, что предметом «исторического спора» была дихотомия не «религиозного» и «нерелигиозного», а двух типов религиозного. Так, еще в 1980-е возникло новое понятие — «постсекулярность». Вначале под ним принято было понимать «возвращение религиозного», позднее феномен был осмыслен глубже, и «секулярность» была понята как проявление «квазирелигиозности» Некоторые ученые сегодня говорят об отходе секулярного общества от заветов гуманизма к идеям «демократического» расизма, к новому делению мира, к «конфликту цивилизаций». Постгуманизм возник из гуманизма, но отверг его основы. Частью нынешнего постгуманизма является трансгуманизм, предполагающий искусственное отчуждение идентичностей и «расчеловечивание» человека. Все это лишний раз свидетельствует о кризисе секуляристских доктрин и культуры модерна в целом. Как всегда, когда старая парадигма рушится, а новая еще не появилась, происходит «провал» в прошлое, то есть возврат на ранние стадии развития, срыв в архаику. Отсюда архаизация общественных нравов и институтов, феномен «новой дикости» и «неоплеменного сознания». Таким образом, секулярный гуманизм оказался лишь уступкой историческим обстоятельствам, а не магистральной линией развития западной мысли, где преобладает идеология колониальной зависимости и неравенства. В обсуждаемом нами Докладе отмечается, что Россия «способна выступить мостом между союзом традиционных незападных обществ…, с одной стороны, и европейскими христианскими традиционалистами, с другой». Но западноевропейцы понимают, что русский мир принадлежит к той христианской традиции, которая отвергнута западным проектом. Отсюда боязнь взаимодействия с Россией, страх потери цельности, страх «расколотого Я». Всё это ведёт к русофобии и ортофобии. Пока фрустрация западного сознания не преодолена. Судя по событиям 2014-2016 гг., это сознание тяжело больно. Но мировой кризис вселяет в этом смысле определенные надежды. Само слово «кризис», как известно, по-гречески означает «суд». И сейчас западное общество подошло к важной исторической точке. Наша задача — принять исповедь Запада, его отказ от секуляризма и других догм модерна, помочь достичь покаяния, за которым должно начаться выздоровление Настоящий Доклад – это коллективный труд, в котором я также принимал участие. Разделяю главные его положения. Но, пожалуй, одно замечание всё же есть. В пункте 1.6 говорится, что «перед объединённым в коммуникативном отношении человечеством впервые встал вопрос о новой, универсальной идентичности, которая будет соответствовать новому, глобальному образу бытия» и будет основана на библейской ценностной базе, Декалоге. Этот тезис представляется неоднозначным. Очевидно, что никакая «универсальная идентичность» не сложится сама собой. Она неизбежно потребует своих гарантов, ответственных исполнителей. А это возвращает нас к идее мирового гегемона. Каковы последствия, мы прекрасно знаем. В ситуации глобальной зависимости невозможен равноправный диалог, а любая «интеграция» ведет к новой версии глобализма. В конце концов, ведь и крестовые походы проводились под «вывеской» христианства, а колонизация – под видом «катехизации», но имело ли все это отношение к Слову Божьему? В любом случае ближайшее будущее обещает нам десятилетия национальной и религиозной регионализации (в исторических границах), а не интеграции. https://um.plus/2016/07/19/religioznost-i-krizis-ideologii-sekulyarizma/
  8. В русской мысли и литературе господствует какое-то странное, частью пренебрежительное, частью равнодушное отношение к духовному содержанию поэзии и мысли Пушкина. На это указал уже почти 40 лет тому назад Мережковский, об этом твердил М.О. Гершензон, и это приходится повторить и теперь. Миросозерцание величайшего русского поэта и «умнейшего человека России» (выражение Николая I), каждая строка и каждый день жизни которого исследованы учеными пушкиноведами, остается и до сих пор почти не изученным и мало известным большинству русских людей. Не касаясь здесь этой в высшей степени важной общей темы, мы хотим остановиться на религиозном сознании Пушкина. Из всех вопросов «пушкиноведения» эта тема менее всего изучена; она, можно сказать, почти еще не ставилась (*). ______________________ *) В огромной литературе «пушкиноведения» сколько-нибудь серьезных специальных произведений по этому вопросу, насколько мне известно, не существует. В «Пушкинском сборнике памяти Венгерова» (М. 1922) есть статья Е. Кислицыной: «К вопросу об отношении Пушкина к религии» — ученическая — добросовестная, но весьма поверхностная работа. Автор приходит к выводу об отсутствии у Пушкина серьезных религиозных убеждений. К тому же выводу, на основании очень спорных соображений, склоняется В. Вересаев в статье «Автобиографичность Пушкина» (Печать и революция 1925, кн. 5-6). Валерий Брюсов, который вообще смотрит на Пушкина (по своему соб- 16 Между тем, это есть тема величайшей важности не только для почитателей Пушкина: это есть в известном смысле проблема русского национального самосознания. Ибо гений — и в первую очередь гений — поэта — есть всегда самое яркое и показательное выражение народной души в ее субстанциональной первооснове. Можно прямо сказать: если бы имело основание обычное пренебрежительное и равнодушное отношение к этой теме, — в основе которого, очевидно, сознательно или бессознательно лежит ощущение, что у Пушкина нельзя найти сколько-нибудь яркого, глубокого и своеобразного религиозного чувства и мироощущения — то было бы поставлено под серьезное сомнение само убеждение в религиозной одаренности русского народа. В действительности, однако, это господствующее отношение, каковы бы ни были его причины, совершенно неосновательно. В безмерно богатом и глубоком содержании духовного мира Пушкина религиозное чувство и сознание играет первостепенную роль. Не пытаясь здесь исчерпать этой темы, я хотел бы схематически наметить некоторые основные мотивы, в ней содержащиеся. Вo избeжаниe нeдoразумeний, я c cамoгo начала хoтeл бы пoдчeркнуть, чтo прeдлагаeмый краткий oчeрк пocвящeн иccлeдoванию рeлигиoзнoй мыcли или рeлигиoзнoгo coдeржания духoвнoй жизни и твoрчecтва Пушкина и нe каcаeтcя oбщeгoрeлигиoзнoгo духа eгo пoэзии. Этo — oчeнь cущecтвeннoe oграничeниe. Пушкин ecть, кoнeчнo, прeждe вceгo — пoэт, как oбыкнoвeннo ____________________ ственному подобию) как на чистого «мастера» искусства стихотворства, естественно приходит к заключению, что по христиански-религиозным стихам Пушкина так же мало можно судить об его личном миросозерцании, как по его обработкам античных мотивов. (Пушкин. Сборн. II Пушкинской Комиссии M. 1925). 17 говорится, «чистый поэт». Но «чистый поэт», вопреки обычному мнению, есть не существо, лишенное духовного содержания и чарующее нас только «сладкими звуками», а дух, который свое основное жизнечувствие, свою интуитивную мудрость передает в некой особой поэтической форме. Исследование религиозного духа поэзии Пушкина во всей его глубине и в его истинном своеобразии требовало бы эстетического анализа его поэзии — анализа, который был бы «формальным» в том смысле, что направлялся бы на поэтическую форму, но который выходил бы далеко за предел того, что обычно именуется «формальной критикой». От этой большой и важной задачи, для осуществления которой доселе в русской критической литературе даны разве только первые наброски, мы здесь сознательно уклоняемся. В этом отношении достаточно здесь программатически наметить, что поэтический дух Пушкина всецело стоит под знаком религиозного начала преображения и притом в типично русской его форме сочетающей религиозное просвещение с простотой, трезвостью, смиренным и любовным благоволением ко всему живому, как творению и образу Божию. Но Пушкин — не только гениальный поэт, но и великий русский мудрец; надеемся, сейчас уже не нужно специально доказывать это положение. Из писем, дневников, статей, достоверно переданных нам устных высказываний Пушкина выступает с полной отчетливостью его ум, поражавший его современников — ум проницательный, трезвый и свежий, как бы его «прозаическое сознание», присущее ему наряду с сознанием «поэтическим» (*). Эти трезвые, ____________________ *) Ср. его слова в письме к Бестужеву (1825): «Мой милый, ты — поэт и я — поэт, но я сужуболее прозаически» и чуть ли от этого не прав». 18 прозаические мысли, этот запас «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» Пушкин вносит, как известно, и в свою поэзию, которая насыщена мыслями, вопреки его собственному утверждению, что «поэзия должна быть глуповатой». Эти мысли, выраженные в прозе и в поэзии, как и непосредственные духовные интуиции, выраженные в поэзии Пушкина, образуют то, что можно назвать духовнымсодержанием творчества Пушкина в узком смысле слова; и в этом духовном содержании мы находим богатые данные для познания религиозности Пушкина. И еще одно методологическое указание. Пушкин был истинно русской «широкой натурой» в том смысле, что в нем уживались крайности; едва ли не до самого конца жизни он сочетал в себе буйность, разум, неистовство с умудренностью и просветленностью. В эпохи «безумных лет» первой юности (1817-20) мы имеем автобиографические признания в стихотворениях «Деревня» и «Возрождение», говорящие об освобождении от «суетных оков», о «творческих думах», зреющих «в душевной глубине», о чистых «видениях», скрытых под «заблуждениями измученной души». В самую буйную эпоху жизни Пушкина в Кишиневе возникает автобиографическое послание к Чаадаеву, свидетельствующее о почти монашеской отрешенности и тихой умудренности внутренней духовной жизни. И в самые последние дни своей жизни, в состоянии бешенства и исступления от оскорбления, нанесенного его чести, Пушкин по свидетельству Плетнева, был «в каком-то высоко-религиозном настроении»: «он говорил о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем». Он жаждал убить своего обидчика Дан- 19 теса, ставил условием дуэли: «чем кровавее, тем лучше», и на смертном одре примирился с ним, требовал от Дантеса отказа от мщения и умер в состоянии духовного просветления, потрясшего всех очевидцев. Но мало того, что в Пушкине уживались эти две крайности. В нем был, кроме того, какой-то чисто русский задор цинизма, типично русская форма целомудрия и духовной стыдливости, скрывающая чистейшие и глубочайшие переживания под маской напускного озорства. Пушкин — говорит его биограф Бартенс — не только не заботился о том, чтобы устранить противоречие между низшим и высшим началами своей души, но «напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем». И Бартенев метко называет это состояние души «юродством поэта». Несомненно, автобиографическое значение имеет замечание Пушкина о «притворной личине порочности» у Байрона. Совершенно бесспорно, что именно выражением этого юродства являются многочисленные кощунства Пушкина (относящиеся, впрочем, только к эпохе примерно до 1825 г. — позднее они прекращаются) — «в том числе и пресловутая «Гаврилиада». Что это так, это явствует уже из того, что «Гаврилиада» есть кощунство не только над верованиями христианства, но и над любовью, тогда как лучший истинный Пушкин признавался что в течение всей своей жизни не мог «на красоту взирать без умиленья». К этому надо еще присоединить, что в известной мере кощунства молодого Пушкина, явственно были протестом правдивой, духовно трезвой души поэта против поверхностной и лицемерной моды на мистицизм высших кругов тогдашнего времени (В «Послании к Горчакову» 1819 Пушкин сатирически поминает «Лаис бла- 20 гочестивых», «святых невежд, почетных подлецов и мистика придворного кривлянья», ср. также эпиграммы на Голицына, Фотия и Стурдду). Из сказанного следует, что «кощунства» Пушкина вообще не должны идти в счет при определении его подлинного серьезного образа мыслей и чувств в отношении религии. С другой стороны, мы имеем все основания при уяснении религиозности Пушкина принимать в расчет, как автобиографический материал, все серьезные произведения поэзии Пушкина. Пушкин, как справедливо указал Гершензон, был существом необычайно правдивым и в своем поэтическом творчестве, он просто не мог ничего «выдумывать», чего он не знал по собственному духовному опыту; художественная способность «перевоплощения», сочувственного изображения чужих духовных состояний основана у него именно на широте его собственного духовного опыта. Так, подражания корану, «Песне песней», отрывок «Юдифь», образы средневековой заказной религиозности и образы русской религиозности Пушкина представляются просто немыслимыми вне сочувственного религиозного восприятия и переживания этих тем. Спор об «автобиографичности» поэзии Пушкина (*) запутан и заведен в тупик поверхностным и примитивным представлением о смысле «автобиографичности» как у ее сторонников, так и у ее противников. Поэзия Пушкина, конечно, не есть безукоризненно точный и достаточный источник для внешнейбиографии поэта, которою доселе более всего интересовались пушкиноведы; в противном случае пришлось бы отрицать не более и не менее, как наличие поэтического творчества _____________________ *) Ср. упомянутую выше статью Вересаева, направленную против Гершензона и Ходасевича. 21 у Пушкина. Но она вместе с тем есть вполне автентичное свидетельство содержания его духовной жизни; к тому же для преобладающего большинства духовных мотивов поэзии Пушкина можно найти подтверждающие их места из автобиографических признаний и собственных (прозаических) мыслей Пушкина. *** Известно, что в детстве и ранней юности Пушкин воспитался под влиянием французской литературы 18-го века и разделял его общее мировоззрение. «Фернейский злой крикун», «седой шалун» Вольтер для него не только «поэт в поээтах первый», но и «единственный старик», который «везде велик». («Городок» 1814). Среда, в которой вращался Пушкин в то время — в лицейскую эпоху и в Петербурге до своей высылки — поскольку вообще имела «мировоззрение», также была проникнута настроением просветительского эпикуреизма в духе французской литературы 18-го века. Вряд ли, однако, и в то время дух этот сколько-нибудь серьезно и глубоко определял идеи Пушкина. Ему уже тогда противоречили некоторые основные тенденции, определяющие собственный духовный склад Пушкина — доселе, кажется, недостаточно учитываемые его биографами. Мы насчитаем три такие основные тенденции: склонность к трагическому жизнеощущению, религиозное восприятие красоты и художественного творчества и стремление к тайной, скрытой от людей духовной умудренности. Коснемся вкратце каждого из этих мотивов. «Уныньем», «хандрой», «безнадежностью», чувством тоски —словом, трагическим мироощущением полно большинство серьезных лириче- 22 ских стихотворений уже лицейской эпохи. «Дышать уныньем — мой удел», «моя стезя печальна и темна», «вся жизнь моя — печальный мрак ненастья», «душа полна невольной грустной думой», и ты со мной, о лира, приуныла, наперсница души моей больной, твоей струны печален звон глухой, и лишь тоски ты голос не забыла», «мне в унылой жизни нет отрады тайных наслаждений», «с минут бесчувственных рожденья до нежных юношества лет я все не знаю наслажденья, и счастья в томном сердце нет» — можно было бы исписать десятки страниц подобными цитатами из лицейских стихотворений Пушкина; и было бы непростительно поверхностно видеть в них только литературный прием и отражение моды времени — хотя бы уже потому, что по существу эти настроения сопровождают всю жизнь Пушкина и выражены в самых глубоких и оригинальных уверениях его зрелой лирики (ср. хотя его классическую элегию 1830 г.: «Безумных лет угасшее веселье»). Истинно русская стихия уныния, тоски и трагизма (свою связь в этом жизнеощущении с национально-русской стихией Пушкин сам ясно сознавал: «от ямщика до первого поэта, мы все поем уныло» — сказал он позднее) — это необходимое преддверие к религиозному пробуждению души — было и в юном Пушкине сильнее поверхностной жизнерадостности французского просветительства. В том же направлении действовало, очевидно, в нем и первое религиозное откровение, данное ему от самого рождения: религиозное восприятие поэзии и поэтического вдохновения. Везде, где Пушкин говорит о поэзии, он употребляет религиозные термины, и было бы опять-таки непростительной поверхностностью видеть в этом лишь банальную условность терминологии, общепринятую facon de parler. Если в конце 23 своей жизни, в своем поэтическом завещании («Памятник») Пушкин говорит: «веленью Божию, о муза, будь послушна», если божественное призвание поэзии было всегда так сказать, основным догматом веры Пушкина, то это настроение несомненно проникает его с ранней юности. Не только в позднейших воспоминаниях о первом пробуждении поэтического вдохновения, о том, как муза впервые стала являться ему «в таинственных долинах, весной, при кликах лебединых, близь вод сиявших в тишине», — но и в ранних юношеских стихотворениях отчетливо выражено это религиозное восприятие поэзии. В особенности ясно это высказано в двух посланиях к Жуковскому, первому и единственному его учителю в поэзии (1818 ). Такие слова, как: Могу ль забыть я час, когда перед тобой Безмолвный я стоял и молнийной струей Душа к возвышенной душе твоей летела И, тайно съединясь, в восторгах пламенела. или глава о том, как поэт стремится «к мечтательному миру» «возвышенной душой», «и быстрый холод вдохновенья власы подъемлет на челе», и как он тогда творит «для немногих» «священной истины друзей» — не оставляют сомнения в яркости и глубине чисто религиозного восприятия красоты и поэтического творчества. Но этот духовный опыт должен быль уже рано привести Пушкина к ощущению ложности «просветительства» и рационалистического атеизма. И если позднее, в зрелые годы, Пушкин утверждал, что «ничто не могло быть противоположное поэзии, как та философия, которой 18-ый век дал свое имя», ибо «она была направлена против господствующей религии, вечного источни- 24 ка поэзии у всех народов», если он называл Гельвеция «холодным и сухим», а его метафизику «пошлой и бесплодной» — то в этом сказался несомненно уже опыт юных лет — опыт столкновения в его душе рационализма с религиозным переживанием поэтического вдохновения. Наконец, столь же существенна и та глубокая, потаенная общая духовная умудренность, которая поражала Жуковского в юноше-Пушкине и о которой он сам говорит еще в 1817 году, как об «уме высоком», который «можно скрыть безумной шалости под легким покрывалом». Наличие этого глубокого слоя духовной жизни особенно явствует из отношения юного Пушкина к «мудрецу» Платону, который «во глубину души вникая строгим взором,... оживлял ее советом иль укором» и, по признанию самого Пушкина, в ту пору, быть может, «спас» его чувства. По всей вероятности, Чаадаев уже тогда влиял на Пушкина в религиозном направлении или, во всяком случае, пробудил в нем строй мыслей более глубокий, чем ходячее умонастроение французского просветительства. Не надо также забывать, что этот строй мыслей и чувств питался в Пушкине навсегда запавшими ему в душу впечатлениями первых детских лет, опьяненных духовной мудростью русского народа, простодушной верой Арины Родионовны. Специально проблеме религиозной веры посвящено в ту юношескую эпоху стихотворение «Безверие», написанное для выпускного лицейского экзамена (1817). Его принято считать простым стилистическим упражнением с дидактическим содержанием и потому непоказательным для духовной жизни Пушкина той эпохи. Это суждение кажется нам неосновательным 25 в силу высказанного уже всеобщего убеждения в правдивости поэтического творчества Пушкина: невозможно допустить чтобы Пушкин писал но заказу на чуждую ему тему и просто лгал в поэтической форме. Стихотворение — художественно, правда, относительно слабое и потому и исключенное самим Пушкиным из собрания сочинений — описывает трагическую безнадежность сердца, не способного к религиозной вере и призывает не укорять, а пожалеть несчастного неверующего. В этом стихотворении по крайней мере одна фраза бросает свет на духовное состояние Пушкина: «ум ищет Божества, а сердце не находит». Чрезвычайно интересно, что это суждение, — впрочем, с существенным изменением логического ударения, — повторяется Пушкиным в 1821 г. в его кишиневском дневнике. Отмечая свое свидание с Пестелем, «умным человеком во всем смысле этого слова», Пушкин записывает поразившую его и, очевидно, соответствующую его собственному настроению мысль Пестеля: mon coeur est materialiste, mais ma raison s'y refuse (по другому варианту текста, эта фраза принадлежит даже самому Пушкину). Нам представляется очевидным парадоксальный факт: Пушкин преодолел свое безверие (которое было в эти годы скорее настроением, чем убеждением) первоначально на чисто интеллектуальном пути: он усмотрел глупость, умственную поверхностность обычного «просветительного» отрицания. В рукописях Пушкина 1827-28 г. находится следующая запись: «Не допускать существования Бога — значит быть еще более глупым, чем те народы, которые думают, что мир покоится на носороге» (*). В одном ____________________ *) Цит. Б. Модзалевским, Письма Пушкина, т. I 1926, прим. Стр. 314. 26 из ранних стихотворений мысль о небытии после смерти, «ничтожестве» есть для Пушкина «призрак пустой, сердцу непонятный мрак», о котором говорится: «ты чуждомысли человека, тебя страшится гордый ум». Но самое интересное свидетельство отношения молодого Пушкина к безверию содержится, конечно, в известном его письме из Одессы от 1824 г. Для состояния нашего пушкиноведения характерно, что это письмо, сыгравшее, как известно, роковую роль в жизни Пушкина (он был за него исключен со службы и сослан из Одессы в Михайловское под надзор полиции) исследовано со всех сторон, за исключением одной, самой существенной: никто, кажется, не потрудился задуматься над его подлинным смыслом, как свидетельством состояния религиозной мысли Пушкина. Вот соответствующие строки его: «Читая Шекспира и Библию, святой Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. Ты хочешь знать, что я делаю — пищу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu'il ne peut exister d'être intelligent créateur et régulateur — мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная». Это письмо (от которого Пушкин сам позднее отрекался, называя его «глупым») обыкновенно рассматривается просто, как признание Пушкина в его атеизме. Это, конечно, справедливо (для момента написания письма), однако, все же, с очень существенными оговорками. Из самого письма следует, прежде всего, что Пушкин 27 «берет урок чистого афеизма» впервые в Одессе в 1824 году — значит, что это мировоззрение серьезно заинтересовало его впервые только тогда и что, следовательно, Пушкина до того времени никак нельзя считать убежденным атеистом. Далее: указание, что англичанин, глухой философ» (Гетчинсон) кажется ему первымумным атеистом, с которым ему довелось встретиться и который на него произвел впечатление, есть автентичное подтверждение нашего мнения о низкой интеллектуальной оценке Пушкиным обычного типа безверия. Еще важнее, что в то самое время, как он берет уроки чистого атеизма, он читает Библию; и хотя он «предпочитает Гете и Шекспира», все же «Святой Дух» ему «иногда по сердцу». Очевидно, что «сердце» Пушкина в это время двоится (как и его мысли). Несмотря на уроки атеизма, на него производит впечатление Священное Писание — по крайней мере, с его поэтической стороны (позднее он, как известно, усердно читал Библию и жития святых — его позднейший отзыв об Евангелии см. ниже). И, наконец, быть может, интереснее всего заключительные слова письма: «система» атеизма признается «не столь утешительной», как обыкновенно думают, но, к несчастью, наиболее правдоподобной». Ясно, что отношение «сердца» и «ума» Пушкина к религиозной проблеме радикально изменилось: теперь его ум готов признать правильным аргумент «афея», но сердце ощущает весь трагизм безверия — вопреки обычному для его поколения жизнепониманию, которое способно находить атеизм «утешительным». К эпохе молодости Пушкина, т.е. к первой половине 20-х годов относятся такие — увы, доселе недостаточно известные и оцененные — перлы религиозной поэзии, как отрывок «Ве- 28 черня отошла давно» (1821), стихотворение «Люблю ваш сумрак неизвестный» (мысль о неземном мире, «где чистый пламень пожирает несовершенство бытия») (1822), отрывок «На тихих берегах Москвы» (1872) (религиозное описание монастыря) и «Надгробная надпись кн. Голицыну» (1823) — четверостишие, предваряющее основной мотив «Ангела» Лермонтова. Мы уже не говорим о таких общеизвестных религиозных произведениях этой же эпохи, как «Подражания Корану», стихотворные переложения из «Песни песней» или описание кельи Марии в «Бахчисарайском фонтане». Эти религиозные мотивы — в эту эпоху все же скорее мимолетные — находят свое завершение в классических творениях религиозно-поэтического вдохновения: в образах Пимена и патриарха в «Борисе Годунове» — и в особенности в «Пророке» — бесспорно величайшем творении русской религиозной лирики, которое, по авторитетному свидетельству Мицкевича, выросло у Пушкина из основного его жизнепонимания — из веры в свое собственное религиозное призвание, как поэта. С конца 20-х годов до конца жизни в Пушкине непрерывно идет созревание и углубление духовной умудренности и вместе с этим процессом — нарастание глубокого религиозного сознания. Об этом одинаково свидетельствуют и поэтические его творения и прозаические работы, и автобиографические записи; поистине, нужна исключительная слепота или тенденциозность многих современных пушкиноведов, чтобы отрицать этот совершенно бесспорный факт к тому же засвидетельствованный едва ли не всеми современниками Пушкина. Из поэтических творений на религиозные темы достаточно здесь просто отметить такие стихи, как «Ангел» («В дверях эдема...») (1827), «Эпитафия 29 сыну декабриста С. Волконского» (1827), «Воспоминание» (1828), «Монастырь на Казбеке» (1829), «Еще одной великой важной песни» (1829), «Воспоминание в Царском Селе» (1829), «Стансы митр. Филарету» (1830), «Мадонна» (1830), «Заклинание» (1830), «Для берегов отчизны дальней» (1830), «Юдифь» (1832), «Напрасно я бегу к сионским высотам»(1833),«Странник (из Буньяка») (1834), «Когда великое свершилось торжество» (1836), «Молитвы (отцы-пустынники)» (1836). К концу жизни поэта этот процесс духовного созревания выродился в глубоком христиански-религиозном настроении поэта, о котором мы уже упоминали и которое лучше всего жизненно засвидетельствовано потрясающим по своему величию последним просветлением на смертном одре. Так как проза Пушкина, к сожалению, и доселе мало известна широкому кругу русских читателей, приведем здесь следующие строки (из отзыва о книге Сильвио Пеллики (1836): «Есть книга, коей кажется слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицей народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного, но книга сия называется Евангелием — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром, или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению, и погружаемся духом в ее божественное красноречие». Быть может, последняя автобиографическая запись Пушкина (на листе, на котором написано стихотворение «Пора мой друг, пора...») гласит: «Скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню — поля, сад, крестьяне, книги; 30 труды поэтич. — семья, любовь etc... — религия, смерть» (ср. приведенное выше свидетельство Плетнева о «высоко религиозном настроении» Пушкина за несколько дней до смерти). Как ни существенно это обращение Пушкина человека к религиозной вере, еще важнее для уяснения его духовного облика религиозные мотивы его поэзии. Религиозность поэтического жизнеощущения, конечно, никогда не может вместиться в рамки определенного догматического содержания — в особенности же в отношении Пушкина, который всегда и во всем многосторонен. Всякая попытка приписать Пушкину-поэту однозначно определенное религиозное или философское миросозерцание заранее обречена на неудачу, будучи по существу неадекватной своему предмету. Если Константин Леонтьев не без основания упрекал Достоевского в том, что он в своей известной речи превратил «чувственного, языческого, героического» Пушкина в смиренного христианина, то не нужно забывать, что и обратная характеристика Леонтьева, по меньшей мере, так же одностороння. (Образцом невыносимой искусственности является попытка Гершензона конструировать систему религиозно-философского миросозерцания Пушкина в статье «Мудрость Пушкина»). Но из этого отнюдь не следует, что о религиозности поэзии Пушкина вообще нельзя сказать ничего определенного. Напротив, ее можно довольно точно зафиксировать — но не иначе, как в ряде отдельных, проникающих ее, мотивов, которые в своей — не сводимой к логическому единству — совокупности дают нам представления о религиозном «миросозерцании» Пушкина. О первом и основном мотиве этой религиозности поэта уже было сказано выше: это есть религиозное восприятие самой поэзии и сущности 31 поэтического вдохновения. Нет надобности здесь снова об этом распространяться: это бросается в глаза само собой. Для Пушкина поэтическое вдохновение было, как уже указано, подлинным религиозным откровением: вдохновение определено тем, что «божественный глагол» касается «слуха чудного» поэта. Именно поэтому «служенье муз не терпит суеты: прекрасное должно быть величаво». Только из этого сознания абсолютного религиозного смысла поэзии (поэта, как «служителя алтаря») может быть удовлетворительно понят и объяснен общеизвестный страстный и постоянный протеста Пушкина против тенденции утилитарно-морального использования поэзии. Если поэзия сама уже есть «молитва» («мы рождены... для звуков сладких и молитв»), то ее самодовлеющее верховное, неприкосновенное ни для каких земных нужд значение понятно само собой! Поэт, подобно пророку, знает лишь одну цель: исполнившись волей Божией, «глаголом жечь сердца людей». С религиозным восприятием поэзии связано религиозное восприятие красоты вообще ближайшим образом, красоты природы. Религиозно ощущается Пушкиным «светил небесных дивный хор» и «шум морской» — «немолчный шепот Нереды, глубокий, вечный хор валов, хвалебный гимн отцу миров». Но и разрушительная стихия наводнения есть для него «божия стихия», так же, как мистическое, «неизъяснимое наслаждение — «бессмертья может быть залог» внушает ему все страшное в природе, «все, что гибелью грозит» и бездна мрачная, и разъяренный океан, и аравийский ураган, и чума. Но уже из этого ясно, что ощущение божественности природы не естьдля Пушкина пантеизм. Напротив, не раз подчеркивает он, что красота природы «равнодушна», «бесчувственна» к то- 32 ске человеческого сердца; в «Медном Всаднике» это равнодушие природы, которое багряницей утренней зари уже прикрывает вчерашнее зло наводнения, сознательно связываются с «бесчувствием холодным» человеческой толпы. Красота и величие природы есть след и выражение божественного начала, но сердце человека ею не может удовлетвориться — оно стремится к иной, высшей, более человечной красоте; и потому, хотя «прекрасно море в бурной мгле и небо в блесках без лазури», но «дева на скале прекрасней волн, небес и бури». Этим уже указан второй эстетический источник религиозного жизнеощущения — эротизм, чувство божественности любви и женской красоты. И здесь надо повторить: раз навсегда надо научиться не принимать слова Пушкина за условно-банальный стиль эротической лирики, который он сам высмеивал, — а брать их всерьез; когда Пушкин говорит о Божестве и божественном, это всегда имеет у него глубокий, продуманный и прочувствованный смысл. Так надо воспринимать, напр., известное признание к Керн. Когда он воспринимает женщину, как «гения чистой красоты», то вместе с «вдохновением, жизнью, слезами и любовью» для его «упоенного» сердца просыпается и «Божество». Очевидно глубокий религиозный смысл содержится в гимне совершенной женской красоты: «Все в ней гармония, все диво, все выше мира и страстей». Чистота этого религиозно-эстетического чувства совершенно сознательно подчеркивается поэтом: «куда бы ты не поспешал, хоть на любовное свиданье..., но встретясь с ней, смущенный, ты вдруг остановишься невольно, благоговея богомольно перед святыней красоты». Но особенно интересно, что и в области эротической эстетики Пушкин не остается замкну- 33 тым в пределах земной действительности, а, напротив, именно на этом пути, говоря словами Достоевского «соприкасается мирам иным». У него есть целый ряд стихотворений, в котором мысль о любимой женщине связывается с мыслью о загробной жизни. Таково религиозное столь дерзновенное и человечески столь трогательное ожидание обещанного «поцелуя свидания» умершей возлюбленной за гробом. Таково «заклинание» к «возлюбленной тени» явиться вновь, чтобы снова выслушать признание в любви. И когда бессонной ночью воспоминание развивает перед ним свой «длинный свиток» и в нем горят «змеи сердечной угрызенья», две тени любимых женщин являются перед ним, как два ангела «с пламенным мечем», «и оба говорят мне мертвым языком о тайнах вечности и гроба». Свое завершение эта эротическая религиозность находит в известной песне о «бедном рыцаре», посвятившем свое сердце пресвятой Деве — песне, как известно, вдохновлявшей Достоевского и духовно родственной основной религиозной интуиции Софии у Вл. Соловьева. Однако областью эротической и эстетической в широком смысле религиозности отнюдь не исчерпывается самобытная религиозная интуиция Пушкина-поэта. Наряду с ней у Пушкина есть еще иной источник спонтанного и совершенно оригинального религиозного восприятия. Этот мотив, доселе, насколько мне известно, никем не отмеченный (как и многое другое в духовном мире Пушкина) состоит в религиозном восприятии духовной сосредоточенности и уединения; оно связано с культом «домашнего очага» и потому символизируется Пушкиным в античном понятии «пенатов». Всем известно стихотворение «Миг вожделенный настал», в котором поэт выражает свою «непонятную грусть» 34 при окончании многолетнего труда, «друга пенатов святых». Упоминание пенатов здесь неслучайно: как почти всегда у Пушкина, это есть обнаружение общего мотива, проходящего через все его творчество. Впервые поминаются «пенаты», как хранители «сени уединения», незримые слушатели стихов поэта в стихотворении «Разлука» (Кюхельбекеру 1817); отчетливо этот мотив выражен в юношеском стихотворении «Домовому» (1819): «Поместья мирного незримый покровитель, тебя молю, мой добрый домовой, храни селенье, лес и дикий садик мой и скромную семьи моей обитель!» Он молит домового, любит «зеленый скат холмов», луга, «прохладу лип и кленов шумный кров», мотивируя это общим указанием: «они знакомы вдохновенью». В альбом Оленину он пишет: «вхожу в него прямым поэтом, как в дружеский, приятный дом, почтив хозяина приветом и лар-молитвенным стихом». Этот мотив в своем глубочайшем религиозном напряжении сполна раскрывается в стихотворении: «Еще одной высокой важной песни», которое сам Пушкин называет «гимном пенатам», «таинственным силам»; в долгом изгнании, удаленный «от ваших жертв и тихих возлияний», поэт не переставал любить пенатов. Так, я любил вас долго! Вас зову В свидетели, с каким святым волненьем Оставил я людское стадо наше, Чтобы стеречь ваш огнь уединенный, Беседуя один с самим собой. Часы неизъяснимых наслаждений! Они дают нам знать сердечну глубь, В могуществе и в немощах Они любить, лелеять научают Не смертные, таинственные чувства. И нас они науке первой учат 35 Чтить самого себя. О нет, вовек Не переставал молить благоговейно Вас, божества домашние... Лелеяние «несмертных, таинственных чувств связано у поэта, таким образом, с внутренней сосредоточенностью, с самоуважением; оно требует отрешенности от «людского стада», возможной лишь в мирном уединении домашнего очага. Весь этот духовный комплекс сливается в культ символических «домашних божеств». В личной жизни Пушкина воплощением «алтаря пенатов» были два места — Михайловское и Царское Село. (Ср. «Вновь я посетил..» и «Воспоминание в Царском Селе»). В последнем стихотворении античный мотив пенатов обогащается евангельским мотивом «блудного сына»: поэт, возвратившись после скитаний — внешних и внутренних — к родному месту, в котором впервые зародилась его духовная жизнь, ощущает себя блудным сыном, возвращающимся в отчий дом. «Так отрок Библии, безумный расточитель, до капли истощив раскаянья фиал, увидев, наконец, родимую обитель, главой поник и зарыдал». «Родная обитель» иногда воспринимается прямо, как «родина», «отечество»: «нам целый мир — пустыня, отечество нам — Царское Село». Эта внутренняя связь между «родной, обителью» и «родиной» — основанная на едином чувстве укорененности личной духовной жизни в почве, из которой она произросла, ее связь с ближайшей родственной средой, которой она питается, — выражена у Пушкина в отрывке «Два чувства» в целой религиозной философии: Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу: 36 Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам. На них основано от века По воле Бога самого Самостоянье человека Залог величия его. Животворящая святыня! Земля была без них мертва, Без них наш тесный мир — пустыня, Душа — алтарь без божества. Замечательна та философская точность и строгость, с которой здесь изображена связь духовного индивидуализма с духовной соборностью: «любовь к родному пепелищу» органически связана с любовью к родовому прошлому, к «отеческим гробам», и их единство есть фундамент и живой источник питания для личной независимости человека, для его «самостояния», как единственного «залога его величия» (здесь предвосхищен мотив Н. Федорова!) Единство этого индивидуально-соборного существа духовной жизни пронизана религиозным началом: связь соборного начала с индивидуальной, личной духовной жизнью основана «по воле Бога самого» и есть для души «животворящая святыня». Само постижение и восприятие этой связи определено религиозным сознанием, тем, что Достоевский называл «касанием мирам иным» и что сам Пушкин обозначает (ср. предыдущее стихотворение), как «не смертные, таинственные чувства» — чувствам, что наша душа должна быть «алтарем божества». В этом многогранном и все же цельном религиозном сознании выражается своеобразный религиозный гуманизм Пушкина. И не случайно одна из последних личных мыслей Пушкина была мысль о перенесении «пенатов» в деревню, в связи с мечтой о последнем 37 уединении, религии и смерти (ср. приведенную выше запись). Размеры статьи не позволяют нам подробнее проследить еще один мотив самобытной религиозности Пушкина — именно связь нравственного сознания и нравственного очищения души (чрезвычайно богатой темы пушкинского творчества) с сознанием религиозным. Это есть мотив, связанный с одним из центральных мотивов духовной жизни Пушкина вообще — с мотивом духовного преображения личности. Укажем лишь, что Пушкин на основании внутреннего опыта приходит прежде всего к своеобразному аскетизму: он хочет «жить, чтобы мыслить и страдать», он требует от себя, чтобы его душа была «чиста, печальна и покойна». Но этот аскетизм, по крайней мере на высшей своей ступени (у Пушкина можно проследить целый ряд его ступеней и форм) не содержит в себе ничего мрачного и ожесточенного: он означает, напротив,просветление души, победу над мятежными страстями высших духовных сил благоговения, любви и благоволения к людям и миру. Таково, напр. описанное в ряде стихотворений просветление, и умиротворение эротической любви, ее преображение в чистое умиление и бескорыстную любовь. Таково развитие нравственного сознания в узком смысле слова от тяжких, как бы безысходных угрызений совести к тихой сокрушенности и светлой печали. (Ср. напр., «тяжкие думы», «в уме, подавленном тоской», в «Воспоминании» с «сладкой тоской» тихого покаяния в «Воспоминании в Царском Селе»). Религиозный характер этого мотива духовной жизни очевиден и там, где он не выступал отчетливо словами. Прослеживая точнее этот духовный путь поэта, можно было бы усмотреть, как Пушкин, исходя из изложенных отправ- 38 ных пунктов своей самобытной религиозности, достигает основных мотивов христианской веры — смирения и любви. Языческий, мятежный, чувственный и героический Пушкин (как его определяет К. Леонтьев) вместе с тем обнаруживается нам, как один из глубочайших гениев русского христианского духа. С. Φранк. 39 Страница сгенерирована за 0.17 секунд ! http://www.odinblago.ru/path/40/2
  9. Эксперт: число христиан, посещающих храмы, составляет порядка 5% Религиовед Светлана Рязанова рассказала «Пермской трибуне» о современных веяниях в области сакрального, в котором есть неверующие православные, занимающиеся йогой. Возможной исповеди по Skype и низкой конкуренции атеизма. — Светлана Владимировна, как сегодня, в условиях постсовременности, постиндустриального общества и других «пост», чувствует себя религиозный человек? — Начнём с того, что я не считаю, что мы полностью живём в постиндустриальном обществе. Во всяком случае, религиозные люди в нём точно не находятся. Они как раз пребывают в пространстве традиционных ценностей и восприятия мира. Но от других сфер жизни они, разумеется, никуда не могут деться. И если смотреть конъюнктуру, то религиозные люди сейчас чувствуют себя комфортно. Религия сегодня полностью легитимирована в общественном сознании, и сейчас практически нет таких обществ, где за религиозные взгляды могут наказывать. Другое дело, что, будучи приверженцем религии меньшинства в условиях доминирования другой религии, человек может чувствовать себя некомфортно. Но здесь следует понимать — проблема не в том, что есть ислам или христианство, а в том, что большинство конфликтов на религиозной почве имеют политическую составляющую, когда решение таких вопросов приобретает так называемый религиозный антураж. Сами по себе мусульмане и христиане довольно комфортно сосуществуют, это показывает и пример Урала. — Мы сейчас переживаем период сакрализации или десакрализации в культуре? — Я считаю, что в истории не было периода упадка религий. В своё время была очень популярна концепция Питера Бергера о секулярном обществе. Но теперь от подобных взглядов стали отказываться, ведь анализ архивных документов показывает, что религия никогда не исчезала. Она приобретает какие-то новые формы, может отделяться от государства, уходить в подполье. Даже период советской власти нельзя считать упадком религии, тогда же появилось такое понятие, как «катакомбное православие». Изучив различные материалы, для себя я сделала вывод: доля верующих в обществе, характерная для советского времени, не изменилась. Когда мы говорим о религии, то чаще всего имеем в виду некую идеальную модель, в которой все люди придерживаются догматов, исполняют ритуалы, ведут определённый образ жизни. Но реально такая модель мало где реализуется. Хотя институциональная религиозность действительно падает и число тех, кто регулярно посещает храмы, присутствует на службах, соблюдают пост и т. д., составляет в христианстве порядка 4–5% (в исламе, говорят, примерно о 8% от числа считающих себя мусульманами). За примером далеко ходить не нужно: в храм на Архиерейском подворье (Феодосьевская церковь), на Троицу пришли порядка 500 человек, а в один из февральских понедельников на утренней службе было только 12 человек. Я прекрасно понимаю, дело не в том, что люди такие ленивые. Ведь служба начинается в 9 утра, многим в это время нужно быть на работе. Вечерняя служба начинается в 17 часов, и снова большое число людей физически не попадают в храм к этому времени. Но те, кто ходит в храмы только по праздникам, тоже считают себя православными, и это уже стало частью массовой культуры. На мой взгляд, люди, которые пытаются соблюдать все правила и каноны, одновременно прилагая усилия по духовному совершенствованию, и являются религиозной элитой, и это не обязательно священники. По моему наблюдению, сегмент истинно религиозных людей в социуме крайне мал. Большинство людей имеет либо синкретический тип мировоззрения, либо с ярко выраженным доминированием мифологического компонента. — Сегодня всё чаще можно услышать о появлении новых религий, с чем это связано? — Теперь отсутствуют прямые запреты на создание религиозных групп и объединений. Если вы захотите стать «пастафарианцем» и ходить с дуршлагом на голове, то единственная сложность, с которой вы можете столкнуться, — это дресс-код на работе. Почему, например, «копимизм» возник именно в Швеции? Потому что создание религиозной организации позволяло обойти закон о пиратстве и незаконном копировании информации. Один из наших сектоведов любит приводить в пример США, где, по его мнению, можно открыть «Церковь домашних тапочек». Но и у нас этому никто не сможет воспрепятствовать. С подобными «новыми религиями» ничего не получается делать. Это порождение современной культуры, в рамках которой человек свободен сам определять способ мировосприятия. — Но ведь в подобном можно встретить неприкрытый сарказм над религиозностью? — Сарказм есть в «пастафарианстве» и «копимизме». В религиях нью-эйдж или в неохристианстве его нет. И современная культура подставляет здесь некую светскую подножку религиозности. Как только в демократических государствах была заявлена свобода совести, то нужно было понимать, что за этим последует огромное количество производных этой свободы. Мне лично не мешают пастафарианцы. Они не бьют стёкла, не приходят ко мне на лекции с дуршлагом на голове, так же, как и представители «джедаизма», «толкинисты» и другие. Хотя есть и примеры трансформации взглядов на мир. Я знаю много примеров, когда люди начинали с натуральных продуктов и одежды, а приходили к тому, что называется «неоязычество». — Информационные технологии и религия — это вещи совместимые? Например, виртуальный храм? — Это можно считать новыми формами репрезентации религии. И когда у религии появляется возможность расширить свое присутствие в обществе, то эти новые возможности используются. При этом суть её не меняется, и информационные технологии могут только укрепить различные формы религиозности. Например, я являюсь полярником, и мне хочется исповедаться. Но у меня нет священника в шаговой доступности, и я могу попытаться это сделать по Skype. — Есть ли конфликты между местной православной церковью и верованиями, например, коми-пермяков? — Таких конфликтов нет. Коми-пермяки не дают каких-то ярких форм неоязычества. Больше распространяется славянское неоязычество, радноверы и иже с ними. Но так называемые неоязычники не выходят на улицы с лозунгами, а образуют так называемые родовые поместья. Насколько я знаю, есть они и в Пермском крае. Вообще на данный момент болевых точек и потенциальных конфликтов на религиозной почве в Пермском крае нет. — Какие тенденции в развитии религиозного сознания можно наметить в будущем? — Думаю, религиозное многообразие вырастет, а институциональная религиозность будет держаться на низком уровне, если не случится социальных катаклизмов. Останутся группы, устойчивые к новым религиям. Фундаментализм всех религиозных течений продолжит развиваться. Большинство людей сегодня формируют религиозное самосознание самостоятельно. Кто-то может считать себя православным, но при этом заниматься йогой. Более того, всё чаще сегодня можно услышать формулировку «я православный, но не верующий». То есть для человека принадлежность к православию равна принадлежности к русской культуре и для него подразумевается, что не обязательно при этом верить в Бога. — Если у нас большинство православных, означает ли это, что православие лучше всего ложится на русскую почву? — Нет, это результат, прежде всего, историко-политической обусловленности и централизованного распространения религии в рамках древнерусского государства. По моим данным, православными себя считают порядка 60% населения. А реально воцерковленных — 4–6%. Беседовал Максим Черепанов Источник: В-курсе
  10. Сербия провожает праздники с верой в Бога Патриарх сербский Ириней во время рождественской литургии в Белграде 7 января 2014 г. Айя Куге Опубликовано 17.01.2014 20:33 ВСербии в последние двадцать лет отмечается возрождение интереса к религии и религиозности, на что указывают социологические исследования. По переписи населения 2011 года, 95% граждан страны идентифицируют себя с одной из религиозных конфессий, 85% – с православием. Это правило – если ты серб, то обязательно православный, даже в случае, если ты не верующий. Но в Сербии большинство граждан причисляют себя к на самом деле религиозным людям. Декабрь и январь у сербов месяцы, когда больше всего праздников – в основном религиозных. У каждой сербской семьи есть один день в году самого большого домашнего православного торжества – называется это “Крестная слава”. Это день определенного защитника-святого, который является семейным покровителем. У многих семей эти Крестные славы по календарю именно до и после Нового года. Если еще добавить Рождество, то зимний период в Сербии проходит в сплошном праздновании под знаком православия. В церквях многолюдно, литургии посещаются в массовом порядке, дома у икон постоянно горят свечи. На самом деле такое впечатление, что сербы – очень религиозный народ. В обширном исследовании, проведенном в Европе в 2012 году, сербы оказались на пятом месте по степени религиозности – опережая даже традиционно религиозных граждан католической Италии. Любопытно, что на первом месте православные македонцы, на втором румыны, на третьем молдаване, на четвертом поляки-католики. Однако социологи отмечают, что эти результаты получены на основании самооценки опрошенных. Узнать же, насколько истинной или насколько декоративной является эта религиозность из опросов можно, только опосредованным образом интерпретировав их результаты. На днях в Белграде были объявлены результаты социологического исследования религиозности сербских студентов. Оказалось, что огромное большинство студенческой молодежи причислили себя к людям религиозным, а атеистами себя назвали только пять с половиной процентов студентов. Руководитель этого исследования, доктор социологических наук Института философии и общественной теории в Белграде Мирко Благоевич. – Как объяснить такое стремление образованной молодежи в Сербии к религии? – Наше исследование, как и исследования, проведенные в Сербии ранее, начиная с 90-х годов минувшего века, показывают, что в процессе возвращения людей к религии и церкви, или точнее – приближении к религии и церкви, большую роль играет восстановление традиции. Отмечается также возрастание религиозности как у молодежи, так и у всего населения в целом. Однако не только в Сербии исследования показали, что значительная часть новой религиозности относится именно к молодому поколению. В Сербии большинство молодежи себя причисляют к православным, а если добавить другие религии в стране – римско-католическую церковь и ислам, – то получается, что около 90% молодых принимают конфессиональную самоидентификацию. Около 70% студенческой молодежи считают, что они религиозные. Чуть меньше – около 50% утверждают, что верят в Бога. А на вопрос, что вызывает у вас доверие, сербские студенты отвечали "образовательные учреждения", что понятно, а затем еще церковь и армия. – А ведь раньше, во времена социализма, образованная молодежь в Сербии, как и во всей бывшей Югославии, являлась наименее религиозной категорией общества. Сейчас же ваши результаты выявили полностью противоположное явление. – Исследования 1987 года показывали, что лишь три процента студентов были религиозными, но и тогда более 50% студенческой молодежи причисляли себя к православной конфессии. Однако конфессиональная идентификация не является показателем религиозности. Намного более точный показатель – религиозность, которую человек сам декларирует, а еще более точный – религиозная практика, поведение верующих по отношению к выполнению церковных, религиозных правил, требований и обязанностей. Если говорить о студентах периода социализма, то они в смысле участия в религиозных обрядах были религиозными в 0,03% случаев – то есть практически вообще не были религиозными. Сегодня ситуация противоположная: 70% студентов утверждают, что они лично религиозны. – Как вы интерпретируете такой рост религиозности, или, точнее, такую самооценку? – Объясняя такой рост, надо учитывать, с одной стороны, конформизм, желание молодежи приспособиться к среде, к общественно востребованному поведению, с другой – отличие условий, в которых действовала церковь в нашем обществе в прошлом и сегодня, а с третьей – ее общественную стигматизацию во времена социализма и ее особую "выделенную" роль в обществе. По моему мнению, именно эти главные факторы повлияли на такие большие перемены, когда речь идет о самовосприятии опрошенных. Однако важнейшие индикаторы истинной, настоящей религиозности, повторяю, скрываются не в самооценке собственной религиозности, а в церковной практике. Если взять за основу эти данные, то оказывается, что процент регулярно посещающих церкви, литургии, молитвы, соблюдение поста, многократно меньше. – Из результатов вашего исследования бросается в глаза именно разница между декларируемой религиозностью и религиозной, церковной практикой опрошенной молодежи. Лишь 9% сербских студентов сказали, что регулярно посещают литургии, 26% соблюдают пост перед большими церковными праздниками, а 32% часто ходят в церковь. А то, что редко кто себя признает атеистом, понятно – в Сербии в последнее время это считается даже неприличным. Ведь никакой ты не серб, если не православный и если не придерживаешься традиций, – ведь так это воспринимает в обществе. Возрождение такой “религиозности в силу традиции” усилилось во время войн 90-х годов, но оно, вопреки прогнозам специалистов, продолжается. – Обращение к религии изначально было связано с войнами территории бывшей Югославии в девяностых годах. Это было время, когда на поверхность общественной жизни всплыли отдельные функции религии – защитно-объединяющая, гомогенизирующая, этно-мобилизующая. Распад общего югославского государства и создание национальных государств в те годы повлияли на массовое возвращение людей к традициям и своим церквям – ведь конфликты в бывшей Югославии были не только конфликтами межэтническими, но и межрелигиозными, и поэтому сильно возрастала потребность сплочения собственного народа вокруг одной религии. – Но можно ли такой ренессанс православия в Сербии объяснить лишь войнами и кризисами, когда многие люди находят в религии утешение? – Это также последствие провала социализма как общественной системы и коммунистической идеологии. Она в Сербии долгое время, после Второй мировой войны, определяла рамки ценностей, давала гражданам идентичность. Учитывая исторический контекст в Сербии, как и в России, с распадом этого фундамента и социалистической самоидентичности, православие появилось как, пожалуй, единственная или как одна из важнейших альтернатив, способных заменить предыдущее мировоззрение. – Вы часто бываете в России, сотрудничаете с российскими коллегами, занимающимися социологией религии. Есть ли разница в возрождении православия между Сербией и Россией? – По-моему, основная разница в возвращении людей к церкви и религии в Сербии и России состоит в том, что в России это возвращение к православию больше связано с нынешней системой государства. В России отношения между православной церковью и государством, между государством, обществом и религией, кажется, намного более тесные. В бывшей Югославии, из-за специфических обстоятельств и войн возвращение к религии и церкви было важным для толкования конфликтов тех времен, однако все-таки в Сербии, в отличие от России, намного меньше прямой “спайки” православной церкви с государством. – Повлияли, может быть, и исторические отличия. Ведь в бывшей Югославии церковь не преследовалась так, как в Советском Союзе. Сербы, хоть и не считали тогда себя религиозными, но праздновали православное Рождество и Пасху, свою “Крестную славу”, часто крестились и венчались в церкви, хоронили с отпеванием. В теории это называется “культурная религиозность” – укорененность не столько в религиозных догмах, сколько в веками существующих исторических традициях. А теперь все себя объявляют религиозными, даже те, кого, кажется, интересует лишь внешняя, ритуальная сторона церковной практики на праздники и традиционные обряды, которые у сербов всегда подразумевают богато накрытый стол. А как бы вы нарисовали портрет, условно говоря, верующего православного серба? – Давайте сравним типичного сербского верующего, каким он выглядит на основе наших эмпирических исследований, с типичным верующим тридцать лет назад. Как выглядел типичный верующий времен социализма? Это был верующий женского пола, необразованный, жил в деревне и в социалистической системе был маргиналом, он не был включен в систему социалистического устройства. Сегодня картина типичного верующего меняется. В современной Сербии к ним в равной степени принадлежат как женщины, так и мужчины. Также нельзя сказать, что сейчас верующие в основном из сельской местности. Даже наоборот: в некоторых городах религиозность сильнее, чем в деревнях. Современные верующие больше не принадлежат к категории малообразованных. Как показало наше последнее социологическое исследование 2013 года, студенты по религиозности не отличаются от остального населения. http://www.svoboda.org/content/article/25233611.html
  11. РЯЗАНОВА С.В., ЗУБАРЕВА Е.А. RYAZANOVA S.V., ZUBAREVA E.A. ПРАВОСЛАВНЫЙ ВЕРУЮЩИЙ ПРИКАМЬЯ: XX-XXI ВВ. ORTHODOX BELIEVER OF THE KAMA REGION: XX-XXI CENTURIES НАУЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ. СЕРИЯ: СОЦИОЛОГИЯ И УПРАВЛЕНИЕ Год выпуска 2014 Том 1 Номер выпуска 1 (1) Сс. 5-16 Аннотация Статья посвящена установлению особенностей культовой практики провинциального православия на примере Пермского края. В качестве материала для анализа используются материалы местного краевого архива, относящиеся к фонду Уполномоченного Совета по делам религий Пермской области за 1949-1990 гг., а также данные проведенного мониторинга православия в г. Перми в начале 2014г. Православие трактуется как актуальный феномен религиозной жизни Прикамья, существующих на уровне восприятия мирян в разных вариантах. Объектом исследования стала обрядность православных, реализуемая в советский и постсоветский периоды истории. Рассматривается не только совокупность обрядов, официально проводимых в храмах и отправляемых зарегистрированными священнослужителями, но и разные виды альтернативной обрядности, а также ее пародийные варианты. В советский период фиксируется устойчивая тенденция не только сохранения, но и роста объема проводимых обрядов и числа их участников. Пиком участия в религиозной жизни становятся двунадесятые праздники, которые приобретают форму общенародных мероприятий. Массовость посещений сочетается с формальным соблюдением религиозных требований, слабым знакомством с религиозными канонами, нарушениями норм поведения во время обрядов. Данная ситуация сохраняется и в постсоветский период – как на уровне участия в обрядах, так и в отношении знакомства с системой догматов и культовых норм. Изменение идеологической ситуации и восстановление системы функционирующих религиозных институтов на территории области (края) не стали основанием для изменения массовой религиозности. Ключевые слова: религиозность; верующие; культовая практика; православие; Прикамье; обряды. Abstract The article is devoted to the establishment of peculiarities of cultic practice of provincial Orthodoxy using the example of Perm Krai. As a material for analysis we are using materials of the local regional archive belonging to the foundation of the Authorized Council on religions of Perm oblast in 1949- 1990, and also the data of the monitoring of Orthodoxy in Perm carried out in early 2014. The Orthodoxy is treated as an important phenomenon of the religious life in Prikamye, existing at the level of perception of laypeople in different variants. The object of the study was the rites of orthodox people, realized in the Soviet and post-Soviet periods of history. We consider not only the complex of rituals officially carried out in temples by registered priests, but also different kinds of alternative ceremonialism, and also its mock variants. In the Soviet period, there was a steady trend of both preserving and increasing the number of ceremonies and the number of their participants. The Twelve Great Feasts involve the largest number of participants in religious life and take form of public events. Large-scale participation is complemented with formal observance of religious demands, low familiarity with religious canons, and misconduct during the ceremonies. This situation persists in the post-Soviet period, both at the level of participation in rituals, and exploring the system of doctrines and religious norms. Neither the changes in the ideology, nor the restoration of the system of religious institutions on the territory have become the reason for change of mass religiosity. Keywords: religiosity; believers; cultic practice; Orthodoxy; Prikamye; ceremonies. Предлагаемое исследование представляет собой проект исследования формальной и фактической религиозности православных Прикамья, реализованной в границах и вне официального религиозного пространства. Анализ исторического и современного социологического аспектов данной проблемы должен стать частью ответа на вопрос о реальном присутствии РПЦ в культурном пространстве Российской Федерации и допустимости рассмотрения православия как некой религиозной доминанты. Мы предлагаем к рассмотрению образ православного пермяка как субъекта культовой практики в соотнесенности двух периодов истории – советского и российского. Перед тем, как перейти к изложению, хотелось бы остановить внимание на характере используемых источников. Ими стали документы Государственного архива Пермского края, относящиеся к фонду Уполномоченного Совета по делам религий при Совете министров СССР Пермской области, и данные, полученные в результате осуществления включенных наблюдений в храмах г. Перми в первой половине 2014 г. Среди документальных источников основной массив составляют так называемые информационные отчеты Уполномоченного, а также справки с мест о религиозной ситуации в районах, сообщения о нарушениях законодательства о религиях, сводки данных по церквям области, финансовые документы городских и сельских храмов, протоколы заседания церковных исполнительных органов, письма и жалобы верующих, «святые» письма и анонимки. В большинстве своем документы носят официальный характер, что косвенно свидетельствует о возможной «показушности» информации, а также об идеологически-субъективных изложении и интерпретации фактов. Материалы фонда охватывают только данные по Пермской (Молотовской) области с середины ХХ в. Одновременно стоит отметить и снижение качества отчетов начиная с середины 1960-х гг., когда описание реальных ситуаций с анализом проблемы и описанием соответствующих действий властей заменяется цифровым материалом со стандартными характеристиками, исчезают сводные данные, выпадают из описания ранее обязательно используемые массивы сведений. Все это вносит ограничения в стратегию проводимого анализа. Что касается текстов, написанных верующими или составленных представителями Церкви, то здесь имеет место и значительная степень субъективности респондента, и односторонний характер рассмотрения проблемы, и факт нежелания раскрывать представителям власти реальное положение дел, что сказывается на содержании предоставленных документов. Согласно имеющимся в фонде документам формально к середине прошлого века с интенсивной религиозной жизнью, в том числе – и православной, на территории области было покончено. Об этом свидетельствует Справка городского Совета депутатов трудящихся от 24 января 1949 г. о том, что на территории г. Березники (второй по величине город области) культовых зданий не имеется. Аналогичные сведения имеются по г. Кунгуру (традиционно считавшемуся своеобразным центром православия в Прикамье), Красновишерскому, Черновскому и Кудымкарскому районам. Поскольку в более поздних документах не раз упоминается о действующих в Кунгуре православных храмах, можно считать эти данные желанием выслужиться среди представителей районного руководства. С 1959 по 1963 гг. число действующих храмов (и религиозных общин) сократилось с 63 до 41, не всегда регулярно функционирующих, и эта ситуация сохранялась до середины 1980 гг. . Параллельно шло сокращение числа религиозных сообществ – в течение 1962 г. было снято с регистрации восемь общин (села Кольцово, Симонята, Григорьевское, Пыскор, Чернухи, Поселье, Шубино, Спас-Барда), две общины слиты в одну (поселки Ленва и Орел), и это затухание фиксируется в отчетах как тенденция. Некоторые храмы формально считаются действующими, но служения в них не проводятся совсем. В 1964 г. Уполномоченный в отчете отмечает, что уже в 12 городах и четырех районах области нет действующих храмов. Стоит отметить, что время от времени верующие пытались вернуть себе храм (известны примеры подобных обращений как в областном центре, так и в районах области; в г. Березники это заняло промежуток времени с 1962 по 1989 г.), либо хотя бы сохранить его в целости (в тех же Березниках в 1962 г. церковь была закрыта, но в ней сохранились иконостас и некоторые иконы; пока все было замуровано, бывшие прихожане мирились с этим, но как только была сделана попытка разрушить здание, начали писать жалобы и просить о реституции). Несмотря на это в конце 1960-х гг. осуществляется хоть и незначительный, но устойчивый рост объема обрядовой деятельности не только в Перми, но и райцентрах области. В Отчете Уполномоченного Совета по Пермской области указывается, что за 1963 г. во время разного рода обрядов в храмах по области присутствовало 65 000 человек. Начиная с 1967 г. отчеты фиксируют увеличение количества крещений (до 9% в среднем) во всех «православных» районах области. Интересно, что отмечался очень высокий процент верующих среди медицинских работников, в то время как представители естественнонаучной ориентации обычно отличаются скептицизмом и критическим отношением к религии. В целом с 1966 по 1972 г. в семь раз выросло количество обрядов крещения, проведенных над школьниками и взрослыми. В июне-июле 1972 г. в Чердынском и Уинском районах были отмечены случаи крещения целыми семьями. В отдельные воскресные дни количество крестившихся в одном селе могло достигать пятидесяти человек. В связи с популярностью обряда некоторые религиозные общины ввели льготы для семейных крещений. Например, в городе Добрянка в случае крещения сразу троих третьего крестили бесплатно. В целом по Прикамью с 1957 по 1960 г. ежегодный доход РПЦ увеличился в два раза и достиг четырех миллионов рублей, что, в первую очередь, свидетельствует об активности верующих. Косвенно о поддержке Церкви верующими свидетельствует тот факт, что уменьшение числа храмов не привело к снижению расхода и продажи свечей – наиболее популярного элемента культовой практики. Постоянно фиксировались случаи перепродажи с приличной наценкой обручальных колец и крестиков, что также свидетельствует о востребованности обрядности среди советских граждан. В таблице ниже можно видеть динамику разных вариантов церковной обрядности на территории Прикамья. Стоит обратить внимание на тот факт, что православное религиозное сообщество продолжало соседствовать с мусульманским – уммой, что повышает долю верующих среди так называемых этнических православных. Сам Уполномоченный указывает, что имеет место очень много случаев крещения не новорожденных детей, причем вместе с родителями. Занятно, что в том же Чусовском районе в 1969 г. ухитрились окрестить детей пять членов ВЛКСМ и один кандидат в члены КПСС. Аналогичные случаи фиксировались в 1960 гг. и в других районах в г. Оса – три члена КПСС и два члена ВЛКСМ, в г. Кунгуре – девять членов КПСС и 18 членов ВЛКСМ, в г. Чусовой – пять членов КПСС и 28 членов ВЛКСМ, в пос. Ильинский – шесть членов и два кандидата в члены КПСС и 11 членов ВЛКСМ, в пос. Чермоз – три члена КПСС и два члена ВЛКСМ, и этот список можно продолжать. Такая «христианизация» захватила и представителей местной элиты (например, зам. Директора Калининской школы-интерната, начальника Агарзинского лесопункта Озерского леспромхоза) и членов КПСС3. За 1972-73 гг. 29 членов КПСС были исключены, а более 60 получили взыскания за открывшиеся факты крещения детей. Уполномоченный с возмущением отмечает факт, что в конце 1964 г. член партии Н. Г. Козлов из деревни Арсеновка Ординского сельсовета для местной церкви в деревне Курилово написал четыре праздничных больших аналойных иконы и получил за работу 100 рублей. Диагноз «пьяница и летун», а также явная жажда наживы лишь отчасти оправдывают иконописную деятельность коммуниста. Известны случаи, когда священник соборовал коммуниста, кающегося за вступление в ряды КПСС (колхоз «Серп и Молот», д. Ельник). Впрочем, стоит отметить, что частенько, особенно в небольших населенных пунктах, крещение совершалось бабушками детей, а родители, узнав о случившемся постфактум, еще и долго потом писали объяснительные и оправдывались на партийных и комсомольских собраниях. Зафиксированы ситуации, когда молодежь поддается уговорам старших в психологически затруднительной ситуации (комсомолка, боясь родов, послушала мать и совершила обряд крещения), либо под действием угроз, что с некрещеными детьми старшее поколение заниматься не будет, что создавало много проблем в условиях нехватки яслей и детских садов, а также прецеденты крещения ребенка подставными родителями. В ряде случаев, стремясь избежать порицания на работе, пермяки крестились в других регионах СССР (не только сравнительно близко расположенный Свердловск, но и Саратов, Гомель). Особенно такое поведение было характерно для коммунистов и комсомольцев, стремившихся на момент совершения обряда скрыть свое служебное и партийное положение. Священнослужители, особенно высокопоставленные, наделялись для верующих очень высоким статусом (за исключением тех случаев, когда пастырь ухитрялся жадностью, ленью или аморальным поведением дискредитировать себя). Когда в сентябре 1970 г. в Осу приезжает епископ Пермский и Соликамский, собирается огромное количество верующих (службу посетило 1300 человек), под ноги владыке даже бросали живые цветы. Советские граждане оказались готовыми жертвовать из своей сравнительно небольшой зарплаты на религиозные учреждения, находящиеся за пределами области. Так в январе 1969 г. жительница Кунгура выслала перевод в г. Золотоноша Черкасской области в Красногорский женский монастырь, о чем Уполномоченного известили работники почтового отделения. Видя готовность верующих участвовать в жизни Церкви, последняя идет им навстречу, включая в церковную жизнь и события гражданского календаря. В некоторых храмах специальный молебен посвящался началу учебного года в школах, священнослужители охотно читают проповеди «на потребу дня», уходя из-под контроля церковных советов. В период своего правления архиепископ Николай отправил послание настоятелям сельских приходов о том, что в связи с сельскохозяйственными работами в июле месяце утренние службы следует начинать с шести часов утра, а вечерние – только по окончании рабочего дня. В наибольшей мере готовность граждан входить в религиозное пространство проявлялась, безусловно, во время больших праздников. В будничные дни посещение храмов в наиболее крупных городах Прикамья (Пермь, Кунгур, Лысьва, Кизел) составляло от 100 до 300 человек ежедневно, в поселках городского типа – 50-70 человек, в небольших селах – от 7 до 205, и эта ситуация сохраняется до начала 1980-х гг.6 Наоборот, на 1964 г. во время больших праздников на территории Перми посещаемость составляла до 6 000 человек. Впрочем, и в будни, и в праздники наиболее активными посетителями храмов были верующие старшей возрастной группы. Уполномоченный специально в отчете за 1963 г. отмечает, что в праздничные дни церкви переполнены молящимися, в особо крупных церквях приходится служить по две обедни. По области число желающих принять участие в таких действах достигало 25 0009. В Перми в начале 1960-х в пасхальных службах принимало участие от пяти до семи тысяч человек, на празднование Троицы летом 1964 г. служения шли с 6 до 23 часов, и за это время церкви посетило более 15 000 верующих. В одной Лысьве в 1960-е гг. на праздничные богослужения приходит до 2000 человек (пусть, в большинстве – женщины старше 50 лет), на Крещение (когда присутствовало 4000 человек) раздается 2580 литров воды (несмотря на то, что клирики старались выдавать воду дозировано, часть верующих ходила за водой к проруби самостоятельно). К слову, по всей области на праздновании Крещения в 1963 г. раздали 950 ведер (9 500 литров) «святой воды», несмотря на то, что выдавали по четверти литра, осчастливив около 30 000 человек. В 1964 г. «водопотребление» еще увеличивается (15 000 литров), хотя соблюдается норма выдачи – пол-литра в руки. К 1979 г. ситуация принципиально не меняется – на рождественские торжества в один день в области храмы посетило 10 000 человек и было роздано 10 200 литров «святой воды». Чтобы получить воду, граждане близлежащих районов готовы были ехать в областной центр. Наблюдатели отмечают весьма эмоциональное поведение верующих во время раздачи – крики, давка, разного рода оскорбления, восклицания «не давай без очереди», «нахалка», «идиотка», «ирод», «бочка отъелась». Неслучайно и служители культа не склонны идеализировать паству, утверждая, что «почти все верующие сейчас «обрядоверы», Библию не знают, в религии не разбираются», очень часто крестные родители сами не умеют даже перекреститься. Священник села Егва в 1977 г. в беседе с представителем власти жаловался: «Сейчас верующие не те, они ходят в церковь, когда есть свободное время, а не потому, что его тянет в храм. Ну, еще сказывается сила привычки, но не внутренний зов и христианская преданность, как это было раньше». В данном высказывании стоит обратить внимание на указание на привычность участия в культовой практике: еще живо и готово посещать храм поколение, чей менталитет был сформирован не исключительно под влиянием советской идеологии. Священники отмечали, что верующие предпочитают заказные обедни и дорогие свечи, пытаясь внешними факторами подчеркнуть свою глубокую религиозность. Протоиерей М. Лукканен приводил пример того, что на западе страны при отпевании умершего на гроб прикрепляют четыре свечи, в то время как в Прикамье «лепится до сорока и более», а если отпевают одновременно несколько покойников, то возникает соревнование –кто поставит больше свечей. Упор именно на обрядность отмечают и представители власти: «Ознакомлением установлено, что значит, число граждан в церковь на моления не ходят, а приходят раз в год взять «святой воды», на всякий случай «мать-старуха, бабушка заказали, животные или человек заболеет побрызгать и полегчает». Для работников партийных органов прискорбным становился еще и тот факт, что в сельской местности религиозные праздники празднуются не только в большем количестве и более активно, но и еще и сопровождаются на несколько дней пьянством участников мужского пола. В 1959 г. в колхозе «40 лет Октября» Антипинского сельсовета Чердынского района бригада из 60 человек на Троицу три дня не выходила на работу из-за «коллективной пьянки». Одновременно с официально разрешенной в границах храмов культовой практикой существовали и варианты альтернативной обрядности. Так, накануне Ильина дня 1 августа 1963 г. вблизи деревни Малахово Большесосновского района у так называемого «святого ключа» состоялось богослужение, с выносом икон, пением акафистов и сбором пожертвований, в котором приняли участие жители нескольких близлежащих деревень. Организаторы действа – староста Ромашовской церкви Очерского района, просвирня и сторожиха – признались, что проводят данное мероприятие уже третий год подряд. По словам «доброжелателей», участие в нем принимали старики и старухи, а место для обряда было выбрано потому, что раньше там находилась часовня, снесенная еще до Великой Отечественной войны. К середине 1960-х гг. в области было выявлено одиннадцать «святых» мест и источников. В 1961 г. на территории Пермской области было выявлено три незарегистрированные группы верующих (г. Чайковский, Верещагинский и Гайнский районы), которые самораспустились под нажимом агитаторов. Известны случаи, когда богослужение проводилось на частных квартирах. Так, в ночь с 25 на 26 апреля 1970 г. в селе Тис Лысьвенского района была проведена поминальная служба, где помимо родственников присутствовало десять посторонних, приглашенных просто с улицы. В селе Бизяр в 1965 г. была зафиксирована группа верующих, руководила которой простая женщина, знающая каноны и на этом основании исполняющая должность священника. Думается, данный прецедент был спровоцирован исключительно отсутствием действующего храма и священнослужителя. В г. Верещагино дефицит пастырей привел к тому, что верующие стали посещать старообрядческую церковь, и часть из них сменила в результате конфессиональную принадлежность. Широкое хождение имели и так называемые «святые письма», распространяемые, что примечательно, теми же верующими, которые посещали храмовые службы. Женщины-активистки переписывали эти письма, распевали хором со всеми желающими около храма, а каждый праздник еще и организовывали водное крещение у «святых мест». Отчасти альтернативное осуществление культовой практики поддерживалось неофициальными «представителями» православия. Уполномоченный в отчете за 1964 г. пишет о том, что ряде районов города служения проводят разного рода проходимцы и бывшие монашествующие, не состоящие на регистрации: «все эти кликуши и фонатики (орфография сохранена – С. Р.) умеют влезать в душу верующих и предлагать свои услуги, берут деньги с верующих и немалые, они во многом опаснее служителей культа». Служащие Епархиального управления объясняли сложившуюся ситуацию тем, что «зарегистрированному духовенству служить на кладбищах не разрешается, а разные лица, не имеющие сана, служат, и к ним мер пресечения никто не принимает». Представители власти в своих документах отмечают, что почти в каждом крупном населенном пункте много «начетчиков и сектантов», которые на дому у себя и верующих исполняют различные обряды. Забавной альтернативой мировоззрению верующих служат хулиганские поступки молодежи, в наибольшей мере испытавшей влияние формально атеистического образования (именно это поколение молодежи конца 1960-х и составляет сейчас наиболее индифферентный к религии слой населения Российской Федерации). Молодые люди с любопытством на глазеют на верующих во время праздников, могут вести себя в храме нарочито вызывающе. Во время отмечания двунадесятых праздников наблюдатели в Перми и области фиксировали наличие хулиганящей в церквях молодежи, которая составляла 8-10% от числа присутствующих. Встречались случаи пародии на церковные обряды: 15 марта 1970 г. в Комсомольском сквере г. Перми был задержан ученик ГПТО-52 Ермаков С. Т., 1953 года рождения, который перелез через оградку у памятника Ленину и стал на него молиться. В отделении милиции свою выходку молодой человек объяснил тем, что просто хотел похвастаться перед друзьями. Опустив в нашем исследовании проблему религиозной и мифологической составляющей советской официальной идеологии, отметим, что такое поведение указывает не только на особенности молодежного мировосприятия, но и пусть небольшую, но все-таки эффективность системы светского образования. В рамках официально разрешенных действий религиозного характера верующие также брали инициативу в свои руки. В 1970 г. руководство Оханского района с возмущением докладывало, что сторожиха одной из церквей «систематически торгует предметами культа», а приезжие торговцы при необходимости с комфортом останавливаются в доме священника. Все вышесказанное позволяет говорить о том, что в советский период православие, несмотря на всю мощь машины атеистической пропаганды, оставалось актуальным феноменом конфессионального пространства, принявшим причудливые формы под влиянием процессов ремифологизации группового и индивидуального сознания, активного школьного и вузовского светского воспитания, стереотипности бытового сознания. Ситуация в Прикамье для православной церкви начинает меняться в благоприятную сторону, как и в других регионах, после 1987 г. Так, в 1989 г. насчитывалось уже 54 зарегистрированных общины РПЦ6, а в 1990 – 797. В начале 1991 г. при Пермском епархиальном управлении создается благотворительная и просветительская организация Братство Святителя Стефана Великопермского, своими первоочередными задачами ставящая возрождение страны, распространение православия, помощь верующим по реституции и восстановлению храмов, патриотическое воспитании и пропаганду здорового образа жизни. За 1995 г. на территории области было проведено 645 мероприятий христианской направленности, организована сеть воскресных школ. На 1 мая 1996 г. в трех учреждениях Управления исполнения наказаний открыты православные храмы, во все остальных работают молельные комнаты. К началу 1998 г. функционировало уже более 160 приходов, что, впрочем, не привело к интенсификации индивидуальной религиозной жизни. В Соликамске, по словам благочинного округа, за год причастилось не более 200 человек. В это же время были возобновлены крестные ходы, при восстановленном Белогорском мужском монастыре были организованы Варлаамовские чтения. Сам монастырь за 1999 г. посетило 80 000 паломников, было окончательно завершено восстановление храма. Прошла серия семинаров духовного общества «Панагия», в областном центре открылись духовная библиотеке, воскресная и регентская школы, а также катехизаторские курсы. При соборе Петра и Павла в Перми начала функционировать столовая, подающая благотворительные обеды. Свято-Троицкий мужской монастырь и община Церкви Святой Екатерины приняли участие в организации детских оздоровительных лагерей. На сегодняшний день в Перми насчитывается 33 действующих храма и 5 часовен. Всплеск строительства церквей приходится на 2000-е гг., с начала которых было воздвигнуто порядка 13 храмов: храм во имя святого апостола Андрея Первозванного, храм во имя священномученика Андроника, архиепископа Пермского и Кунгурского, храм в честь святой блаженной Ксении Петербургской, храм Всех Святых в земле Российской просиявших, храм-часовня во имя святого великомученика Георгия Победоносца при Институте сердца, храм в честь Иверской иконы Божией Матери, храм во имя святых благоверных князя Петра и княгини Февронии Муромских, храм в честь иконы Божией Матери «Державная», храм в честь иконы Божией Матери «Неупиваемая чаша», храм святых Царственных страстотерпцев, Богоявленский мужской монастырь, храм в честь Воскресения Словущего и храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы. В 2000-х строят, в основном, на периферии, вероятно, для наиболее удобного доступа к церквам жителей отдаленных районов. В настоящее время строится церковь Воздвижения Креста Господня, также в отдаленном районе города (Вышка-2). К пермским мы отнесли и храмы, находящиеся в деревнях, относимых к населенным пунктам в черте города (храм иконы Божией Матери «Всех скорбящих – Радость», находящийся в д. Кондратово). Все это позволяет говорить о наличии элементов возрождения православной культуры на территории Прикамья. Вместе с тем, открытым остается вопрос о том, допустимо ли говорить о православном религиозном Ренессансе. Для ответа на вопрос о том, насколько пермяки готовы включаться в совершение православных обрядом, нами был проведен мониторинг в течение февраля-апреля 2014 г, ходе которого были охвачены храмы во время утренних и вечерних служб в будни и выходные дни, на двунадесятые праздники, в том числе – в течение пасхальной недели. Анализ собранных наблюдений показал, что в обычные дни посещаемой храмов, особенно утренних служб, крайне низка, что отчасти объясняется режимом работы молодежи и людей среднего возраста. Даже в центральных больших храмах с трудом набирается чуть больше тридцати человек. Вместе с тем, некоторые храмы предлагают раннюю литургию, которую при желании можно посетить перед работой. Только треть посетителей выстаивает службу от начала до конца, детей стараются приводить ближе к концу (к причастию). Участвующие в службе большей частью мало осведомлены о порядке богослужения, не соблюдают зачастую правила одежды (женщины начинают повязывать головы платком прямо у икон, мужчины заходят в головных уборах и т.п.), не знают, как обращаться со свечами во время службы и т.д. Резкий всплеск посещаемости приходится на праздники, но и в этом случае сохраняется «заходной» характер посещений, формальное участие и, судя по всему, минимальная степень осознанности происходящего в храме большинством прихожан. Православный праздник становится аналогом светских мероприятий такого рода, консолидирующий социум вне зависимости от уровня воцерковленности верующего. Все вместе позволяет говорить о том, что характер православия на бытовом уровне в Прикамье не изменился на протяжении последней половины прошлого и начала нынешнего века. Подверженный интенсивным влияниям со стороны официальной пропаганды, массовой культуры во всех ее проявлениях, бытовых стереотипов, современных мифов и рудиментарно сохраняющихся традиционных культурных устоев, субъект современный верующих существует словно на перекрестке культурных тенденций, выбирая среди них наиболее приемлемые способы отношения к сакральному и варианты воплощения этой связи. То, что принято называть «обрядоверием», на самом деле представляет собой компромисс между тягой к священному, низким уровнем религиозной культуры, интенсивностью мифогенеза и ритмом повседневной жизни. Православным пастырям придется смириться с тем, что идеальный тип верующего мирянина – почти монаха, будет воплощаться все реже, трансформируется и воплотится в новом, актуальном для культуры образе. СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ Рязанова Светлана Владимировна, кандидат философских наук Пермский научный центр УрО РАН, Мира, 26, Пермь, 614066, Россия E-mail: svet-ryazanova@yandex.ru Зубарева Екатерина Александровна, НИУ ВШЭ-ПФ, Садовое кольцо, 35а, Пермский край, Пермский р-н, д. Кондратово, 614506, Россия E-mail: ekaterinazubareva@yandex.ru DATA ABOUT THE AUTHORS Ryazanova Svetlana Vladimirovna, PhD in Philosophy Perm Scientific Center of Ural Division of Russia Academy of Sciences, 26 Myra St., Perm, 614066, Russia E-mail: svet-ryazanova@yandex.ru Zubareva Ekaterina Aleksandrovna Higher School of Economics, Perm National Research University, 3a Sadovoe Koltso St., Kondratovo, Perm Krai, 614506, Russia E-mail: ekaterinazubareva@yandex.ru
  12. УДК 2-1+316.74:2(476) THE CROSS-CONFESSIONAL MODEL FOR STUDYING RELIGIOSITY: ELABORATION AND IMPLEMENTATION IN BELARUS Karassyova S.G. Abstract: To make studying religiosity of the poly-confessional Belarusian society constant and systematic, the model of research was elaborated based on the mixed qualitative-quantitative methodology, a wide (cross-confessional) concept of religion, a multi-dimensional model of religiosity, and a flexible scaling of parameters of individual religiosity in each dimension. Religion is defined in the model as a sphere of society (individual) being an institutionally formed symbolical system of beliefs and activity focused on the meaning of the transcendent contents. The source and the channel for transmitting the transcendent meaning is religious experience understood in its both narrow the condition in which a person finds him/herself in a living and straight unity with the transcendent and broad any act of a person’s participation in the life of religious tradition sense. The transcendent is also understood broadly - as the idea of self-sufficient and self-acting reality outstanding the actual world in its essence but appearing in it through actions symbolised as powers, spirits, demons, gods, God, world soul, etc. Thus, in the research, religion is modelled as a two-aspect phenomenon including religious experience (the inner, latent aspect) and a system of articulating and transmitting the contents of experience (the outer, measureable aspect). The outer system creates a unity of beliefs (expressing the idea of religion), activity (performs the religious ideal), institutes (fixes statuses and functions in the tradition of reconstructing the ideal). These dimensions may have different degrees of spreading in various religions, that’s why religions are traditions or movements. Religiosity is understood as the combination of degrees of involvement into each of the named dimensions of religion. For each dimension the empirical parameters of involvement are set. The sum of the parameters of each dimension gives the corresponding characteristic: the certainty of religious position; the degree of religious activity; the level of integration into community. The combination of intensity of each of the named characteristics gives the integral characteristic of religiosity for each respondent. The hypothesis is that the degrees of religiosity of the respondents form a range from declarative through weak and moderate to deep involvement. Keywords: religiosity; multi-dimensional model for studying religiosity; cross-confessional concept of religiosity; dimensions of religiosity; parameters of religiosity; typology of religiosity; religiosity in Belarus. КРОСС-КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ИЗУЧЕНИЯ РЕЛИГИОЗНОСТИ: РАЗРАБОТКА И ПРИМЕНЕНИЕ В БЕЛАРУСИ Карасева С.Г. НАУЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ. СЕРИЯ: СОЦИОЛОГИЯ И УПРАВЛЕНИЕ Год выпуска 2014 Том 1 Номер выпуска 2 (2) Сс. 31-37 Аннотация Для выяснения степеней религиозности белорусов была разработана модель исследования на основе: смешанной качественно-количественной методологии; широкой (кросс-конфессиональной) концепции религии; многомерной модели религиозности; гибкого шкалирования параметров индивидуальной религиозности по каждому измерению. Религия определяется в программе как сфера жизни общества (индивида), представляющая собой институционально оформленную символическую систему представлений и деятельности, сфокусированных на смыслах предельного (трансцендентного) содержания. Источником и руслом передачи трансцендентных смыслов полагается религиозный опыт, трактуемый в узком (состояние, при котором человек обнаруживает себя пребывающим в живом и непосредственном единстве с трансцендентным) и широком (всякий акт участия человека в жизни религиозной традиции) смыслах. Трансцендентное также трактуется широко – как идея самодостаточной и самодействующей реальности, внеположной наличному миру по сути, но проявляющейся в нем через действия, символизируемы как силы, духи, демоны, боги, Бог, мировая душа, т.д. Таким образом, религия моделируется в исследовании как двухсоставный феномен, включающий религиозный опыт (внутренний, латентный аспект) и систему артикуляции и передачи содержания опыта (внешний, измеряемый аспект). Внешняя система образует единство представлений (выражают идею религии), деятельности (осуществляет религиозный идеал), институтов (закрепляет статусы и функции в традиции воссоздания идеала). В разных религиях эти измерения могут иметь разную степень развернутости, в силу чего религии выступают традициями либо движениями. Религиозность трактуется как сочетание степеней вовлеченности в каждое из указанных измерений религии. Для каждого измерения задаются эмпирические параметры вовлеченности. Сумма параметров по каждому измерению дает соответствующую характеристику: определенность религиозной позиции; степень религиозной активности; уровень интегрированности в сообщество. Сочетание интенсивности каждой из указанных характеристик дает интегральную характеристику религиозности каждого респондента. Гипотеза состоит в том, что степени религиозности респондентов образуют спектр от декларативной (заявление о приверженности) через слабую (использование религии в житейских целях) и умеренную (ориентация на религиозные ценности в светской жизни) до глубокой (бескорыстное служение религиозному идеалу) вовлеченности. Ключевые слова: религиозность; многомерная модель исследования религиозности; кросс-конфессиональный подход к исследованию религиозности; измерения (аспекты) религиозности; параметры религиозности; типология религиозности; религиозность в Беларуси. Religious situation in Belarus is defined by a wide range of confessions significantly different from each other in the number of followers, in its doctrinal, cult and organisational features. So, it is timely for Belarus to elaborate the concept of religiosity which would allow studying its poly-confessional environment [1]. Researches in religiosity have been held since the 1920s [2; 3; 4; 5; 6] around the world, including the Soviet and post-Soviet environments [7; 8; 9]. The interpretation of the phenomenon has been changing with time. In the 1980s, the multi-dimensional approach to the study of religiosity [10; 11; 12; 13] received a wide distribution (its models started to develop in the 1960s): it not only represented religiosity in one of its manifestations (like going to the church, taking part in performing rituals, knowing sacred texts, etc.), but combined its different parameters as an integral value based on which the characterisation and comparison were made [2, p. 269-343]. The poly-confessional Belarusian society makes relevant the issue of searching the universal characteristics of religiosity, which could compare in intensity and would not depend on the confessional adherence of its carriers. Solving this problem is possible based on understanding religiosity as a complex multi-dimensional phenomenon which main aspects are universal for any religion yet expressed differently in each of them. In frames of this approach, it seems possible to create a typology of universal cross-confessional religious positions, which could help receive an understanding of not only the confessional saturation in Belarus, but also the intensity of religious situation in the country. Building the typology of religiosity it is necessary to define the main concepts explaining this phenomenon. The key concept for this particular research is 'religiosity'. According to the earlier elaborated cross-confessional constructs (C. Glock, R. Stark, etc.), it is defined as ‘involvement (of an individual, a group, the society) into religion formed (in a certain degree of intensity) into religious system existing in the form of religious tradition and religious movement’ [7, p. 18; 2, p. 269-343; 3]. This definition is disclosed through the concept of religion which, in this research, is based on the concept of the transcendent. It is important for the cross-confessional research to interpret both this concepts as wide as possible. Therefore, religion is defined as the sphere of society’s (individual’s) life representing the institutionally formed symbolical system of beliefs and practices focused on the senses of the ultimate (transcendent) contents, which bear the status of the holy (sacred). This definition interprets religion widely and includes the monotheistic, other theistic (pantheistic, polytheistic), non-theistic (animatic, animistic) systems [14]. Some of the assigned types of religiosity keep functioning in contemporary culture as the organised influential traditions (e.g. monotheistic religiosity of the world religions - Christianity, Islam), they form confessional religiosity of the modern society. Some of them stopped their existence as the organised traditions after the cultures by which they were created have crashed (e.g. the polytheistic religions of archaic societies) but their remains continue functioning in contemporary culture as the elements of old traditions and practices and sometimes get synthesized with each other or with the elements of other world-views (both religious and non-religious) into various models of non-confessional religiosity. The contemporary Social science defines two types of «the ultimate world-view perspectives»: the humanist one, which recognizes material world in a whole and a human in particular as the ultimate reality and value, and religious one, which recognizes the transcendent[1] reality as the ultimate one [7, p. 5, 6, 10-12]. The term transcendent defines the reality exceeding the spatial and temporal limits and causal boundaries of the existing. An individual’s conviction about this reality automatically sets the transcendent sense of his being, i.e. programming for all his decisions and actions in a life perspective exceeding the limits of the existing reality. Same as for the term religion, the term transcendent is interpreted extremely widely. On the one hand, it is based on the explication of such characteristics of the transcendent objects of various religions, as self-sufficiency; on the other hand, it abstracts from the certain forms and images which in various cultures fix the presence or activity of the transcendent. By self-sufficiency the status of reality is understood, which needs nothing for its existence apart itself. Such reality is always transcendent in relation to anything existing due to other reasons - to the cause-and-effect relationships, spatial and temporal limits, - and depending on anything else. The synonyms for self-sufficient (being) may be the term absolute, and the term self-acting is used as the attributive definition. The accepted here interpretation of the transcendent is based on the distinction of: 1) its nature (substance), or the ontological source of the self-acting omnipresent forces (like mana), as well as of demons, deities, cosmic principles, etc., and 2) its hierophanies (manifestations) and personifications (agents). Nature (the substance) is external in relation to the structure of the existing reality - it is transcendent, and the manifestations, the personifications of this nature and its influence on the human are immanent for the world. So, in the vein of Philosophy and Religious Studies the offered approach fixes the broad understanding of religion - as the ultimate world-view perspective appealing to the transcendent - and, correspondingly, the wide interpretation of the transcendent as the self-sufficient and self-acting reality. In sociological vein, religion is understood here as a complex phenomenon which may be presented as the unity of the necessary aspects, or dimensions, which are not reduced to one another: religious beliefs (expressing the transcendent idea of religion), religious activity (realizing the principle and means of exercising the idea), religious institutions (organising the followers of the idea into a community). This complex unity functions as a system for preserving and reconstructing the religious sense which source is religious experience acting as the base for religion as a system. Religious experience may be interpreted in two ways: 1) narrowly (going back to phenomenology of religion, psychology of religion, religious philosophy [15; 16; 17; 18]) as a state in which a man discovers himself being directly connected to the transcendent reality [19] (when the transcendent to the world living source becomes immanent for the personal experience [18, p. 12-24]). This state has a revolutionary meaning for a person, transforms him into a being ultimately motivated by the transcendent goals; 2) broadly (elaborated in sociology and anthropology of religion [5; 6; 2]) as any act of person’s participation in the life of religious tradition (movement) regardless to the nature of his belonging to religion. In both cases religious experience is a perfect state for a particular religion; in the first case it is fully felt by the bearer(s) of the tradition, in the second - desired. As long as the perfect example of experiencing the connection to the transcendent object is in demand, the religious system based on this example continues to be traditionalized and passed from one generation to another. The contents of religious experience is formed into religious system constituted by the main (essential and not reducible to each other) aspects of religion - religious beliefs, religious activity, the organisational forms of religious community’s life, i. e. institutions [21; 22]. Each of these aspects is characterized by certain parameters. The system of religious beliefs is a system of symbolically shaped truths of the ultimate meanings which form an hierarchy of 1) the incontrovertible statements of religion considering the nature of the transcendent reality on which basis the 2) religious interpretation of the world and a man considering their origins, being and faith are elaborated, as well as 3) the system of piety regulations for a person. The system of religious activity is a system of principles and forms organising the activity of the followers of a particular religion meeting its transcendent goals. It is divided into the ritual (cult) practices, the forms of daily and holiday piety, the missionary and/or socio-cultural activity. The system of religious institutions is a system of principles and forms of organising the life of religious community. The assigned components of religious system are represented in any religion, though in different degree of expansion. So, during the period of evolving and becoming, religious system is more of a movement than of a formed systematic formation, and after a while it becomes a tradition (gets passed from one generation to another). Religious movement and religious tradition differ in the degree of elaboration and stability of their system components. Religious movement is a symbolic system of beliefs and practices of the ultimate (transcendent) contents which is either weakly organised or not organized yet and has a short period of traditionalization, or exists within the current generation. Religious tradition is an institutionalized symbolical system of meanings and practices of the ultimate (transcendent) contents which, due to the stable demand of its contents, is passed from one generation to another for a long time. The adherence of a person to a certain religion - tradition or movement - is reflected in their religiosity which means the involvement (of an individual, a group, the society) into religious system or religious movement [3; 7, p. 18]. Considering the described aspects of religious system, religiosity appears as an integral value which consists of the combination of the degrees of involvement of the follower into each dimension of religion. Inside oneself, a person feels the state of involvement as devotion which means readiness to follow its transcendent idea or transcendent sense. Following the sense is based on accepting it as an absolute, ultimate and at the same time self-obvious truth, i.e. on accepting it, regardless to the factual and logical proofs, directly to the structure of personality as a basic motive (principle) of life behaviour. Such way of accepting the truth is called faith [23, p. 26]. Thus, the construction of the typology of religiosity takes a complex structure of religion into consideration, when the type of religiosity is defined as the combination of the degree of involvement into the universal dimensions of religion, namely: 1) a certain religious idea and the system of beliefs expressing it (the system of ‘the truth of faith’); in this case the devotion is expressed through religious faith; 2) a definite system of religious activity, based on a certain system of beliefs; in this case the devotion is expressed through performing rituals, obeying the piety norms and forms, holidays (and holiday periods), as well as through participation in (missionary and) socio-cultural activity of religious society; 3) a certain, more or less organised religious community consolidated by the common aim of maintaining connectivity with the religious object by worshiping and serving it; in this case the devotion is expressed through being a member or a participant of the cult and/or socio-cultural life of the community. The elaboration of the typology of religiosity demands building a system of empiric indicators which would fix certain forms of expression of individual’s devotion to the certain dimensions of religion. The devotion to religious idea may be fixed by a set of such characteristics, as: a person declaring their religious position themselves; the actual knowledge of its contents; the individual’s statement of their willingness to sacrifice something for their religious position; self-estimation of faith’s value in life. In total, these indicators form the characterization of religiosity which reflects the certainty (or uncertainty) of religious position (faith). The devotion to the principles and forms of religious activity is defined based on how regularly the person performs individual practices (which basic forms are prayer, meditation), participates in collective rituals (commonly performed ritual acts and rites, which basic forms are common prayer, meditation, mystery, sacrament), how the person widens his/her knowledge about the religion he is adherent to, obeys the norms of civil piety, how regularly the person participates in religious holidays and in social and cultural life of the community. The complex of the named indicators forms such characteristic of religiosity, as the degree of religious activity. The devotion to a more or less organised religious community is detected based on the individual’s declaration of his/her adherence to it, indication of his/her status or function in this community or the lack of those, as well as the individual’s report on his/her free participation in social and cultural activity of religious community. The set of the named indicators forms such characteristic of religiosity, as the level of integration into community. Apart from the named attributive features of religiosity, the characteristics having no straight relation to religiosity but connected with it as its causes or effects may also be used to clarify the features of religiosity. Such factors are meant as the reasons of a person’s religious choice (personal motives or outer circumstances) and the results of this choice for one’s life (the depth of religiosity’s impact on lifestyle). Studying the expression of the named indicators altogether allows creating an integral description of each individual’s religiosity, which is expressed through the certainty of religious position, the degree of religious activity, and the level of integration into religious community. Comparing the descriptions of individual’s religiosity distributes them into religious groups. The list of groups formed depending on the degree of individuals’ involvement into religion builds the typology of religious positions varying from declaratively involved through weak and moderate to deeply involved. Thus, the presented concept allows identifying the quantitative indicators of religiosity regardless to the confessional adherence of the subjects of religious field and, correspondingly, defining the specifics of religious situation in Belarus at the present stage. Above all, adding some qualitative features of the types of religiosity to the named characteristics makes it possible to identify their individual expression (the nature of motivation, effect on the lifestyle) and confessional peculiarities (specifics of understanding the transcendent, ways of serving and worshiping it). References 1. Karassyova S.G., Shkurova E.V. Multi-dimensional Cross-confessional Approach to the Study of Religiosity in Belarus: Urgency and Conceptualization // Sociologija. 2012. №3. Рp. 123-133. 2. Hill P.C., Hood R.W., Jr. Measures of religiosity. Birmingham, Alabama: Religious Education Press, 1999. 531 p. 3. Swatos W.H., Jr. Religiosity // Encyclopedia of Religion and Society [swatos W.H., Jr., ed.]. Hartford Institute for Religion Research. http://hirr.hartsem.edu/ency/Religiosity.htm (accessed: June 02, 2014). 4. Kehrer G., Hardin B. Sociological Approaches // Theory and Method in Religious Studies: Contemporary Approaches to the Study of Religion [Waling F., ed.]. Berlin; New York: Mouton de Gruyter. 1995. Pp. 321-349. 5. Allport G. The Individual and His Religion: A Psychological Interpretation. New York: Social Science Research Council, 1960. 147 p. 6. Allport G. The Nature of Prejudice. New York: Perseus Book, 1979. 537 p. 7. Old Churches, New Believers. Religion in Mass Conscience of the post-Soviet Russia [Ed. Kaariajnen K., Furman D. E.]. Moscow; Saint-Petersburg: Letnij sad, 2000. 248 p. 8. Chesnokova V. F. Along the narrow path: The process of churching the people of Russia at the end of the 20th century. Moscow: Akademicheskij proekt, 2005. 297 p. 9. Novikova L. G. «Religious boom» in Belarus: myth or reality? // Sociologija. 1999. №2. Р. 29-36. 10. Glock Ch.Y., Stark R. Religion and Society in Tension. Chicago; NY; SF; London: Rand McNally & Company, 1965. 316 p. 11. Faulkner J., DeJong G. Religiosity in 5-D: An Empirical Analysis // Social Forces. 1966. №45. Рp. 246-254. 12. Fukuyama Y. The Major Dimensions of Church Membership // Review of Religious Research. 1961. Vol. 2. №4. P. 154-161. 13. Prutskova E. The Concept of Religiosity: Operationalization in Empirical Research // Gosudarstvo. Religija. Cerkov'. 2012. №2(30). Р.268-292. 14. G.K.P., Jo. H., N. Sm., W.L. Re., U.B., H.D.L., F.E.M., A.G.N.F., K.E.N. Systems of Religious and Spiritual Belief // Encyclopædia Britannica. Vol. 1-32. Chicago: University of Chicago, 1985. Macropaedia. Vol. 26. P. 530-577. 15. Hailer F. A Study in the History and Psychology of Religion. New York: Oxford University Press, 1932. 376 p. 16. Söderblom N. The Living God: Basal Forms of Personal Religion. London: Oxford University Press, 1933. 398 p. 17. Radin P. Primitive Religion: Its Nature and Origin. New York: The Viking Press, 1937. 322 p. 18. Otto R. The idea of the Holy / Transl. By J.W. Harvey. New York: Oxford University Press, 1958. 234 p. 19. Zabiyako A.P. Religious Experience // Religiovedenie: Jenciklopedicheskij slovar'. Moscow: Akademicheskij proekt, 2006. Pp. 866-867. 20. Proudfoot W. Religious Experience. Berkley, Los Angeles; London: University of California Press, 1985. 174 p. 21. Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. Oxford: Oxford University Press, 2008. 358 p. 22. Wach J. Sociology of Religion. Chicago: University of Chicago Press, 1944. 412 p. 23. Soloviov Vl. Faith // Filosofskij slovar' Vladimira Solov'eva. Rostov-on-Don: Izd-vo «Feniks», 1997. 464 p. DATA ABOUT THE AUTHOR: Karasyova Svetlana Gennadievna, PhD in Philosophy, Associate Professor Belarusian State University, 4 Nezavisimosti Ave., Minsk, 220030, Republic of Belarus E-mail: karassyova@mail.ru СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ Карасёва Светлана Геннадьевна, кандидат философских наук, доцент Белорусский государственный университет, пр. Независимости, 4, Минск, 220030, Республика Беларусь Электронный адрес: karassyova@mail.ru [1]Transcendent (from Latin transcendens) - bestriding, exceeding the limits.
  13. УДК 316.35 Религиозность и мультикультурализм в контексте социальной саморепрезентации региона (на примере Республики Мордовия) Богатова О.А. НАУЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ. СЕРИЯ: СОЦИОЛОГИЯ И УПРАВЛЕНИЕ Год выпуска 2014 Том 1 Номер выпуска 2 (2) Сс. 5-17 Аннотация Предметом данной статьи являются социальные функции постсоветской религиозности в аспекте её использования для придания узнаваемого облика региону в общем контексте «политики идентичности» типичного «православного» региона России – Республики Мордовия, а также взаимодействие «символической» и других функций религиозности в контексте дискуссии о «секуляризации/десекуляризации» в современной России. Ключевые слова: религиозность региона; культурный «брендинг»; секуляризация; политика идентичности. Religiosity and multicelturalism in the context of social self-presentation of the region (on the example of republic of Mordovia) Bogatova O.А. Abstract: The article covers the social functions of post-Soviet religiosity in the aspect of its use for cultural «branding» of the region in the general context of «identity policy» in a typical «orthodox» region of Russia – Republic of Mordovia and their interaction with some other functions of these organizations in the context of the discussion on the «secularization/desecularization» problem in contemporary Russia. Keywords: religiosity region; cultural «branding»; secularization; identity policy. Предметом данной статьи являются социальные функции постсоветской религиозности в аспекте её использования для придания узнаваемого облика региону в общем контексте «политики идентичности» типичного «православного» региона России – Республики Мордовия. Данная республика служит примером того, как помощь органов власти республики в создании и реконструкции религиозных объектов, как материальных (здания храмов и монастырей), так и символических (канонизация святых), служит целям создания узнаваемых и позитивных образов региона, служащих как для консолидации его полиэтнического населения и создания общей идентичности, так и в репутационных целях, в расчете на возможных деловых партнеров и лоббистов (региональный брендинг). Основы данной политики были заложены в конце 90-х гг. XX в., на которые приходится канонизацию новых местночтимых святых – преподобного Феодора Санаксарского и праведного Филарета (1999 г.), а также принципиальное решение вопроса о канонизации в лике местночтимых святых адмирала Российского флота Ф. Ф. Ушакова. Нас интересуют сущность и социальные последствия такой политики идентичности в контексте дискуссии о секуляризации/десекуляризации в современном российском обществе, учитывая высказываемые в её процессе полярные оценки религиозной ситуации в России – от «лаборатории постсекуляризма» до «пострелигиозного» или «безрелигиозного» общества. Религиозная ситуация в Мордовии позволяет рассмотреть культурно-символические и идентификационные функции религиозных организаций во взаимодействии с их остальными функциями в контексте актуальных в свете проблемы направленности основного вектора секулярных/постекулярных тенденций взаимоотношений этих организаций с верующими, с одной стороны, и органами власти – с другой. В регионе, где более 90% населения составляют русские и мордва, традиционно исповедующие православное христианство, а доля татар и представителей других этнических групп, придерживающихся ислама суннитского вероисповедания, составляет чуть более 5%, основной религиозной составляющей историко-культурного образа территории вполне предсказуемо становятся православные религиозные объекты, - церкви и монастыри, которым посвящается ряд выпускаемых в республике книг, фотоальбомов, буклетов, а также отводится значительное место в путеводителях по достопримечательностям Мордовии, отдельным городам, районам и епархиям. Лучше всего представлены в информационном пространстве республики православные монастыри, из шести у которых – Рождество-Богородичного Санаксарского, Иоанно-Богословского Макаровского, Свято-Преображенского и Свято-Троицкого мужского, а также Свято-Варсонофиевского и Свято-Троицкого женского монастырей [1], – есть собственные интернет-сайты. Содержание и содержание этих сайтов во много аналогичны корпоративным сайтам и содержат информацию об истории, местоположении, современном облике, основных святынях, руководстве монастырей, возможностях организации паломнических поездок и экскурсий по территории монастыря, а также информацию о заказе треб и счета для жертвователей. В качестве объектов для паломников или религиозных туристов они, безусловно, способствуют созданию особого узнаваемого историко-культурного образа Мордовии. Однако рутинизированные культовые практики как паломников, так и администрации монастырей, как показывает наблюдение, чаще всего с этой историко-культурной составляющей не связаны. Примером поляризации региональной политики в области «брендинга» и повседневными практиками служит культ Св. праведного воина Феодора Ушакова, канонизированного в 2001 г., в Мордовской митрополии. Построенный и освященный в 2006 г. в его честь Свято-Феодоровский кафедральный собор в г. Саранске, в архитектурный ансамбль которого входит Соборная площадь и памятник адмиралу, стал одним из самых известных и тиражируемых образов Мордовии и г. Саранска в многочисленной номенклатуре печатной и сувенирной продукции туристического и краеведческого назначения, а также на интернет-сайтах, например, сайте Саранской епархии (sarep.ru). Однако в Санаксарском монастыре, расположенном неподалёку от г. Темникова и входящем в Темниковскую и Краснослободскую епархию в составе той же Саранской и Мордовской митрополии, где останки адмирала были извлечены из могилы и перенесены в кафедральный собор в качестве мощей, не меньшее внимание уделяется культу ныне покойного архимандрита монастыря о. Иеронима, народное почитание могилы которого, включая письменные обращения верующих, всячески поощряется администрацией монастыря, планирующей в перспективе постройку часовни в его честь и возможную канонизацию. В то же время реконструкция часовни, построенной в XIX в. в честь Ф.Ф. Ушакова, не планируется, а его могила во дворе монастыря, находилась летом 2014 г. в полуразрушенном состоянии, лишенная ограды и бюста, сооружённых на ней в советскую эпоху, когда она получила статус объекта культурно-исторического наследия. В данном случае следовало ожидать сохранения этих объектов, имеющих не только государственно-патриотическую, но и корпоративную историческую ценность для самого монастыря, сохранившиеся исторические здания которого были построены XVIII – XIX вв. на пожертвования местной дворянской семьи Ушаковых, из которой происходили и сам адмирал, и его дядя – старец Феодор Санксарский. Тем не менее на практике в Санаксарском монастыре приоритет отдаётся культу о. Иеронима, который уже пользуется среди местных верующих славой чудотворца и целителя. Несколько отличный пример приспособления историко-культурного наследия к нуждам верующих и религиозных организаций на территории Мордовии демонстрирует Иоанно-Богословский Макаровский мужской монастырь, созданный в 1994 г. на территории дворянской усадьбы, служившей до 1917 г. резиденцией семье дворян Саранского уезда Полянских и включавшей несколько ломовых церквей и богадельню, также находившихся в частной собственности и до момента основания монастыря никогда не принадлежавших церкви. В результате передачи исторического усадебного комплекса Саранской и Мордовской епархии прекратил своё существование республиканский этнографический музей под открытым небом, а епархия получила паломнический центр, который затем приобрёл известность не только благодаря удобному местоположению в 1,5 км от г. Саранска, но и благодаря деятельности старца Феофана, известного в качестве целителя как в Мордовии, так и за её пределами [2]. Эта смена историко-культурных приоритетов на культовые, несмотря на то, что она инициирована «сверху», несомненно, свидетельствует о том, что население республики становится более религиозным. С другой стороны, ответ на вопрос о том, становится ли более религиозным региональный социум как целое, и объединяют ли православные святыни жителей республики в общественной жизни помимо символической репрезентации региона, а также индивидуальной коммуникации со священниками и объектами поклонения, на примере двух наиболее посещаемых монастырей Мордовии, будет скорее отрицательным. Объяснить это несовпадение можно исходя из общей характеристики религиозности в республике, а также особенностей культурной политики светского государства в России – в данном случае на уровне региона. Называя Мордовию типичным православным регионом, мы имеем в виду, что характеристики и динамика православной религиозности в республике могут служить моделью для описания общероссийских тенденций. При этом хронологическими точками отсчета могут служить данные массового опроса НИИ регионологии при Мордовском государственном университете им. Н.П. Огарёва в 1999 г. (n=2500), в котором блок вопросов о религиозности был разработан с участием автора этой статьи, а доля верующих среди респондентов составила 69,9%, в том числе 13,9% практикующих верующих («вариант ответа «я верующий, стараюсь соблюдать религиозные обряды и обычаи») и 56% не соблюдающих религиозные обряды и обычаи [3]. Сравнение с данными другого массового опроса, предпринятого в 2009 г. в рамках другого нашего научно-исследовательского проекта «Религиозность и этничность в Республике Мордовия» при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (грант РГНФ 09-03-23306 а/в) на базе филиала ВЦИОМ по Приволжскому федеральному округу по репрезентативной квотно-территориальной выборке (n=1000, доверительная вероятность результатов – 95%), демонстрирует впечатляющий количественный прирост доли верующих во всех поколенческих группах до 90,3% респондентов (без учета «колеблющихся» между религией и неверием) при очень слабой конфессиональной вовлеченности представителей основных «традиционных» религий: так, среди православных верующих доля респондентов, посещавших богослужения, составляла 6,4%, среди мусульман – 8,2%. Обобщая данные опроса по всем измерениям религиозного поведения верующих, предложенных с целью расчета «индекса воцерковленности» В.Ф. Чесноковой, мы сделали вывод о том, что доля конфессиональных («полностью воцерковленных», «религиозных») верующих, достигших пятой позиции по какой-либо из шкал (либо четвертой по шкале исповеди и причащения) среди православных в республике составляет 8,3%. Полученные данные в целом соответствуют теории секуляризации, включая характеристику этого процесса у П. Бергера как «демонополизации» религиозных верований, ранее поддержанных государством и «поляризации» между общественными и частными аспектами религиозности, предполагающего сокращение до минимума общественных функций религии и её приватизации, сущность которой заключаются в том, что «ценности частной религиозности не играют роли в контексте институтов, выходящих за рамки частной жизни… Такая изоляция религии внутри сферы частной жизни полностью «функциональна» для поддержания высокорационализованного устройства современных экономических и политических институтов», вследствие чего «религия выступает теперь как публичная риторика и частная добродетель. Иначе говоря, там, где религия предстает «общим делом», ей не достает «реальности», а там, где она «реальна», ей не достает «общности». Такое положение представляет собой серьезный разрыв с традиционной задачей религии, которая состояла как раз в установлении общего для всех набора определений действительности, способных служить общим смысловым универсумом для членов данного общества» [4]. Другой стороной процесса секуляризации, наряду со снижением её общественно-политического влияния, становится приспособление религии к роли поставщика индивидуальных «религиозных услуг» в ответ на изменение отношения индивида к религии, даже имевшей ранее статус монополии, как средства решения преимущественно личных вопросов [4]. На эту составляющую «рационализации» религиозного культа ранее обратил внимание М. Вебер, видевший её предпосылку в исходных формах религиозности, имевших, наряду с магическим мышлением и практиками в том смысле, что «рациональный характер, если не в рамках средства-цели, то в соответствии с правилами, установленными опытом» в том смысле, что религиозные и «магические» действия или мышление не выходят из сферы повседневной целенаправленной деятельности, тем более что и цели их преимущественно экономические» [5]. Деградация «публичных» функций религии объясняет редукцию религиозных практик и установок верующих к этим первичным религиозным формам в процессе её приватизации, проявлением которой можно в России считать отмеченное митрополитом Иларионом (Алфеевым) появление и распространение после петровских реформ практики «частных богослужений» и различных обрядовых действий, совершаемых для отдельных лиц [6]. То обстоятельство, что рациональные цели повседневных религиозных практик в основном сводятся к просьбам здоровья и жизнеобеспечения членов семьи, обусловливает отмеченную Р. Инглхартом и П. Норрис обратную корреляцию уровня религиозности и осознания «экзистенциальной безопасности» в современных обществах, связанную с уровнем бедности [7]. Этот вывод рассматривается его авторами в качестве доказательства локализации современной религиозности преимущественно на микроуровне, не противоречащей основным положениям теории секуляризации, так как для современных обществ, за редким исключением, остаётся актуальным такой аспект секуляризации, отмеченный Б. Уилсоном, как «сдвиг локуса принятия социально значимых решений от элит, претендующих на особый доступ к волеизъявлениям сверхъестественных сил, к элитам, легитимирующим свою власть при помощи референции к другим основам в области политики, экономики, знания и иных социальных институтов, что, в свою очередь, предполагает приватизацию религии» [8]. Альтернативный «постекулярный тезис», развиваемый с 90-х гг. XX в. П. Бергером, Х. Казановой, Ю. Хабермасом и рядом других зарубежных и отечественных религиоведов, отталкиваясь от идеи отсутствия в постсовременном обществе единого «метанарратива», включая секуляризм, в ситуации постмодерна, в отличие от классического модерна, постулирует возвращение религии в публичное пространство и постепенное расширение её социальных функций. Началом социологической операционализации понятия «постекулярности», с нашей точки зрения, можно считать выделение М. Розати двух направлений в исследовании десекуляризации, предполагающее разграничение социально-политического аспекта деприватизации религии, с одной стороны, и группоообразующего, с другой, а именно способности религиозных верований и практик «порождать социальную стабильность, а с другой – выражать конкретную коллективную идентичность» [9]. Проверка гипотез о наличии «постекулярных» тенденций в региональном социуме, следовательно, должна основываться на сборе и интерпретации данных, которые могли бы иметь отношение к двум вышеуказанным тенденциям. В ходе работы над научно-исследовательским проектом «Социальные факторы межэтнического и межконфессионального согласия в полиэтническом регионе» (проект в рамках ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2012-2013 годы, соглашение 8004 Минобрнауки РФ с Российской правовой академией Минюста РФ) нами был предпринят массовый социологический опрос в Республике Мордовия на базе филиала ВЦИОМ по Приволжскому федеральному округу по квотно-территориальной репрезентативной выборке (объем выборки – 1000 респондентов), который показал, что верующими считают себя 93%, неверующими – 4,4% опрошенных, в том числе 3,7% мордвы и 4,4% русских. 1,7% респондентов считают себя верующими, но ни к какой конкретно религии себя не относят, столько же выбрали вариант «к религии отношусь безразлично», а 0,7% колеблются между верой и неверием. Таким образом, уровень религиозности населения в республике является стабильно высоким. Наибольшее количество последователей имеют две конфессии – Русская православная церковь (Московский патриархат) и ислам. Доля православных верующих в составе респондентов составляет 86,4%, в том числе 90,8% среди мордвы и 90,1% среди русских, мусульман – 4,4% респондентов, что соответствует количеству опрошенных татар. Кроме того, в выборочную совокупность попали 3 представителя протестантских деноминаций, зарегистрированных в республике и 1 язычник (русский по национальности). В основном респонденты относят себя к тому или иному вероисповеданию на основе культурной самоидентификации: к православным отнесли себя более 90% опрошенных русских и мордвы, к мусульманам – 80% татар (однако 8,9% опрошенных татар считают себя православными, а 3 респондента мордовской национальности (0,9%) и 4 русских (0,7%) – мусульманами. В целом следует отметить, что доля православных в Мордовии больше, а неверующих – меньше, чем в среднем по России: так, во всероссийском опросе, проведённого Аналитическим центром имени Ю. Левады в ноябре 2013 г., в России в этот период было выявлено 68% православных, 7% мусульман, около 3% представителей других конфессий и 19% неверующих [10], что в целом соответствует выводу о более высоком уровне религиозности в более бедных сообществах, т.к. по данным всех постсоветских статистических обследований Мордовия традиционно входит в нижний дециль российских регионов по уровню доходов на душу населения. Этот вывод подтверждается и более высоким уровнем религиозности в сельской местности, где из-за низких даже по региональным меркам доходов и «оптимизации» социальной инфраструктуры уровень «экзистенциальной безопасности» существенно ниже, чем в городе: если среди городского населения, составляющего 62,4% респондентов, к православным себя отнесли 83,3% респондентов, а к мусульманам – 5,4%, то в селе соответственно 91,7% и 2,7%; кроме того, в сельской местности на 10 процентных пунктов больше доля респондентов, утверждающих, что религия играет «очень важную» (24,9% в селе и 20,2% в городе) или «довольно важную» (40,6% в селе и 33,7% в городе) роль в их жизни. Наличие потенциала социального влияния религии можно констатировать, исходя из оценок самих респондентов, большинство из которых считает, что религия в их жизни играет «очень важную» (22,0% респондентов, в том числе 23,6% православных и 29,5% мусульман) или «довольно важную» (36,3%, включая 39,7% православных респондентов и 34,1% мусульман) роль, в то время как лишь 24,2% опрошенных (24,7% православных и 25,0% мусульман) характеризует эту роль как «не слишком важную», а 16,5%, включая 10,9% православных и 11,4% мусульман) считает, что она не играет в их жизни никакой роли. При этом доля верующих, участвующих в каких-либо мероприятиях религиозных общин, кроме посещения богослужений, была в городе, наоборот, на порядок выше (34,0% в сравнении с 5,1% в сельской местности), что можно объяснить отчасти большей доступностью религиозных учреждений, а отчасти – большей социальной активностью городского населения, а посещаемость храмов оставалась на примерно одинаково низком уровне. Как видно из представленных данных, доля верующих, посещающих церковь или другие культовые учреждения раз в месяц и чаще, по-прежнему, как и в 2009 г., составляла менее 10%. Большая часть респондентов бывала в храме либо 1-2 раза в год (28,7%, среди православных, очевидно, на Пасху и Рождество), либо несколько чаще, но не каждый месяц (35,6%): Таблица 1 Распределение ответов на вопрос: «Как часто Вы обычно посещаете церковь (мечеть, молитвенное собрание единоверцев)?» в зависимости от места жительства респондентов, 2013 г. (n=1000) Table 1 Distribution of answers to the question: «How often do you usually attend a church a (mosque, a religious meeting)?» depending on the place of residence of the respondents, 2013 (n=1000) [table] Варианты ответов Город Село В среднем по массиву Практически никогда не был(а) 13,2 9,9 11,9 Реже одного раза в год 15,4 19,3 16,9 Один-два раза в год 29,5 27,3 28,7 Несколько раз в год, но реже, чем один раз в месяц 31,6 35,6 33,1 Один раз в месяц и чаще 9,1 7,5 8,5 Респондент затрудняется или отказывается ответить на вопрос 1,1 0,5 0,9 [/table] Среди респондентов, относящих себя к православным и мусульманам, доля посещающих храм раз в месяц и чаще, оказалась почти одинаковой – 9,2%и 9,3% соответственно, что не позволяет говорить о сложившейся социальной связи остальных с какой-либо местной религиозной общиной. В то же время можно констатировать, что декларация принадлежности к той или иной «традиционной религии» рассматривается в республике как социально желательная: в данном случае респонденты следуют примеру политиков и бизнесменов, сотрудничающих со священнослужителями этих конфессий, демонстрирующих свою религиозность, способствующих строительству храмов путем предоставления строительных площадок, организации сбора пожертвований или прямого спонсирования. В исследовании также ставилась задача изучения влияния религиозных ценностей и установок на сознание и социальное поведение верующих, в связи чем в опросе была предпринята попытка определить границы религиозных сообществ, исходя из оценок самих верующих, которым был задан вопрос, кого они могут отнести к числу последователей собственной религии. Как выяснилось, в сознании верующих преобладают критерии, основанные на самоидентификации (варианты ответов «Всех, кто сам себя считает последователем этой религии и верит в Бога, который отвечает на молитвы, независимо от участия в религиозных обрядах» (24,3% опрошенных православных и 20,5% мусульман) и «Всех, кто сам себя считает последователем этой религии» (14,8% респондентов, относящих себя к православным и 16% мусульман) или самоидентификации с определённой религией при условии соблюдения отдельных, наиболее важных (по индивидуальному выбору) религиозных обрядов (33,6% православных и 34,1% мусульман). Около 40% опрошенных верующих настаивает на соблюдении всех религиозных предписаний под руководством священнослужителя (в том числе 26,4% православных и 27,1% мусульман) либо регулярном посещении богослужения (11,3% православных и 13,6% мусульман). Позиция верующих в этом вопросе практически не зависела от частоты посещения богослужений самими респондентами, за исключением наименее воцерковленных категорий, среди которых в общей сложности 26,4% указывали на необходимость регулярного посещения богослужений (7,4% или выполнения всех религиозных предписаний под руководством священнослужителя (19,4%), однако зависела от субъективной значимости роли религии в жизни респондента: среди респондентов, которые утверждали, что религия играет очень важную роль в их жизни, настаивали на принадлежности «истинного верующего» к определенному приходу 29,0%, а на посещении богослужения не реже раза в месяц – 11,5%, среди тех, кто оценил роль религии в своей жизни как «довольно важную» - соответственно 29,2% и 14,2%, а среди тех, кто полагал, что религия не играет никакой роли в их жизни – соответственно 17,9% и 4,1%. Другие данные опроса демонстрируют корреляцию между высокой субъективной оценкой значимостью религии и посещаемостью храмов, в то время как прямой зависимости между посещаемостью и субъективной значимостью религии не прослеживается, например, среди верующих, посещающих храм раз в месяц и чаще, 22,2% оценивают роль религии в своей жизни как «очень важную» и 33,3% - как «довольно важную», в то время как среди посещающих храм несколько раз в год эти цифры соответственно составляют 25,5% и 46,4%, что, на наш взгляд, говорит прежде всего о склонности респондентов из последней категории давать социально желательные ответы. Таким образом, частота посещения богослужений зависит прежде всего от индивидуальной мотивации. Рис. 1. Распределение ответов на вопрос: «Как часто Вы обычно посещаете церковь (мечеть, молитвенное собрание единоверцев)?» в зависимости от субъективной значимости религии в жизни респондента, % (n=1000) Fig.1. Distribution of answers to the question: «How often do you usually attend a church a (mosque, a religious meeting)?» depending on the perception-based significance of religion in the respondent’s life, % (n=1000) Среди респондентов наблюдается также прирост религиозной активности в более старших группах по сравнению с молодежью (так, среди респондентов в возрасте от 18 до 29 лет несколько раз в год, но реже, чем один раз в месяц посещают храм 28,5% респондентов и раз в месяц и чаще – 4,8%, от 30 до 44 лет – соответственно 35,0%, и 9,3%, 45 и старше – 34,2% и 9,8%), который можно объяснить большей уязвимостью этих социальных категорий. Среди верующих, посещающих храм несколько раз в год, люди старше 44 лет, составляют 54,2%, раз в месяц и чаще – 60%. Этому приросту соответствует не столь значительный рост доли верующих, оценивающих роль религии в своей жизни как «очень важную» (с 17,9% в возрасте до 30 лет до 20,8% – от 30 до 45 лет и 24,3% в более старшем возрасте) при снижении доли оценок этой роли как «довольно важной» (до 32,7% – в старших возрастных группах, чья социализации пришлась на советский период в сравнении с 39,7% – у молодёжи до 30 лет и 40,8% – у респондентов в возрасте 30-44 лет). Кроме того, среди верующих, посещающих храм несколько раз в год, значительно больше женщин (64,5%), чем мужчин, а среди респондентов, которые бывают в храме раз в месяц и чаще, она составляет уже 80%, что придаёт этим группам ярко выраженную гендерную асимметрию и, на наш взгляд, опровергает предположение о формировании социальных общностей с особой макроидентичностью на базе религиозных практик. Можно также отметить, что среди женщин на 10 процентных пунктов больше доля респондентов, которые отводят религии очень важную (27,4%) или довольно важную (40,7%) по сравнению с мужчинами, среди которых эти доли составляет соответственно 15,4% и 31,1%, а доля женщин, в жизни которых религия «не играет никакой роли», по их самооценке (9,4%), почти в три раза меньше доли мужчин, которые дали такой же ответ (25,1%). Таким образом, в целом данные опроса подтверждают гипотезу Р. Инглхарта и П. Норрис о дефиците «экзистенциальной безопасности» как факторе, обусловливающем различия в уровне религиозности в современном обществе, демонстрируя эти различия и на уровне внутрирегиональных различий, свидетельствующих о том, что обращаться к религии в большей степени склонны представители относительно низкоресурсных и социально уязвимых категорий. Социальные установки респондентов в отношении роли и функций религии в обществе в целом характеризуются некоторой размытостью: очевидно, жители республики обычно не задумываются над соответствующими проблемами. На вопрос: «Должны ли, по Вашему мнению, Русская православная церковь и другие традиционные религии оказывать влияние на принятие государственных, политических решений?» больше половины респондентов, считающих себя православными, ответила «определённо, да» (27,7%) или «скорее, да» (27,9%), среди опрошенных мусульман соответственно 31,8% ответили «да» и 18,2% - «скорее, да». В данном случае субъективная значимость религии в жизни респондентов коррелировала с их лояльностью по отношению традиционным конфессиям как референтным для респондентов группам: среди оценивших роль религии в своей жизни как очень важную ответы «определённо, да» или «скорее, да» дали 68,5%, «довольно важную» – 56,9%, «не слишком важную» – 43,6%, а среди респондентов, считавших, что религия не играет в их жизни никакой роли – всего 34,7%. Доля респондентов, выбравших ответы «определённо, нет» или «скорее, нет» увеличивалась в обратной пропорции с 25,5% среди респондентов, оценивших роль религии в своей жизни как очень важную, до 61,6% среди респондентов, считавших, что религия не играет в их жизни никакой роли: Таблица 2 Распределение ответов на вопрос: «Должны ли, по Вашему мнению, Русская православная церковь и другие традиционные религии оказывать влияние на принятие государственных, политических решений?» в зависимости от субъективной значимости религии в жизни респондента, % (n=1000) Table 2 Distribution of answers to the question: «In your opinion, must the Russian Orthodox Church and other traditional religions influence the governmental and political decision-making?» depending on the perception-based significance of religion in the respondent’s life, % (n=1000) [table] [/td][td]Очень важную Довольно важную Не слишком важную Не играет никакой роли В среднем по массиву Определенно, да 44,3 25,4 16,6 21,3 26,7 Скорее, да 24,2 31,5 27,0 13,4 25,6 Скорее, нет 13,2 26,5 33,2 26,8 25,0 Определенно, нет 12,3 13,5 19,1 34,8 18,1 Респондент затрудняется или отказывается ответить на вопрос 5,9 3,0 4,1 3,7 4,5 [/table] В ответ на вопрос: «На Ваш взгляд, допустима ли в нашей стране публичная критика деятельности и образа жизни священнослужителей и религиозных лидеров?» 35,7% ответили «допустима, если она не содержит клеветы и призывов к насилию», столько же (35,8%) считали, что такая критика оскорбляет чувства верующих и потому недопустима, а 24,9% сочли такую критику допустимой в любой форме. Доля тех, кто считал такую критику недопустимой, больше всего среди тех респондентов, которые отводили религии важную (41%) или «довольно важную» роль (37%), в то время как доля тех, кто считал эту критику допустимой в любой форме (33,9%) была выше среди респондентов, которые считали, что в их жизни религия не играет никакой роли; однако большинство респондентов различных религиозных убеждений всё же считали её допустимой в той или иной форме, очевидно, разделяя проблемы оскорбления чувств верующих и их отношения к религиозным лидерам. Ответ на вопрос о том, насколько большое влияние на общественную жизнь оказывают в стране религиозные организации, также находится в рамках ценностей светского государства: 45,8% респондентов, включая 47,4% православных и 47,7% мусульман) утверждали, что они оказывают столько влияния, сколько необходимо, а треть считала это влияние слишком большим (16,9%, в том числе 16,4% православных и 20,5% мусульман) или «немного больше, чем необходимо» (16,3%, включая 15,2% православных и 15,9% мусульман). Соответственно оценили это влияние как «немного меньшее, чем необходимо» 11% православных и 6,8% мусульман, вариант ответа «слишком мало» выбрали 5,6% православных и 2,3% мусульман. В некоторых случаях можно говорить о внутренней согласованности установок респондентов, оценивающих роль религии в своей жизни как в той или иной степени важную, с их мнением по некоторым вопросам, причем мнение религиозных лидеров или сообществ не оказывают на респондентов сколько-нибудь заметного влияния, а сама эта категория не образует реальной группы. Можно говорить о существовании «нуклеарной группы» верующих, состоящей из респондентов, которые оценивают роль религии в своей жизни как «очень важную» или «довольно важную» и при этом посещают храм или молитвенное собрание не реже раза в месяц, но доля этой группы среди всего массива опрошенных составляет 8,1% от общего количества респондентов, которые относят себя к верующим. Остальные выступают в роли скорее пассивных индивидуальных потребителей «религиозных услуг», чем реальных членов религиозного сообщества, чья религиозная самоидентификация основывается в большинстве случаев на культурной традиции и является в основном номинальной и символической, не оказывая заметного влияния на их социальные установки. Такая символическая идентичность важна во «внерелигиозных» ситуациях, в качестве социального маркера, но в повседневных взаимодействиях со «своими» религиозными объединениями респонденты руководствуются в большей степени индивидуальными запросами, чем потребностью в принадлежности к сообществу. Очевидно, функция формирования региональной идентичности, которую выполняют по крайней мере православные религиозные объекты в Мордовии, является продуктом культурной политики светского государства и в данном случае не подтверждает предположения о деприватизации религии. Общую оценку социальных условий и последствий взаимодействия автор в республике данной статьи получил из глубинных интервью с представителями власти, мусульманского духовенства и провластными экспертами в рамках реализации научно-исследовательского проекта «Татары в регионах Российской Федерации: религиозное возрождение и проблемы идентичности. Этносоциологическое исследование современной ситуации» Института истории Академии наук Республики Татарстан в 2014 г. С точки зрения этих агентов региональной религиозной политики, основные функции религии прежде всего в поддержании нравственности и сохранении культурных ценностей, которые могли бы служить основой социального взаимодействия: «Религия, с моей точки зрения, даёт культуру прежде всего, культурную традицию, которая возрождается, пытается развиваться в современных условиях. Я считаю, это надо только приветствовать – и на бытовом уровне, и на интеллектуальном, и на каком угодно… Неотъемлемой частью культуры любого этноса является его приверженность, или приверженность большинства, его религии». Другой эксперт в статусе государственного служащего отметил, что, на его взгляд, каждая конкретная «культура религии» среди «осевых религий» России и Республики Мордовия включает в себя общечеловеческие ценности, в то же время адаптированные к местным условиям толерантного межкультурного взаимодействия: «Религия даёт сегодня людям убеждение в правоте тех или иных действий. Да, это первое, наверное, нравственность, второе – патриотизм. Или первое - патриотизм, второе – нравственность. То есть должны быть постулаты, которые позволяют человеку идти по жизни с определёнными ценностями. Кто-то хочет сказать, что это общечеловеческие ценности, но эти ценности все прописаны в наших религиях, осевых религиях Российской Федерации и Республики Мордовия». Рассматривая вопрос: «Что первично – государство или религия?» в инструментальной плоскости и с государственнических позиций: «Настал период, когда мы должны осмыслить, что есть религия, является ли это элементом воспитания нашего народа. Если мы считаем, что эта религия, эти религии являются таковыми, то присутствие религиозных деятелей на государственных мероприятиях говорит о единении органов власти с духовенством, то есть в таком ключе – это вопрос предыдущего плана, что есть религия в государстве? Или это институт, который где-то отвлеченно находится в стороне и формирует кого-то непонятно для кого, или это всё-таки это институт, который формирует в человеке вот эти нравственные, патриотические убеждения, которые необходимы государству, или институт, который мы называем государством, в котором мы все вместе с Вами проживаем», он поставил условием такого взаимодействия, чтобы «Религия не стала доминантой в отношении к Конституции». В опросе также выяснилось, что, по мнению самих религиозных лидеров, религиозный нейтралитет органов власти позволяет им выполнять посреднические функции, модерируя отношения между конкурирующими в республике ДУМ и помогая им в некоторых случаях найти общий язык. Само участие религиозных организаций в публичных дискуссиях и артикуляция ими своей позиции по тому или иному социально значимому вопросу становится возможной благодаря созданию светским государством «дискуссионной площадки» на нейтральной территории. В свою очередь, правительство республики обращается к ним за помощью в организации благотворительных акций: в качестве примера межконфессионального сотрудничества несколько экспертов приводили недавний совместный сбор пожертвований для беженцев из Украины с помощью православного и мусульманского духовенства. Эти явления напоминают институциональные формы сотрудничества британского правительства и многочисленных конкурирующих религиозных организаций, выступающих в качестве «публичных религий» наряду с формально признанными «национальными» Церковью Англии и Церковью Шотландии, описанные Дж. Бекфордом, который, анализируя их, доказывает, что рост влияния религии в британском случае объясняется главным образом вмешательством государства в сферу деятельности организаций гражданского общества с целью переложить на них отдельные функции «государства всеобщего благосостояния». Такое вмешательство представляет собой, по мнению Бекфорда, одну из форм «управления различиями» в рамках политики мультикультурализма и заключается, с одной стороны, в признании религиозных организаций в качестве «сообществ верующих», а с другой – в приглашении их к сотрудничеству в области предотвращения экстремизма, обеспечении гражданской лояльности мигрантских сообществ, социальной помощи, проведении межконфессиональных совещаний и круглых столов и т.д. [11] Сравнивая эти примеры с данными наших региональных исследований, можно заключить, что данном случае речь идёт о сходных функциях партнёрства, условием которого являются инструментализация и культурализация религии государством в секулярном контексте. Наиболее откровенный случай культурализации религии в Республике Мордовия виден на примере институционализация традиционных эрзянских обрядовых праздников – озксов, – попытки возрождения которых в их изначальных религиозных формах были предприняты активистами движения за признание мордвы-эрзи особой нацией-этносом в 90-е гг. Придав в 2004 г. озксам статус республиканских государственных праздников наряду с днём славянской письменности и культуры, мокша-мордовским фольклорным фестивалем и сабантуем, власти получили возможность контролировать их организацию и проведение. Дискурсы и действия лиц, ответственных за формирование и проведение государственной политики в отношении религиозных организаций, также свидетельствуют, на наш взгляд, о том, что культурализация религии составляет основу этой политики по отношению ко всем религиозным направлениям. «Культура религии» или «религиозная культура» в данном случае представляет собой конструкт, опосредующий взаимоотношения между институтом религии и светским государством и обозначающий функциональные аспекты религии, используемые в целях государства и по его инициативе, в том числе вклад в формирование узнаваемых образов региона. Так, наряду с 14 монастырями, 19 православными церквями, упомянутыми в категории «религиозные памятники истории и культуры», в путеводителе «Республика Мордовия» 2014 г. издания упомянуты также 5 мечетей в статусе памятников истории и культуры, а разделу «Религиозные объекты» предшествуют краткая историческая справка «Мордовские боги», посвящённая полностью вытесненному в результате христианизации мордовскому язычеству, наряду с фотографией древнего священного дуба в одном из районов республики, с многочисленными современными повязками и записками «на счастье», а также раздел «Календарь основных событий», в котором упомянуты, наряду с другими республиканскими культурными мероприятиями, озксы [1]. Содержание справочника отражает как состав верующих в республике, так и особенности республиканской культурной политики. Можно утверждать, что «политика идентичности» в остальных российских регионах не менее секулярна, чем в Мордовии или большинстве других республик в составе Российской Федерации, однако специфика республик заключается в чётко артикуляции поддержки культурного многообразия, очевидным условием которой в постсоветских условиях становится религиозный нейтралитет государства. Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта «Конструирование социального статуса и имиджа региональных социумов республик в составе Российской Федерации на примере республик Марий Эл, Мордовия и Удмуртской республики» (грант РГНФ 13-13-13006 а(р) Acknowledgements: The study was supported by the Russian Humanitarian Scientific Fund within the framework of the research project «The Construction of Social Status and Image of Regional Societies of the Republics of the Russian Federation on the Example of the Republics of Mari El, Mordovia and Udmurtia» (RHSF grant 13-13-13006 а(р). Литература 1. Республика Мордовия: Справочник-путеводитель Саранск: Издательство Мордовского университета, 2014. 112 c. 2. Старец Феофан: «Сей же род изгоняется только молитвой и постом» (Мф. 17,21) // Иоанно-Богословский мужской монастырь – 2012 год. URL: http://www.makarovsky-monastery.ru/576.html (дата обращения: 01.08.2014). 3. Факторы и механизмы гармонизации социальных отношений в Республике Мордовия: моногр. Науч. ред. А.И. Сухарев; отв. за выпуск О.А. Богатова; Науч. центр соц.-экон. мониторинга Республики Мордовия. Саранск, 2009. С. 48. 4. Бергер П. Религия и проблема убедительности // Неприкосновенный запас. 2003. № 6(32). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2003/6/berger.html (дата обращения: 01.08.2014) 5. Вебер М. Социология религии (типы религиозных сообществ) // Избранное. Образ общества.: Пер. с нем. М.: Юрист, 1994. С. 78-308. 6. Иларион (Алфеев), митр. Обряды православной церкви / Митрополит Иларион (Алфеев). М.: Эксмо, Издательство Московской патриархии Русской Православной церкви, 2012. С. 215. 7. Опалев С. Критика теории секуляризации в теории рационального выбора // Религиоведческие исследования. 2010. № 3-4. С. 170-189. 8. Wilson B. Secularization: The Inherited Model // The Sacred in a Secular Age: Toward Revision in the Scientific Study of Religion / Phillip E. Hammond (ed.). London, England: University of California Press, Ltd, 1985. P. 12. 9. Розати М. Постсекулярные современности: социологическое прочтение // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2014. №1. (32). С. 272-293. 10. Левада-Центр. Россияне о религии. URL: http://www.levada.ru/print/24-12-2013/rossiyane-o-religii (дата обращения: 01.02.2014). 11. Beckford J.A. The Return of Public Religion? A Critical Assessment of a Popular Claim // Nordic Journal of Religion and Society. 2010. № 23 (2). P. 128. References: 1. The Republic of Mordovia Guidebook. Saransk: Izdatel’stvo Mordovskogo Universiteta, 2014. 112 p. 2. The Elder Feofan: «But this kind does not go out except by prayer and fasting» (Matt. 17, 21) // Ioanno-Bogoslovskiy muzhskoy monastyr – 2012. URL: http://www.makarovsky-monastery.ru/576.html (date of access: August 1, 2014). 3. Sukharev A.I., Bogatova O.A. The Factors and Mechanisms of Harmonizing Social Relations in the Republic of Mordovia. Saransk, 2009. P. 48. 4. Berger P. Religion and the Problem of Persuasion // Neprikosnovenniy zapas. 2003. № 6 (32). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2003/6/berger.html (date of access: August 1, 2014). 5. Veber M. Sociology of Religion (The Types of Religious Communities) // M. Veber. Izbrannoye. Obraz obshestva. Moscow: Yurist, 1994. Pp. 78-308. 6. Metropolitan Ilarion (Alfeev). The Rituals of the Russian Orthodox Church. Moscow: Eksmo, Izdatel’stvo Moskovskoy Patriapchii Russkoy Pravoslavnoy Tserkvi, 2012. P. 215. 7. Stepan A. Opalev. Secularization Theory Critics in the Rational Choice Theory // Researches in Religious Studies. 2010. № 3-4. P. 170-189. 8. Wilson B. Secularization: The Inherited Model // The Sacred in a Secular Age: Toward Revision in the Scientific Study of Religion / Phillip E. Hammond (ed.). London, England: University of California Press, Ltd, 1985. P. 12. 9. Massimo Rosati. Postsecular Modernities: A Sociological Reading // State, Religion and Church. 2014. №1. (32). P. 272-293. 10. Levada-Center. The Russians about Religion. URL: http://www.levada.ru/print/24-12-2013/rossiyane-o-religii (date of access: February 1, 2014). 11. Beckford J.A. The Return of Public Religion? A Critical Assessment of a Popular Claim // Nordic Journal of Religion and Society. 2010. № 23 (2). P. 128. СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ Богатова Ольга Анатольевна, доктор социологических наук, профессор НИУ «Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарёва, ул. Большевистская, 68, Саранск, Республика Мордовия, 430005, Россия Электронный адрес:bogatovaoa@yandex.ru DATA ABOUT THE AUTHOR Bogatova Olga Anatolyevna, Doctor of Sociology, Professor N.P. Ogarev Mordovia State University, 68 Bolshevistskaya St., Saransk, Republic of Mordovia, 430005, Russia E-mail: bogatovaoa@yandex.ru
×

Важная информация